Я резала корень аира и слышала, как за околицей стучат подковы.

Не одна лошадь, не две, судя по ритму, шагах в тридцати друг от друга. Лес отдавал этот звук густо и ровно, и под него я ровно двигала ножом по разделочной колоде. Корень аира светлый, срез белый, крошится под лезвием мелкой стружкой. Руки у меня сегодня держали ритм лучше, чем сердце. Сердце с утра сбилось на том месте, где раньше тянуло вязью, а теперь только тонкая белая полоска шрама. Ни тяги, ни чужого тепла. Свое, тихое, ровное, как вода в котле, когда перестала кипеть.

Стук приблизился, перешел в тропинку и замер у моих ворот.

Тимоша вырос у меня за плечом как из-под земли. Глаза круглые, уши красные.

— Три верховых. Один с белой шапкой.

Белой шапкой у нас звался Брон только когда ехал с официальной грамотой.

Я отложила нож, вытерла руки о холстину и пошла в горницу. На столе лежало все, что я хотела показать совету и что совет хотел бы не увидеть: тетрадь долга дома Ардена, лист о приеме Кати под печатью альфы, тонкая страница обряда истинности с двумя именами за месяц до моей свадьбы, жестянка с четырьмя подписями под лицензией. Марьянин конверт остался в сундуке под половицей, рядом с кольцом и ключом от чужой спальни. Это было мое, и я не собиралась это показывать никому, кроме себя.

— Глеб, — сказала я через сени. — К воротам, не к двери. Я выйду сама.

Он вышел из сеней одетый, как выходил последние дни, в полушубок, застегнутый наглухо, без волчьего воротника. Щека у него была в смоле, он стер ее рукавом на ходу. Я подняла с полки свой ключ и пошла впереди.

У ворот ждали трое.

Брон был пеший, в белой шапке с дубовой веткой, с двумя печатями на груди. Рядом два верховых, один держал свиток, другой поводья чужой лошади. Лошадь была не из стаи, она была под вольницей, и я узнала гнедую с белой отметиной на лбу. Лошадь Дарины Сокол.

— Травница Рейн. Совет стаи прислал меня с проверкой твоего ремесла. По жалобе пяти деревень и трех вдов. По уставу о праве лекаря на граничной земле, статья вторая, пункт о ревизии.

Он знал, что я знала статью. Он знал, что я знала про отсутствие пятой подписи.

— Проходи, — сказала я и отперла калитку.

Брон вошел в сопровождении двух верховых. Глеб остался за калиткой, у столба, на расстоянии вытянутой руки. Не внутри, не снаружи. На границе, как просили.

В горнице Брон сел на лавку, не дожидаясь приглашения, и положил свиток на стол поверх моей тетради.

— Я буду читать по пунктам. При свидетелях. Ты отвечаешь при свидетелях. Любая задержка ответа считается отказом от ремесла.

Я села напротив, положив руки на колени. Под шрамом на запястье было ровно и пусто.

— Читай.

Он читал долго. Жалобы были старые и незнакомые, на чужие имена, на чужие болезни, на лечение, которое я не вела. Я узнавала в них обрывки слухов, которые Вера разносила по стае с того самого пира. Соседка моя, которая родила двойню и которую я не видела в глаза. Вдова из Сосновки, которой я отказала в траве для волчьей болезни, потому что трава была от волчьей болезни. Ребенок с лихорадкой, которого я не брала, потому что лихорадка была привозной.

Брон кончил читать и поднял на меня глаза.

— Отвечай.

— По пункту первому: соседка родила двойню не у меня, а у повитухи Устиньи в Кривом Бору. Спроси Устинью. По пункту второму: вдове Сосновки я отказала по ремеслу, а не по злобе, и записала отказ в своей тетради. По пункту третьему: ребенок с лихорадкой при мне не был, лихорадка была заразной, я бы его не взяла и сегодня. Если у совета есть подписи тех, кто меня звал и кому я отказала, прошу их сюда.

Брон поджал губы.

— Подписей нет. Есть только жалобы.

— Жалобы без подписей это слухи, старейшина. Не ревизия.

Второй верховой, тот, что держал свиток, откашлялся. Это был человек Дарины Сокол, я узнала его по шраму на подбородке.

— По уставу вольницы жалоба без подписи заявителя считается слухом и к ревизии не принимается.

Брон покраснел.

— Здесь не вольница. Здесь граничная земля, она под стаей.

— Она под лицензией. Лицензия выдана вольницей, подтверждена четырьмя подписями и одной печатью, не отозвана. Спор о граничной земле идет в вольном суде, а не в совете стаи. Я подала заявление.

Он положил ладонь на мой свиток.

— Пока заявление не рассмотрено, ты гостья. Гостья платит за постой и уходит, когда скажут.

Глеб за моей спиной сделал полшага. Я подняла руку, не оборачиваясь. Он замер.

Я сняла с пальца кольцо травницы, положила рядом с его ладонью. На кольце была моя печать, знак вольницы, и под ней мелким шрифтом имя мастера, который меня учил. Не стая, не совет, не Брон. Вольница.

— Гостья с ремеслом платит за постой серебром или работой. Я плачу работой. Сегодня после полудня у меня прием. Первая пациентка придет через час. Если совет хочет мне помешать, пусть пришлет третьего верхового и отзовет мою лицензию через вольный суд. Пока этого нет, я на своей земле по своему ремеслу.

Брон посмотрел на мою печать, на мои руки, на шрам на запястье, где была вязь. У него на лице прошло то выражение, которое бывает у людей, когда они понимают, что их обставили не хитростью, а порядком.

— У тебя нет пятой подписи. Лицензия не подтверждена.

— Подпись будет сегодня к вечеру. У меня сидит женщина из деревни Глухово, которую я приняла ночью. Утром она даст подпись. Спроси Олексиху, она принесет тебе бумагу.

Он не стал спрашивать. Он встал, собрал свиток и вышел. У ворот он остановился и обернулся ко мне через плечо.

— Ты не травница, Рейн. Ты бунтовщица. И бунтовщицы долго не живут.

— Долго не живут те, кто подделывает метки. Спроси прежнего реестрового писаря. Он все еще под стражей вольницы.

Брон уехал.

Я постояла у ворот, пока стук копыт не растворился в лесу, потом вернулась в горницу. Глеб стоял у стола, где лежала моя тетрадь, и смотрел на кольцо травницы, которое я там оставила. Я взяла кольцо, надела на палец. Оно село как родное.

— Чай будешь?

Он смотрел на мои руки, на шрам, на кольцо.

— Буду.

Чайник я поставила сама, без спроса. Глеб сел на лавку у стены, а я достала с полки сушеную мяту, бросила щепотку в глиняный горшок, плеснула кипятку. Пар поднялся, обдал мне лицо, и я впервые за утро выдохнула.

— Ты слышал, что он сказал про бунтовщицу.

— Слышал.

— И про то, что подделывают метки.

— Слышал.

Я разлила чай в две чашки, поставила одну перед ним на край стола, другую взяла себе. Глеб посмотрел на чашку, потом на меня. У него было лицо человека, который проснулся в чужом доме и еще не понял, где теперь его место.

— Я не буду просить прощения за Брона. Я не знал, что он давит хлебом. Но я знал, что он давит. Знал и молчал, потому что было удобно. Это мое, не Брона.

Я села напротив, обхватила чашку обеими ладонями. Шрам на запястье побелел, как тонкая нитка под кожей.

— Удобство это тоже долг, Глеб. Я его записываю.

Он опустил глаза. Я пила чай и смотрела, как он сидит. Впервые за шесть лет мне не хотелось его жалеть, и впервые не хотелось ударить. Хотелось, чтобы он допил чай и пошел колоть дрова, потому что дрова мне нужны к вечеру, а у меня вторая пациентка через час.

В дверь постучали. Три ровных удара, как у Олексихи, только мягче. Я встала, пошла в сени, откинула щеколду. На пороге стояла молодая женщина в сером платке, с перевязанной рукой, за спиной мальчик лет шести. Женщина была бледная, под глазами тени, но шла ровно, не шатаясь.

— Травница Рейн? Меня зовут Ульяна из Глухова. Мне сказали, ты принимаешь без записи.

Я посторонилась, впустила ее в горницу. Глеб встал, отодвинулся к стене.

Ульяна села на лавку, размотала повязку. Под ней был рваный шрам от когтей, старый, месяца три, загноившийся на сгибе. Мальчик сел рядом, ухватил мать за здоровое запястье и не отпускал.

— Кто это сделал?

— Муж. Вернулся с охоты пьяный. Я ушла к матери в Глухово, он меня нашел через два дня. Сказал, что я его имущество. Мать умерла в этом году, идти некуда. Олексиха сказала, ты возьмешь.

Я молча резала марлю. Глеб у стены каменел, я видела это боковым зрением. Он знал таких мужей. Он был таким мужем. Не когтями, так словом, не словом, так молчанием.

— Ульяна, мне нужна от тебя подпись. Не за лечение. За то, что я тебя приняла. По уставу о праве лекаря на граничной земле. Подпись простая, имя и деревня, я впишу в реестр лицензии.

Она посмотрела на меня, потом на сына.

— Я грамотная. Дай бумагу.

Я дала ей лист и чернильницу. Она писала медленно, крупными буквами, мальчик диктовал ей по складам. Подпись вышла кривая, но с именем и с Глуховом. Пятая подпись.

Я взяла лист, положила сушиться у печи. Ульяна смотрела на меня, и в глазах у нее было то, что бывает у людей, которые первый раз за долгое время поверили, что их не выгонят.

— Ты останешься у меня. В сенях, на лавке. Мальчик тоже. Лечение две недели, потом поговорим о работе. Мне нужен человек, который умеет доить козу и не боится крови.

Ульяна кивнула. Мальчик прижался к ее боку и впервые за утро улыбнулся, одним углом рта.

Я обернулась к Глебу. Он стоял у стены и смотрел на Ульяну так, будто впервые увидел лицо своей стаи. Не волчье, не охотничье. Человеческое.

— Глеб. Вторая пациентка через час. Мне нужны дрова, вода и чистая марля. Дрова у крыльца, вода из колодца, марля в сундуке на верхней полке. Сделаешь?

Он кивнул. Встал, пошел к двери. На пороге остановился.

— Лада. Подпись Ульяны. Я могу поставить рядом свою печать. Как свидетель. Чтобы совет не смог сказать, что подпись куплена.

Я посмотрела на него. У него была спина человека, который впервые в жизни предложил правильную вещь в правильный момент.

— Поставь. После дров.

Он вышел. Я слышала, как он спустился с крыльца, как звякнула цепь колодца, как топор ударил по чурбаку. Ровно, не торопясь, как человек, который наконец понял, что работает не для чужого глаза, а для чужой жизни.

Ульяна перевязала сына, мальчик уснул у нее на коленях. Я подошла к печи, взяла сушиться лист с пятой подписью и положила его в жестянку поверх остальных. Пять подписей. Лицензия подтверждена. Граничная земля моя.

За стеной Глеб колол дрова, и звук был ровный, и впервые за шесть лет мне не хотелось, чтобы он замолчал.

Степка вошел в горницу, не стукнув. Он встал у двери, переводя взгляд с меня на Глеба за окном, и я видела, что он считает удары топора. Я тоже считала.

— Теть Лад. Там у моста опять конный. Один. Не Брон. Верха не видать, пеший, в плаще.

Я подошла к окну. У калитки, где тропинка упиралась в первую елку, стоял незнакомый мужчина в дорожном плаще с поднятым капюшоном. Он не подходил к воротам, не стучал. Ждал.

— Дрова оставь, — бросила я через окно.

Глеб обернулся, посмотрел на меня, потом на фигуру у моста. Топор он положил на чурбак, вытер руки о полу полушубка и пошел к крыльцу. Я вышла следом, встала на верхней ступеньке. Ульяна с сыном остались в горнице, за закрытой дверью.

Мужчина у моста снял капюшон. Лицо сухое, обветренное, лет пятьдесят. Под плащом простая суконная куртка, на груди маленькая медная бляха с тисненым дубовым листом. Печать вольного реестра.

— Травница Рейн? Я поверенный вольницы по граничным спорам. Зовут Роман. Иду от Дарины Сокол, она дала мне ваш порог.

— О чем спор?

— О вашей лицензии. Совет Ардена прислал в реестр вольницы запрос. Требуют признать подпись Олексихи недействительной, потому что она вдова, не глава хозяйства, и не имеет права ставить знак за деревню. Угрожают остановить зимний подвоз хлеба через Моховую, если реестр не примет их запрос.

Глеб рядом со мной качнулся. Я тоже.

— Роман. Олексиха не подписывалась за деревню. Она подписывалась за себя, как жительница граничной земли и вдова охотника. По уставу о праве лекаря достаточно пяти подписей жителей граничной полосы, без разделения на глав и неглав. Я это знаю, вы это знаете, совет это тоже знает. Им нужна не правда, им нужен повод.

— Верно. Поэтому я здесь. Дарина просила передать вам лично: она готова подтвердить свою подпись перед реестром и при свидетелях. И я, как поверенный вольницы, готов зарегистрировать вашу лицензию сегодня до заката, если вы подадите мне лист с пятью подписями и личной явкой.

Я посмотрела на Глеба. Он стоял бледный, руки висели вдоль тела. Это был его совет. Его старейшины. Его хлеб, которым они давили Моховую.

— Роман. Зайдите в горницу. Я подам вам лист. Но при одном условии. Свидетелем передачи будет Глеб Арден. Не как альфа, не как муж. Как житель граничной полосы, который ставит дрова у моего крыльца.

Роман посмотрел на Глеба, потом на меня. Глеб не шевельнулся.

— Принимается. Ведите.

Мы вошли втроем. Ульяна с сыном сидели на лавке у стены, мальчик прижался к матери и не отпускал ее руку. Я подошла к печи, достала жестянку, вынула все пять листов. Разложила их на столе по порядку, как карты. Дарина Сокол, Степко, Катя Шум, Олексиха, Ульяна. Пять подписей, пять живых имен, пять рук, которые я лечила или кормила.

Роман сел за стол, достал из сумки тяжелую книгу в кожаном переплете с тисненой дубовой веткой. Открыл чистую страницу, обмакнул перо. Записал дату, имя травницы, номер граничной полосы.

— Подписи.

Я подала ему листы по одному. Роман сверял каждую букву, каждую кляксу, каждую деревню. Сверял долго, как человек, который понимает, что эту запись потом будут рвать зубами в совете Ардена. Наконец кивнул.

— Свидетель.

Глеб шагнул к столу. Он не стал доставать печать Ардена, я видела, что он хотел это сделать, но не стал. Вместо этого взял у Романа перо, обмакнул в чернильницу и написал крупными буквами на полях реестра: «Глеб Арден, житель граничной полосы, свидетель передачи пяти подписей». Подпись вышла кривая, потому что он дрожал. Он поставил дату и отдал перо.

Роман закрыл книгу, прижал ладонью. Потом посмотрел на меня.

— Травница Рейн. По уставу вольницы ваша лицензия граничной травницы подтверждена сегодняшним числом. Реестр не подведомственен совету Ардена. Совет может подать жалобу в вольный суд, но до решения суда вы остаетесь лекарем граничной полосы на законном основании.

Я выдохнула. Ульяна у стены тихо всхлипнула, сын обнял ее за шею.

— Спасибо, Роман.

Он встал, собрал сумку. У двери остановился, обернулся.

— Травница. Дарина просила передать. Если совет пойдет на вас через хлеб, Моховая не сдаст. Она сказала: «Ульянина подпись и моя подпись стоят больше, чем их зерно».

Он ушел. Я слышала, как его шаги затихли у моста. Глеб все еще стоял у стола, где сохла чернильная надпись его имени. Он смотрел на свои буквы, и я видела на его лице выражение человека, который только что подписался под чужим правом.

Я подошла к печи, достала с верхней полки жестянку. Положила в нее реестровый лист, закрыла крышку. Там, внутри, теперь лежали пять подписей, одна печать травницы, одна брачная вязь в виде тонкого белого шрама на моем запястье и одна мужская подпись, которая ничего мне не должна.

Я поставила жестянку на полку, подвинула ближе к стене, чтобы Ульяна могла дотянуться, если ночью понадобится вода.

— Глеб. Дрова.

Он вышел. Топор ударил ровно, без злости. Я села на лавку, обхватила руками колени и впервые за этот день подумала, что зима будет долгой, но в этом доме теперь есть кому колоть дрова.

Я услышала, как под окном хрустнула ветка. Встала с лавки, подошла к двери и откинула занавеску. По тропинке от моста шли двое: впереди Вера Северова в серой шубе с поднятым воротником, за ней на полшага Олег Брон с тростью и в сопровождении одного советника, не двух. Собаки не было. Поняли, что с собакой в мой двор им не войти.

Вера остановилась у калитки, не решаясь ступить на чурбак. Брон прошел мимо нее и встал у ворот. Я вышла на крыльцо, вытерла руки о фартук. Топор Глеба ударил у поленницы ровно, но я видела, как он поднял голову и смотрел в сторону ворот.

— Травница Рейн. Совет старейшин признал вашу лицензию граничной травницы незаконной. Подпись вдовы не имеет веса, как вам объясняли.

— Совет старейшин не имеет юрисдикции над реестром вольницы. Поверенный Роман только что это подтвердил печатью.

Брон поднял трость и постучал ею о столб ворот.

— Совет имеет право голоса, потому что вы живете на граничной земле между стаей и вольницей. Пока идет спор, ни одна подпись недействительна.

Я сошла с крыльца. Глеб бросил топор и встал у поленницы, не подходя ближе. Вера смотрела на него так, будто увидела призрака. Я подошла к воротам, встала напротив Брона, между ним и крыльцом.

— Олег Брон. Вы привезли мне вторую бумагу?

Брон чуть дрогнул. Он понял, что я знаю про угрозу хлебом. Вера сжала руки у груди.

— Я привез решение совета. Возврат подписи Олексихи. Иначе Моховая останется без зимнего подвоза. Это не угроза, это порядок.

— Порядок. Это когда старейшина давит на вдову голодом ее деревни.

Я достала из кармана фартука сложенный вчетверо лист, тот самый, что прислал его гонец. Развернула, показала печать дубовой ветки.

— Это ваш лист. Здесь сказано вернуть подпись до полудня или Моховая получит отказ в зимнем подвозе. Я храню его как доказательство того, что вы давите на лекаря через голод деревни.

Брон побагровел. Вера отступила на шаг. Советник за его спиной опустил глаза.

— Это внутренняя переписка совета. Вы не имеете права.

— Я травница граничной полосы. Моя лицензия подтверждена реестром вольницы сегодня. Ваша угроза зафиксирована на бумаге. Если Моховая не получит хлеб, я подам жалобу в вольный суд, и суд увидит, кто давил, кто молчал и кто подписывал. Ульяна даст показания. Олексиха даст показания. Дарина Сокол даст показания.

Я сложила лист и убрала обратно в карман.

— Уезжайте. Пока я не записала в реестр имя человека, который привез мне угрозу лично.

Брон смотрел на меня долго. Он считал: лечебница, пять подписей, лист в кармане, Вера, которая уже прячет глаза, советник, который не хочет быть свидетелем. Счет был не в его пользу.

— Совет вернется.

— Совет пусть вернется. А вы уезжайте.

Он повернулся и пошел к воротам. Вера задержалась на секунду, посмотрела на меня, потом на Глеба у поленницы, потом быстро пошла следом. Я слышала, как захрустели их шаги по насту.

Глеб подобрал топор, посмотрел на меня через двор.

— Лучше бы они не вернулись.

— Вернутся. Им нужна моя подпись под их порядком. Без нее совет не стоит ничего.

Я поднялась на крыльцо и вошла в дом. На столе у окна сидел Степка и держал на коленях кошку Ульяны. Мальчик Ульяны спал на лавке, прижав к груди краюху хлеба.

— Степка. Сбегай к Олексихе. Скажи, чтобы спрятала запас муки в подпол и не отдавала никому. Пусть пришлет ко мне Дарину, если сможет.

Он ссадил кошку, сунул ноги в валенки и выскочил в сени. Я подошла к печке, налила себе остатков чая, отпила. Чай был горький и остывший.

В горницу вошел Глеб. Он не сказал ни слова, только встал у двери, прислонившись к косяку, и смотрел, как я держу чашку обеими руками.

— Теперь совет знает, что ты не одна.

— Я это знала и вчера. Просто вчера у меня не было листа в кармане.

Я поставила чашку на стол и впервые посмотрела на него прямо.

Ночью я проснулась от того, что Катя Шум закричала во сне. Негромко, по-звериному, сквозь стиснутые зубы, и я узнала этот звук: так кричат волчицы, которым снится рука мужа на горле. Я встала, натянула валенки, вышла в сени, где она лежала на лавке под моей шубой. Свеча у меня горела всю ночь с тех пор, как в горнице появился замок. При свече я размотала повязку. Шов ровный, припухлость спала, края стянуты чисто, но под повязкой кожа горела, и я положила ладонь — горячая, влажная, под тонкой коркой живого жара. Это было не воспаление от раны, это была лихорадка от того, что тело помнило и не умело забыть.

Я сварила ей отвар из зверобоя, добавила сушеной мяты из берестяного туеска, дала пить мелкими глотками. Катя смотрела на меня поверх чашки, и в глазах у нее было то самое выражение, какое я видела у себя в зеркале три года назад: я тут в безопасности, но тело мне еще не поверило.

— Тш-ш, — сказала я. — Это дом. Здесь не бьют.

Она кивнула, не споря, и это было хуже любого спора.

Я сидела с ней, пока не отпустило. Потом поднялась и пошла обратно в горницу. В сенях пахло смолой от половиц и тем железным духом, какой остается от мужчины, если он проснулся и стоит за стеной, не дыша. Глеб не спал. Я слышала это не вязью — вязь давно молчала, — а обычным ухом: половица у порога чуть поскрипывала под его весом, когда он переступал с ноги на ногу.

Я не стала стучать. Просто сказала в щель:

— У Кати лихорадка. Я дала зверобой, к утру должна отпустить. Если к утру не отпустит, я повезу ее к Дарине.

Тишина. Потом его голос, низкий и ровный:

— Я приведу коня.

— Не надо. Мерин Дарины во дворе, Тимоша его не выстудит.

Я постояла еще секунду. Свеча в горнице оплыла на два пальца, и я знала, что он слышит, как я подрезаю фитиль ножницами.

— Глеб.

— Тут.

— У тебя в сенях, на верхней полке, лежит чистый холст. Принеси мне три полосы. Я перевяжу ей плечо заново.

Шаги. Полка скрипнула. Полосы легли в щель под рукой — теплые от его ладоней, пахнущие деревом и тем самым дымом, каким пахнет от человека, который всю ночь не ложился. Я взяла их, не глядя. Он ждал.

— Спасибо, — сказала я. — Иди спи. Завтра тебе вставать раньше меня.

Он не ответил. Я слышала, как он вернулся к стене и сел, а не лег. Может, и не спал вовсе. Я вернулась к Кате, перевязала плечо заново, поверх чистого холста положила тонкую корку из сушеной полыни, закрепила. Катя под моей рукой уже дышала ровно, и жар под повязкой начал спадать. Я села рядом на табурет, положила ладонь ей на лоб. Ее волчица под моей рукой была как зверь, которого вытащили из-подо льда: еще не верила, еще ждала удара, но уже не билась.

Так я просидела до рассвета.

Утром я вымыла лицо ледяной водой из ведра, надела чистую рубаху, подпоясалась. В горнице пахло сушеной мятой и старым деревом. Глеб вошел с моей просьбы — без стука, как условлено, — поставил у порога чугунок с горячей водой, рядом положил полотенце.

— Катя? — спросил он.

— Спит. Жар спал.

Он кивнул и хотел уйти. Я сказала:

— Подожди.

Он остановился. Я достала из-под половицы жестянку, открыла. Кольцо лежало внутри на холщовой тряпице, темное от времени. Я выложила его на стол, рядом положила лист с пятью подписями под лицензией — последний, Зиновии, был крестом на грифельной доске, переписанным мной начисто.

— Это кольцо, — сказала я. — Я не надену его обратно. Я не буду его хранить у себя в доме. Я отдам его Марьяне под подпись в реестре развода, чтобы бумага была полной. Потом кольцо не мое и не твое. Оно будет лежать у хранительницы, пока кто-нибудь из нас не умрет. Я не хочу, чтобы оно валялось у меня в жестянке до этого.

Он смотрел на кольцо. Я смотрела на него. В утреннем свете его лицо было серым от бессонной ночи, и я впервые за долгое время увидела, как у человека бывает лицо, когда он не играет роль.

— Я не прошу тебя его взять, — сказала я. — Я говорю тебе, куда оно пойдет.

— Я понял, — ответил он.

— Еще одно. Марта при мне три года вела хозяйственные книги. Вчера она дала мне лист с долгом дома Ардена передо мной в пять тысяч серебром. Я хочу, чтобы ты подтвердил его совету как бывший хозяин дома. Не как альфа. Как человек, который видел, что его работница кормила его семью.

Он кивнул.

— Подпись поставлю.

— Подпись без печати. Крупным почерком. Как тогда, у реестра вольницы.

Он снова кивнул. Я взяла кольцо, завернула в чистый холст, положила в карман фартука. Оно легло рядом с листком о пятой подписи. Два предмета в одном кармане: конец брака и начало моего собственного ремесла.

Я пошла в сени, проверила Катю. Жар спал, она спала с открытым ртом, под моей рукой на лбу ровная влажная кожа. Я накрыла ее шубой, вернулась в горницу. Глеб стоял у стола, где лежало кольцо и где его уже не было.

— Свари кашу, — сказала я. — Олегсиха привезла пшена. С маслом. И положи четыре ложки, а не три. Сегодня мне нужны силы.

Он пошел к печке. Я села за стол и впервые за эту зиму поела досыта горячей каши с пшеном и топленым маслом на крыльце своей горницы, в своем доме, на своей земле, со своей ложкой в руке. Солнце стояло над ельником. Я слышала, как за стеной Глеб молча моет за собой посуду. Тимоша внизу стучал топором, разделывая чурбак на щепки для растопки. Степка у крыльца насвистывал что-то свое, без мелодии, просто от хорошего утра.

Я доела кашу, вытерла ложку о хлеб, положила в карман фартука рядом с кольцом и листом. Все в одном месте. Все на мне.

— Глеб. Завтра будет труднее.

— Знаю.

Я кивнула и отвернулась к печке. Где-то за мостом скрипнули полозья, и я подумала, что эта зима будет длинной, но у меня в кармане фартука теперь лежит бумага, которая стоит дороже всех их угроз.