Дриан повернулся к приоткрытому окну.

Узкому, высокому и расположенному так неудобно, что нормальный человек не полез бы туда без крайней необходимости. Дриан, очевидно, подобным себя не ограничивал.

— Стоять, — произнёс Маркеран.

Мантия у его плеча натянулась. Кровь на рукаве темнела. Не капала пока, но уже собиралась у манжеты так уверенно, будто тоже имела процессуальный срок и собиралась его соблюсти.

Я ненавидела эту деталь очень профессионально, лично и во всех возможных юрисдикциях.

Дриан остановился у окна и поднял обе руки чуть выше.

— Милорд, я не атакую.

— Вы уходите.

— Да.

Ответ был почти оскорбительно короткий. Не вынужден, не жертва обстоятельств. Уходит. Да.

Иногда честность была не добродетелью, а способом сэкономить время.

Стража ударила в дверь снова. Пластина ответила глухим серебряным звоном: хранилище слышало приказ, но всё ещё не признавало право прохода. В коридоре кто-то выругался уже не по-аристократически. Я мысленно поставила этому человеку плюс: в критической ситуации язык должен соответствовать фактам.

Маркеран сделал шаг вперёд. Я подняла руку.

Просто выставила ладонь между ним и Дрианом, как когда-то выставляла между клиентом и фразой, которую ему не стоило произносить при свидетелях.

Маркеран остановился сразу, и это было хуже любого признания. Не потому что не хотел схватить Дриана.

Вся его фигура хотела. Мантия хотела. Стража за дверью хотела. Даже архив, кажется, был готов наконец перестать изображать нейтральное хранилище и упасть нотариусу на голову ближайшим шкафом.

Маркеран остановился из-за одной моей ладони. Без подписи, без печати, без объяснений. Неприличный уровень доверия.

К пункту седьмому, доверие иногда неудобнее наручников.

— Леди Лидская, — произнёс он.

Предупреждение, не приказ. Я услышала оба слоя. И выбрала тот, где мне оставляли право ошибиться.

— Пусть, — сказала я.

Слово далось с трудом.

Сжало там, где у нормальных людей живёт сердце, а у юристов — папка «последствия».

— Он уходит, — напомнил Маркеран.

— Знаю.

— Он тридцать лет был нотариусом рода.

— Знаю.

— Он сидел за моим столом, — сказал Маркеран. — Он составлял мой брачный договор. Я звал его на именины.

На это у меня не было параграфа. Некоторые предательства не закрываются ссылкой на статью.

— Он знает больше любого живого свидетеля.

— Поэтому и не надо ломать его сейчас.

Дриан стоял у окна и слушал. Не торопил. Умный, параграф его задери: возьми его при свидетелях — и Образец к утру обрежет концы. Живой Дриан на воле — единственная нитка к тому, кто над ним. В камере он молчит. На воле ведёт меня к Учителю.

А нам уже была нужна не идеология. Нам нужен был тот, кто стоял за ней.

Учитель, Образец, буква «Э» — серая цепочка будущих дел, которую очень хотелось разрубить прямо здесь и сейчас, но, как назло, юридически она требовала расследования.

Ненавижу правильные процедуры, когда они правы.

— У нас есть Эстер, — сказала я. — У нас есть Аделина. У нас есть запись скрижали и отменённый пункт двадцать один четыре. Дриан сейчас — не наша задача.

Маркеран посмотрел на меня. Тёмные глаза, серое от потери крови лицо и совершенно неуместная ровность, за которую ему когда-нибудь надо будет выдать отдельное взыскание.

— А кто?

Я сглотнула. Свиток под пальцами был тёплым. Печать молчала, но прижалась к краю рукава.

— Наш долг.

Дриан чуть повернул голову, не удивился и не поблагодарил. И правильно. Благодарность тут была бы процессуально оскорбительной.

— Щедро, госпожа адвокат, — произнёс он.

— Нет. Практично.

Он принял возврат своей же фразы без улыбки.

Умел проигрывать мелкие словесные дела. Это раздражало почти так же, как умение выигрывать крупные.

Дриан опустил руку к подоконнику. Там, в тени, лежала тонкая верёвка. Серый плетёный шнур, закреплённый за внутренний крюк так аккуратно, что я бы, наверное, прошла мимо него три раза и каждый раз подумала: деталь интерьера. Архивный быт. Ничего особенного.

Вот почему преступников надо ловить юристами и домработницами. Они единственные знают, где в комнате должно быть лишнее.

За окном сидела серая сова с пломбой без герба на лапе. У Дриана даже побег был с приложением для дальнейшей переписки.

Маркеран всё ещё стоял, не опустил мантию и не убрал взгляд с Дриана. Но и не шагнул.

Иногда самый большой поступок мужчины с кровью на рукаве — не броситься вперёд.

Печать тихо скрипнула зубцами. Я услышала в этом: записано.

Дриан взялся за верёвку. Движение было быстрым только в конце. До этого — всё тот же архивист, который закрывает шкаф, поправляет ключ, снимает очки. А потом вдруг оказывается, что шкаф был дверью, ключ — от побега, а очки он вообще не собирался терять.

Он поставил ногу на подоконник.

— Милорд, — произнёс Дриан.

Маркеран молчал.

— Леди Лидская.

— Идите уже, — сказала я. — Пока я не стала умнее.

Он кивнул и исчез в окне. Верёвка дёрнулась. Серая сова сорвалась с выступа не за ним — к башням аббатства. Я услышала скольжение шнура по камню. Потом короткий стук, потом ничего.

Внизу, за стеной архива, кто-то крикнул. Хранилище наконец сняло запрет, и стража вошла слишком поздно, что, впрочем, было уже почти традицией этого дела.

Маркеран не повернулся к ним. Мы смотрели на окно.

Очень хотелось сказать что-нибудь умное. Или хотя бы: «Пожалуйста, сядьте, у вас плечо выглядит как приложение к акту о причинении вреда».

Но вслух вышло другое.

— Дриан — не сегодня.

Маркеран медленно опустил мантию. Кровь сразу стала заметнее.

Мантия ушла, кровь осталась. Классический неравноценный обмен — из тех, что подписывают, не читая.

— Вы только что отпустили человека, который тридцать лет был моим нотариусом, — произнёс Маркеран. — Скажите, что у вас есть план.

У юристов всегда есть план. Иногда планом называется бумажка, на которой слово «поражение» заменили на «отсрочка».

Я посмотрела на окно. Потом на свиток. Потом на кровь у Маркерана на рукаве.

Я могла бы сказать: мы его найдём. Могла бы сказать: так было нужно.

Я уже умела подписывать страшное красивой формулировкой. Сегодня не хотелось.

— Есть, — сказала я. — Сначала лекарь для вас.

Печать тихо щёлкнула.

— Потом — закрыть то, во что я только что вписалась. Дриан не будет удобным концом этого дела.