Два часа.

Очень удобная мера времени, если вам нужно испечь пирог, принять ванну или сделать вид, что вы спокойно ждёте ответа от приличного ведомства.

Совершенно неприличная — если через два часа из вас собираются вынуть магию по поддельному согласию.

Я посмотрела на писаря.

Писарь посмотрел на пол.

Пол, к сожалению, не являлся стороной процесса и показаний не давал.

— Повторите, — произнёс Маркеран.

Голос у него стал таким ровным, что я почти увидела на нём сургучную корку.

Писарь сжал шапку сильнее.

— В реестровой палате полчаса назад появилась запись от лорда Мэрруса. «Согласие супруги леди Лидской на немедленную передачу магии». Отметка: срочное приложение к брачному контракту рода Эйт. Подпись леди Лидской приложена. Палата приняла запись к исполнению. Активация через два часа от внесения.

— Кто принял?

— В извещении не указано. Только знак смены.

— Знак.

Писарь протянул узкую полоску пергамента.

Маркеран взял её и не моргнул.

Я уже начинала понимать: если лорд-арбитр не моргает, значит, где-то рядом падает нечто большое, дорогое и с печатями.

— Ночная смена второй палаты, — произнёс он.

— Мы можем отменить? — спросила я.

Хороший вопрос.

Правильный.

Совершенно бесполезный, если ответ будет «нет», но юристы вообще часто задают вопросы, от которых жить становится хуже. Это часть профессии. Профессиональное самоистязание с приложениями.

Маркеран положил извещение рядом с соглашением Эстера.

Две бумажки лежали рядом.

Одной мы ловили врага.

Вторая уже тянулась ко мне.

Великолепный вечер. Юридические удавки по акции, бери две, третья сама найдётся.

— Не напрямую, — отрезал он. — Запись внесена в государственную палату, не в родовой реестр. Я могу оспорить. Могу пометить как подозрительную. Могу отправить приказ о приостановке. Но если запись уже принята к исполнению, палата должна увидеть основание.

— Подпись подделана.

— Для нас.

— Для всех, у кого есть глаза.

— У палаты есть запись.

Я сжала пальцы.

Вот она, любимая красота процедуры: если бумага стоит не в том шкафу, правда может подождать в коридоре.

— Сколько ехать до палаты?

— Сорок минут ночью, если ворота откроют сразу. Ещё столько же — добиться доступа к журналу, если смена не саботирует. Обратно приказ уже не нужен.

— Потому что я к тому времени буду…

Я не договорила.

Не из деликатности.

Просто язык отказался оформлять собственную смерть в удобный для протокола оборот.

Печать-юристочка внезапно сползла с манжеты на стол.

— Бумажку.

Писарь вздрогнул.

— Что?

— Бумажку, — повторила Печать. — Которая гадкая.

Маркеран не стал уточнять.

Он подвинул ей извещение.

Печать приблизилась к краю пергамента и замерла.

На этот раз она не шутила.

Совсем.

Маленький алый круглый артефакт вдруг стал старше комнаты, старше реестра, старше всех наших аккуратных слов. Триста семьдесят лет в сургуче — это, наверное, учит молчать так, что даже лорды-арбитры слушают.

— Это не оригинал, — предупредил Маркеран.

— Я вижу.

— В палате только связка.

— Я вижу.

— Вы не можете…

Печать повернула к нему герб с двумя перекрещенными перьями и ключом.

— Лорд непрошибаемый, я не бегу в палату кусать писаря за палец. Я кусаю юридическое действие.

И вонзила зубцы в край извещения.

Пергамент не порвался.

Вместо этого по строкам прошла красная дрожь.

Не свет.

Не красивое магическое сияние.

Нервная судорога документа, который внезапно застали в неприличном виде.

От места укуса побежала тонкая алая линия. Она прошла по словам «согласие супруги», остановилась на моей фамилии и свернулась там маленьким следом зубцов.

У меня в висках ударило.

Где-то далеко — не в комнате — тяжело хлопнула книга.

Писарь тихо охнул.

Маркеран уже смотрел не на извещение, а в пустоту над столом, будто видел за ней другую страницу.

— След ушёл в палату, — произнёс он.

— Я же кусаю форму, — буркнула Печать. — Не расстояние.

— Что это значит? — спросила я.

Вопрос вышел неприятно спокойным.

Наверное, организм решил: если нас убивают документом, паниковать будем потом, после ознакомления с материалами дела.

— На оригинале записи в палате сейчас появился след зубцов Печати рода Эйт, — ответил Маркеран. — Для палаты это отметка оспаривания подлинности.

— То есть запись отменена.

Он посмотрел на меня.

Вот этим взглядом юристы обычно сообщают клиенту, что «выиграли первую инстанцию» не значит «можно перестать платить».

— Нет.

К пункту седьмому всех вас.

— Почему?

— Потому что отметка Печати — основание для приостановки, но не сама приостановка. Палата должна открыть журнал и внести встречную запись. Если у Дриана там человек, он будет тянуть время.

— У него там человек, — произнесла я.

Не догадкой.

Почти бухгалтерской строкой.

Расход: один нотариус в бегах.

Доход: одна поддельная запись в государственном реестре за полчаса до полуночи.

Разница: кто-то открыл дверь изнутри.

Маркеран уже двигался.

— Стража.

Дверь распахнулась так быстро, будто за ней всё это время стояли не люди, а ходатайства, готовые к исполнению.

— Закрыть внутренние ворота. Никого из рода Эйт-Мэррус не выпускать без моего приказа. Двух всадников — в реестровую палату с приказом о подозрительной записи. Третьего — к начальнику ночной смены городских ворот. Писаря оставить здесь.

Писарь закашлялся.

— Господин арбитр…

— Вы теперь свидетель.

— Я так и думал, — прошептал он.

Я его понимала.

Свидетелем обычно становишься в тот момент, когда хотел быть мебелью.

Маркеран открыл ящик стола и достал плоскую каменную дощечку, врезанную в серебряную рамку. На ней не было букв, только тонкие линии, будто кто-то нарисовал план города, потом передумал и оставил одну нервную сетку.

— Это скрижаль? — спросила я.

— Доступ к связке. Не сама скрижаль.

— То есть всё-таки можно увидеть палату отсюда.

— Отчасти.

Он положил дощечку рядом с укушенным извещением.

Алая отметка на пергаменте дрожала, как злой маленький глаз.

Печать нависла над ней.

— Гадость шевелится.

— Таймер? — уточнила я.

— Исполнение, — сказал Маркеран. — Запись не просто лежит. Она уже тянет силу из контракта.

Из контракта.

Из меня.

Вот тут страх наконец добрался до тела.

Без крика. Просто холод прошёл от горла к животу, и два часа перестали быть цифрой на полях. Это уже была верёвка, которую кто-то тянул с другого конца.

Я положила ладонь на стол.

— Что нужно от меня?

Маркеран поднял взгляд.

В нём на секунду мелькнуло что-то резкое.

Не жалость.

Хуже.

Решение.

— Читать.

— Документ?

— Связку. Вы видите ловушки там, где я вижу только текст.

Плохое время для доверия.

Идеальное время для доверия.

Юридическая практика вообще редко спрашивает, удобно ли вам становиться человеком. Она просто кладёт перед вами лист и ждёт подписи.

Я кивнула.

— Показывайте.

Маркеран коснулся серебряной рамки двумя пальцами.

Линии на дощечке вспыхнули тускло-серым.

В воздухе над столом проступил прямоугольник страницы. Нечёткий. Словно кто-то положил пергамент под воду и пытался прочитать через рябь.

Но красный след зубцов был виден сразу.

На словах «согласие супруги».

Печать довольно клацнула.

— Метка стоит.

— Подозрительная, но живая, — сказал Маркеран.

— Мерзкая формулировка, — поправила Печать.

Я наклонилась ближе.

Строки плыли, но структура держалась: дата, палата, ссылка на брачный контракт, подпись супруги, основание немедленного исполнения.

И красная отметка Печати на самом опасном месте.

— Она теперь оспорена, — сказала я.

— Помечена как подозрительная, — поправил Маркеран. — Не отменена.

Подозрительный документ всё ещё мог убить. Просто теперь с пометкой.

Печать раздражённо цокнула.

— Гадкая живая бумажка.

— Очень точная правовая характеристика, — сказала я.

Маркеран выпрямился.

Лицо у него стало окончательно арбитражным.

Холодным не от равнодушия.

От скорости расчёта.

— Тогда смотрим запись целиком, — произнёс он. — Идёмте.