Соглашение ушло в храм через публичный реестр.

Не через тихого слугу. Не через личного гонца, который мог по дороге внезапно заблудиться, простудиться, жениться, умереть от удобства или обнаружить у себя срочную потребность нести бумагу совсем в другую сторону.

Через публичный реестр. Юридический эквивалент крика на площади, только с печатью, входящим номером и свидетелем, который потом не может сказать: «Я думал, это просто письмо».

Я стояла рядом с Маркераном в нижней приёмной архива и смотрела, как реестровый писарь вносит запись.

Писарь был молодой, худой и очень старался не смотреть на Печать-юристочку, которая сидела у меня на манжете с видом оскорблённого аудитора.

— Номер, — потребовал Маркеран.

— Семьсот сорок второй, господин арбитр.

— Время.

— Пятая свеча после полудня.

— Получатель.

— Храм Серебряных Свитков, адепт Эстер Кор, по второму перечню заверений рода Эйт.

— Срок ответа.

Писарь сглотнул.

— До полуночи, господин арбитр.

— Основание срочности.

— Компрометация нотариуса рода, подделка спорной формулировки, угроза активации пункта 21.4.

Вот теперь он посмотрел на меня. И сразу обратно в книгу.

Правильно. Смотреть на живого носителя спорной стороны дольше трёх секунд вежливому писарю, видимо, не рекомендовали. Я его понимала. Я сама на себя иногда старалась не смотреть.

Маркеран приложил личную печать к записи. Не ту, которую подделывали ночью. Настоящую. Живой серебряный след прошёл по строке и лег рядом с входящим номером.

Печать-юристочка фыркнула.

— Красиво, но кусаться не умеет.

Писарь вздрогнул.

— Она не вам, — успокоила я.

— Я всем, — уточнила Печать.

— Особенно не вам, — добавила я писарю.

Маркеран не вмешался. Только взял второй экземпляр соглашения, проверил скрепление, вложил в кожаную папку и передал гонцу.

Гонец был уже немолодой, плотный, с лицом человека, который за жизнь носил слишком много чужих срочностей и сделал вывод, что бумага опаснее кинжала, потому что кинжал хотя бы видно.

— До храма, — произнёс Маркеран. — Через внешний двор, без остановок. Вручить в книге входящих. Получить отметку о принятии. Если откажутся принимать — привести храмового писаря сюда.

Гонец поклонился.

— Если меня остановят?

— Кто?

— Любой, господин арбитр.

Хороший гонец. Правильные вопросы спасают больше жизней, чем красивые клятвы.

Маркеран достал узкую дощечку с коротким распоряжением.

— Покажете это. Стража Эйт сопровождает до ворот храма.

Гонец взял дощечку.

— Если остановит лорд Мэррус?

В приёмной стало тише. Даже Печать перестала шевелиться.

Маркеран ответил ровно:

— Тогда вы отдадите распоряжение старшему стражнику и вернётесь ко мне. Не будете спорить. Не будете защищать папку собой. Не будете изображать героя. Документ публично зарегистрирован. После записи он уже существует, даже если папку сожгут.

Я посмотрела на него. Вот это было почти нежно, если у человека форма нежности — запрет подчинённому умирать за бумагу.

Мой внутренний юрист поднял руку: возражений нет. Мой внутренний человек тоже.

Гонец поклонился ещё раз и вышел. За ним ушли двое стражников. Папка исчезла за дверью. И началось ожидание.

Ожидание — худшая часть любого дела. Сейчас я считала его самым наглым процессуальным действием. Само ничего не делает, зато занимает весь стол, все часы и половину нервной системы.

Когда пишешь документ, есть действие. Когда споришь, есть противник. Когда читаешь, есть текст. Когда ждёшь, у тебя есть только собственная голова, а она, как выяснилось, плохой собеседник без присмотра.

Мы вернулись в кабинет Маркерана. Он сел за стол с реестром храмовых линий.

Я села у окна с копией соглашения и списком адептов.

Печать-юристочка, на редкость благоразумно, перебралась в кожаный кошелёк на столе и затихла. На предложение кусать время она только глухо щёлкнула изнутри. Жаль. Я бы посмотрела.

Первый час мы работали. Маркеран сверял старые заверения Эстера. Я выписывала повторяющиеся формулировки, которые могли принадлежать не храмовому протоколу, а личной манере. «По надлежащему представлению нотариуса». «Без самостоятельной оценки смысла». «В пределах переданного текста».

Слова были аккуратные. Слова были чистые. Слова были как перчатки на руках человека, который не хочет оставить следы.

— Он всё время отступает от смысла, — сказала я.

— Да.

— Заверяет происхождение бумаги, не содержание.

— Да.

— Значит, если мы заставим его подтвердить происхождение формулировки, он попытается спрятаться в том же.

— Поэтому в соглашении стоит «магический след и линия подписи».

— А не «значение спорного пункта».

— Да.

Я посмотрела на копию соглашения. Безупречно. Параграф тебя задери, приятно.

Второй час мы почти не говорили. Маркеран читал. Я правила выписки. За окном темнело.

Дождь стал тише, потом совсем исчез. Дом перешёл из дневного состояния в вечернее: шаги реже, голоса ниже, двери закрываются мягче. Стража у двери сменилась один раз. Кто-то принёс чай, потом забрал нетронутую чашку Маркерана и мою, почти пустую.

Я не заметила, как выпила. Это было тревожно. Чай без осознанного согласия — первый признак процессуального истощения.

Третий час оказался хуже. Работа закончилась раньше ожидания. Очень подло со стороны работы.

Я перечитала список адептов ещё раз. Потом соглашение. Потом собственные выписки. Потом поймала себя на том, что смотрю на одну и ту же строку и не читаю её.

Не потому что не могла. Потому что читать было нечего. Эстер либо получит документ. Либо уже получил. Либо задерживает ответ. Либо пишет отказ. Либо подписывает. Либо идет к Дриану. Либо Дриан уже знает.

Мозг заботливо построил шесть вариантов и в каждом нашёл дверь в катастрофу. Какая полезная штука. Надо бы выдавать ему предписание не работать без надзора.

— Леди Лидская, — произнёс Маркеран.

Я подняла глаза.

— Вы третий раз читаете заголовок.

— Он длинный. Можно считать, что я читаю разные части.

— Можно. Но это будет ложь.

— Очень мелкая.

— Всё начинается с мелкой.

Ударил точно. Без нажима. Я закрыла список.

— Ждать невыносимо.

— Да.

— Вы могли бы сказать что-то утешительное.

— Мог бы.

— И?

— Не вижу оснований.

Я тихо рассмеялась. Не весело, но живо. Иногда человек нужен рядом не для утешения, а для того, чтобы не дать тебе заняться самовольным производством надежды.

Мы сидели в одном кабинете. Каждый со своими бумагами. Каждый делал вид, что занят.

И это вдруг перестало быть просто общей работой. Стало чем-то другим.

Не домашним в смысле пледа, кота и вечернего света. Котов в доме Эйт я не видела, и подозреваю, что Печать выгнала бы конкурента за право кусать. Но домашним в более опасном смысле: когда чужое присутствие перестаёт требовать объяснения.

Маркеран переложил одну книгу ближе ко мне.

— Здесь старые храмовые отметки. Если вам нужно занять руки.

Я взяла.

— Спасибо.

Он кивнул.

И мы снова замолчали. Четвёртый час был почти спокойным. Плохой знак, конечно. В делах почти спокойный час обычно означает, что где-то уже горит сарай, просто уведомление ещё не доставили.

Но я всё равно позволила ему быть. Перо в моей руке двигалось ровно. Маркеран иногда пододвигал мне книгу, я возвращала ему лист, мы не сталкивались пальцами, не смотрели друг на друга дольше нужного, не создавали из ожидания сцену, которую потом хотелось бы вычеркнуть из протокола.

Просто были в одном помещении. И не мешали. Странно, как быстро это становится ценным.

Ближе к полуночи в коридоре сменился звук шагов. Не гонец. Не стражник. Просто кто-то прошёл мимо двери, но мы оба подняли головы одновременно.

Маркеран посмотрел на часы-свечу.

— Ещё рано.

— Я знаю.

— Вы всё равно услышали.

— Вы тоже.

Он не стал спорить. Тишина снова легла между нами.

Маркеран закрыл книгу.

— Леди Лидская.

— Да?

Он посмотрел на меня. Очень коротко, но без привычной защиты реестром, строкой или формулой.

— Когда это закончится, мне нужно будет с вами поговорить. Не как арбитру. Не сейчас.

В груди что-то тихо и не вовремя сдвинулось. Опасное место. Неподходящее время. Именно поэтому я не спросила, о чём и просто кивнула.