Гости уходили из часовни так быстро, будто у дверей раздавали алиби.

Я осталась у алтаря со свитком в руках и вообще невестинским желанием сесть за стол, потребовать чернила, реестр и лицо ответственного нотариуса.

Глаз свитка был закрыт, но я не верила документаму, что умеет притворяться спящим. После подпункта с нивелированием доверие к пергаменту у меня было примерно как к бывшему мужу, обещающему «всё поделить честно».

Последние гости протиснулись к выходу, шурша платьями, мантиями и благородным ужасом. Священник исчез за боковой дверью с видом человека, что срочно вспомнил об очень важной молитве в другом помещении.

В часовне остались пятеро, если считать меня за полноценную единицу, а не за приложение к брачному договору.

Я оглядела оставшихся. Светлая бледная девушка с тугой косой и таким видом, будто всё детство училась не привлекать к себе внимание.

Параграф тебя задери. Память чужого тела отозвлась: Аврелия — младшая сестра.

Лорд Маркеран Эйт — чёрно-серебряный, высокий, холодный, с лицом арбитра, который уже мысленно открыл заседание.

И полная дама в серой шляпке с искусственными цветами — та самая, которая плакала столь красиво, что ей можно похлопать за сценическое мастерство.

А ещё Печать на моей манжете. Она тихо клацнула зубцами по ткани. Раз. Другой. Как маленькая канцелярская машинка, которой не дали доесть бланк.

— Триста семьдесят лет, — произнесла она тоненько.

Но часовня была пустая, каменная и вредная: каждый шёпот в ней становился показанием свидетеля.

Услышали все.

— Триста семьдесят лет жду живого человека, который умеет читать. Кажется, дождалась.

Я опустила взгляд на алый сургуч.

— Приятно познакомиться, — выдохнула я. — Обычно меня так быстро не оценивают. Даже клиенты ждут до выставления счёта.

Печать довольно прижалась к манжете.

— Клиенты — мелочь. Вы, юристочка, пункт увидели.

— Он был с кровью.

— Тем более. Кровь отвлекает дилетантов. Профессионалы читают под ней.

Лорд Эйт чуть повернул голову. Не к Печати — ко мне. Взгляд был ровный, без удивления. Видимо, когда у тебя родовой договор моргает, разговаривающая печать уже не тянет на сенсацию.

— Леди Лидская, — обратился он, — свиток остаётся при вас до экспертизы.

— Под вашу личную ответственность, — напомнила я.

— Под мою.

Серая шляпка двинулась.

Дама сделала два коротких шага к алтарю и тут же сменила лицо. Из общественного плача получилось семейное беспокойство: губы дрогнули, глаза увлажнились, подбородок стал на полтона мягче.

Опытная.

В семейном праве самый опасный человек в комнате обычно тот, кто пришёл «только помочь».

— Деточка, — протянула она, и чужое тело под моим корсетом сжалось раньше, чем я успела решить, нравится мне это обращение или нет. — Эленора, милая, ты вся дрожишь. Дай тётушке свиток, я отнесу его к нотариусу на ревизию. Лорд Эйт, вы же не станете возражать? Девочка пережила потрясение, ей сейчас нельзя держать такое в руках.

Семь лет брачных контрактов, пара разделов гостиничного бизнеса и моё любимое — коттедж, записанный на тёщу. И нате: девочка.

Чужое тело, к несчастью, знало эту женщину. Пальцы сами хотели разжаться. Локоть хотел отвести свиток вперёд. Спина ссутулилась. Тело явно не читало мой трудовой договор.

Невольно сжала пергамент крепче.

— Спасибо, тётушка, — сказала я мягко. — Доказательства у родственников не хранятся.

Аделина остановилась на полушаге. Имя всплыло вместе с привычкой опускать глаза. Тётя Аделина. Опекунша. Серая шляпка. Красивые слёзы.

— Какие доказательства, милая? — Аделина улыбнулась аккуратно и без тепла. — Это семейный документ. Нотариус проверит, успокоит всех, и мы избежим лишнего скандала. — Скандал уже вышел, — заметила я. — Вон, через центральную дверь.

Печать тихонько фыркнула воском.

Лорд Эйт не вмешивался — хороший процессуалист сначала слушает стороны, потом закрывает протокол.

Аделина протянула руку. На пальцах блеснули два кольца с мелкими камнями. Рука была мягкая, ухоженная и уверенная. Такими руками не таскают воду и не стирают простыни. Такими руками берут не вещь, а право решать: документ, чужую подпись, племянницу — за подбородок.

— Эленора, — голос стал ниже. Мёд убрали, осталась ложка. — Не заставляй меня напоминать тебе, кто вёл дела рода Лидских последние пять лет. Вот оно: семейная юрисдикция в серой шляпке — cтаршая родственница, опекунша и ходячий пункт «бояться по первому требованию».

Тело этот пункт подписало давно, я — нет.

— Напомните письменно, — предложила я. — С датой, подписью и перечнем полномочий.

Аделина моргнула. Уже не красиво.

Аврелия у колонны едва слышно втянула воздух. Не реплика. Не протест. Просто маленький звук человека, который услышал невозможное: тёте ответили. — Деточка, ты не в себе, — Аделина улыбнулась шире. — Отдай свиток. Не заставляй всех смотреть, как тебе плохо.

Она шагнула ближе и взялась за край пергамента. Печать рванулась с манжеты.

Алый сургуч расплющился, вытянулся, на золотом ободке вздыбились зубцы. Из маленькой монеты за долю секунды получился круглый юридический капкан.

— Р-р-р-р!

Звук был не звериный. Звери рычат честнее. Это рычал воск, которому триста семьдесят лет запрещали заверять по существу, и он наконец нашёл объект для процессуальной агрессии.

Аделина слишком быстро отдёрнула руку. Совсем не как женщина, которую напугала ожившая печать. Не как тётушка, впервые увидевшая зубастый сургуч у племянницы на рукаве. Я бы ожидала крика, отступления назад, руки к груди, взгляда на лорда: «что это за безобразие».

Она отдёрнула руку точно от места укуса. И на полпальца раньше, будто знала, куда Печать бьёт.

В моей профессии страх — отличный переводчик. Тело проговаривается раньше протокола. Я не двинулась.

Свиток на моих руках открыл глаз на третьей складке. Посмотрел на Аделину. Потом на Печать. Потом на меня. Очень выразительный документ. Почти жалоба.

— Леди Аделина, — произнёс Маркеран.

И она повернулась к нему.

— Лорд Эйт, я требую…

Он поднял руку.

Всего один жест. Ладонь чуть в сторону, пальцы полусогнуты. Не угроза. Не просьба. Процессуальное «достаточно».

Тётя замолчала.

Она не спорила с жестом. Не требовала. Не продолжила давить семейной властью. Отступила на полшага, поправила шляпку и вернула на лицо пострадавшее достоинство.

Слишком быстро — второй раз.

— С этого момента, — ровно продолжил Маркеран, — свиток находится у леди Лидской как у стороны, обнаружившей спорный пункт. Любая попытка изъять его без моего распоряжения будет трактоваться как вмешательство в экспертизу родовой скрижали.

— Она не понимает, что держит, — процедила Аделина.

— Понимает достаточно, чтобы не отдать вам.

Печать восторженно щёлкнула зубцами.

— Иск вам в карман, лорд непрошибаемый, формулировка хороша. У Маркерана на лице ничего не дрогнуло, лишь сторона рта на миг стала чуть живее, затем опять принялась изображать арбитражный камень.

— Леди Лидская, — обратился он ко мне. — Вы способны удерживать свиток?

— Физически — да. Юридически — тем более.

— Отлично.

Аделина посмотрела на меня. Больше никаких слёз. Взгляд которым считают не слёзы, а проценты.

— Я найду нотариуса, — объявила она. — И вернусь с ним. Тогда мы посмотрим, кто имеет право распоряжаться семейными документами.

Если родственник требует оригинал «на ревизию», доказательство уже мысленно лежит у него в печи.

— Берите сразу двух, — посоветовала я. — Один будет читать, второй — держать себя в руках.

Печать прыснула воском мне на манжету.

Аделина не ответила. Развернулась так резко, что искусственные цветы на шляпке дрогнули, и пошла к выходу. Шаги у неё были уже не вдовьи и не родственнические. Деловые.

Аврелия стояла у колонны.

Тётя прошла мимо, даже не посмотрев на неё. Только пальцами коротко цапнула воздух — знак следовать.

Девушка вздрогнула, задержалась ещё на секунду и пошла как было велено.

Семейные дела вообще держатся на секундах. Кто первым посмотрел на деньги. Кто запоздал с ответом. Кто дёрнул рукой до укуса, как должник до повестки.

— Аврелия, — позвала я.

Голос вышел тише, чем хотелось. Чужое горло знало сестру иначе, чем я.

Девушка остановилась у самого порога.

Аделина тоже остановилась. Она не обернулась, но спина стала напряглась.

— Ты останешься? — спросила я.

Вопрос вышел кривой — в протокол такой не подашь, психологически он вообще шёл по минному полю босиком. Но иногда первая фраза появляется раньше правильной, просто потому что молчание уже хуже.

Аврелия остановилась в дверях. Похожа на моё отражение, словно незаполненная копия документа: поля есть, текста нет.

Она посмотрела на меня с испугом — взгляд свидетеля, который знает больше, чем положено тихой родственнице.

— Аврелия, — Аделина не выдержала первой.

И та покорно двинулась за тётей. Двери часовни не закрылись до конца. В узкой щели ещё миг виднелись серая шляпка, тёмное платье и бледная коса.

Печать на моей манжете больше не щёлкала. Свиток стал тяжелей.

Если я сейчас выйду из часовни одна, следующей заберут меня.