Сорок четыре договора — это не много, если ты архив.

Если ты человек с глазами, спиной и неприятным подозрением, что каждый пятый документ может оказаться аккуратно оформленной могилой, сорок четыре договора — это уже не объём.

Это хамство со стороны канцелярии.

Каталог лежал между нами раскрытый, тонкий, коричневый, с ровными строками за сто лет. Даты. Фамилии. Номера шкафов. Номера полок. Пометки о заверении.

Выглядело скучно. Опасные вещи часто выглядят скучно. Поэтому их и подписывают.

Печать после своей фразы про обиженную сестру ушла в кожаный кошелёк на моей манжете и больше не комментировала. Либо спала, либо делала вид, что спит. У древних артефактов, кажется, тоже бывают семейные темы, по которым лучше не тыкать пером.

Маркеран открыл первый шкаф.

— Семейные договоры рода Эйт. Брачные, наследственные, опекунские, магические передачи.

— Прекрасный набор для тихого утра.

— Вы предпочли бы кофе?

— Я предпочла бы юрисдикцию, в которой документы не пытаются убивать невест.

Он достал первый том и положил на стол.

— Такой юрисдикции я не знаю.

— Печально.

— Реалистично.

Мы начали с последних двадцати лет. Я вела отдельный лист. Не имена — пока признаки. Потому что имена сразу делают больно, а признаки помогают не развалиться до конца страницы.

Формула — Срок — Носитель — Заверитель — Последствие.

Пять колонок. Таблица выглядела прилично, пока взгляд не доходил до последней: смерть, исчезновение, передача статуса другому человеку.

Первый десяток договоров оказался стандартным, и это не значит добрым.

Брачный договор вообще редко бывает добрым. В хорошем брачном договоре между имуществом ещё можно заметить живых людей. Они там мешают формулировкам, спорят, чего-то хотят.

Но эти десять хотя бы не пытались переименовать смерть в хозяйственную операцию.

Я ставила напротив них короткую пометку: чисто.

Очень странное слово для документа, где люди делили земли, права на детей, право проживания вдовы и обязанность младшего сына не ссориться со старшим до совершеннолетия.

Чисто. Я задержала перо над словом. В нормальном мире такой пометки стоило бы стыдиться.

В этом документе лишь делили людей, землю и права. До смерти, переодетой в улучшение родовой линии, дело не дошло.

Праздник с номером папки вместо свечей.

На полях шли имена: леди Майра, госпожа Тенна, наследник Рейн, вдова Лиан. Сорок четыре записи без лиц.

Архив делал это легко: имя, строка, помета. В прошлой жизни бывало так же — утром человек плачет в коридоре суда, а к вечеру в папке оставалась «истица» или «третье лицо».

Я заставила себя не придумывать лиц тем, кого не знала, и продолжила листать.

— Нашла, — указала я, остановившись на одиннадцатом.

Маркеран подошёл ближе.

«При оптимизации носителя в пользу устойчивости родовой линии». Я перечитала дважды. Мозг ещё пытался оставить её канцелярией. Но со второго пришлось признать вещественное доказательство.

— Это другая редакция, — заметила я. — С той же логикой. Не «нивелирование», а «оптимизация». Мягче, чище, приятнее для суда.

— Дата?

— Семь лет назад.

Маркеран нашёл приложение. Его пальцы и лицо арбитра не дрогнули, вот только цвет с лица начал уходить.

— Носитель умер через два дня, — произнёс он.

Перо оставило тёмную линию, а я прошла строку глазами ещё раз. Ни женщины, ни смерти там не было. На их месте стояли носитель, статус, функция и родовая устойчивость.

К сноске тебя, красивый юридический язык.

Следующая формула попалась через шесть страниц. «При приведении носителя к родовой совместимости».

Третья в договоре двенадцатилетней давности. «При устранении препятствия в носительской передаче».

Я замерла из-за даты, и Маркеран тоже её увидел. На секунду стало так тихо, что я услышала, как где-то в глубине шкафа оседает пыль. Возможно, та просто пользовалась моментом, чтобы выступить свидетелем.

— Этот договор заверял не Дриан, — сказала я.

— Нет.

— Но формула та же.

— Да.

— Значит, Дриан не источник.

— Нет.

Значит, Дриан не придумал это один. Его кто-то учил. Или он пришёл в уже готовую комнату, где такие формулы давно лежали на полках.

Не семейная склока. Не одна жадная тётушка. Не один нотариус. Практика.

Я осторожно перевернула страницу.

— Здесь сорок четыре договора всего.

— Да.

— С подозрительными формулами — уже шесть, если считать три заверения Дриана.

— Да.

— Это не статистическая ошибка.

— Нет.

Сорок четыре договора вам в семейный склеп.

Маркеран cлишком аккуратно закрыл приложение и отошёл к окну.

Я молча ждала.

— Я уже видел такую формулу.

Голос, который удерживают ровным.

Я положила перо.

— Когда?

Он не обернулся.

— Двенадцать лет назад.

Та самая дата. Я посмотрела на неё ещё раз. Бумага осталась прежней, а Маркеран рядом — нет: он уже не читал документ, он вспоминал.

— На слушании?

Молчание ответило за Маркерана.

Я сжала край стола. Формула, решение, последствия, смерть, вина. Профессиональная часть меня быстро нашла порядок. Остальная часть не нашла ни одного приличного слова.

— Вы тогда не оспорили формулу.

Маркеран медленно вдохнул.

— Процедура была соблюдена.

— А человек?

Он не ответил. Я пожалела, что спросила и всё равно ждала.

Маркеран стоял у окна. Плечи прямые. Голова чуть наклонена. Лицо я не видела, но почему-то именно это было хуже.

— Двенадцать лет назад, — произнёс он наконец, — одно слушание я провёл слишком чисто. По букве.

Я не двигалась.

— Кто-то умер.

Пауза вышла длинной, как коридор архива.

— Я не помню её имени, — сказал Маркеран. — Я выбросил его специально.

Он оборвал фразу.