Глава 21. Совет в Большом залеI

В большом зале донжона было слишком тихо для обычного вечернего ужина.

Не мёртво — замок жил своей привычной, суетливой жизнью. Внизу по каменным плитам сновали слуги с тяжелыми оловянными подносами, у подножия графского стола борзые собаки сопели и грызли вываренные кости, ложки с сухим стуком касались деревянных мисок, а в глубоких очагах с треском прогорали смолистые сосновые кряжи.

Но короткие разговоры между вассалами обрывались быстрее обычного. Беспричинный громкий хохот не поднимался под тяжёлые дубовые стропила. Даже Арнольд, обычно громко хваставшийся удачной охотой или покупкой породистого жеребца, сегодня выговаривал слова скупо и мало.

На столе стояло куда больше мяса, чем требовал рядовой будничный ужин.

Запечённая с чесноком дикая птица.

Густой, жирный суп из дичи с зелёными кореньями.

И хлеб — не вчерашняя сухая краюха, а свежий, выпеченный лишь в полдень каравай, ещё мягкий и пышущий теплом в сердцевине.

Для обитателей Дерстена это являлось непреложным знаком. В замке никогда не кормили вассалов лучше обычного без веской, тревожной причины.

Граф Конрад сидел во главе стола и ел медленно, тяжеловесно, глубоко погружённый в собственные мысли.

Слева от него, как и последние десять лет, пустовал массивный дубовый стул с высокой резной спиной — место покойной графини Матильды.

Марк сидел между своим старшим братом Дитрихом и этим пустым местом. Время от времени он ловил себя на том, что смотрит вовсе не на свою миску, а на потемневшие от времени, потёртые подлокотники материнского кресла.

Тёмное, почти чёрное дерево.

Глубокая пустота, которую никто в этом доме так и не решился занять за десять прошедших лет.

«Мёртвые тоже всегда сидят за семейным столом, — тихо подумал Марк, опустив взгляд к наваристому бульону. — Просто им больше не наливают вина и не предлагают хлеба».

II

За длинным дубовым столом собрались не только члены семьи и вассальные рыцари.

Капитан Каллиган опустился на скамью чуть ниже кастеляна Шонборна. Мастер Освальд Клемм застыл по правую руку от замкового капеллана, отца Ансельма.

Шонборн сидел с безупречно выпрямленной спиной — сухой, прямой и негнущийся, как старое боевое копьё. Отец Ансельм молчал, молитвенно сложив иссохшие пальцы у самого края столешницы, словно пришёл в Большой зал не ужинать, а выступать свидетелем на страшном суде.

Каждый из присутствующих прекрасно понимал: граф Конрад собрал всю верхушку баронства вовсе не ради горячего птичьего супа.

Но никто не дерзнул задать вопрос первым.

Когда с основным блюдом было покончено, Конрад отложил широкий разделочный нож на доску. Звук упавшего металла прозвучал в тишине зала как выстрел.

Слуги, угадав этот жест, моментально отступили к тёмным гобеленам на стенах, замерев в неподвижности.

— Император умирает, — ровно произнёс Конрад.

Никто не ахнул. Ни один из присутствующих рыцарей не издал ни звука. Даже импульсивный Арнольд не пошевелился на своём месте.

Слух о болезни государя уже третью неделю глухо ходил по нижнему посаду и постоялым дворам южного тракта. Но пока слух оставался слухом — с ним можно было спокойно жить, торговать и сеять рожь. Произнесённый же вслух графом Дерстеном за официальным столом, он моментально превращался в сухой, неизбежный политический факт.

— Антонов огонь, — продолжил Конрад, глядя в пламя свечи. — По донесениям из столицы, император протянет не больше месяца. Возможно — меньше.

Он взялся за оловянную кружку с вином, но делать глотка не стал:

— Три основных претендента уже стягивают вассальные полки к границам. Принц Рудольф. Герцог Кильский. И Ян Богемский.

Капеллан отец Ансельм едва заметно перекрестил сухой лоб при упоминании имени богемского бастарда. Конрад боковым зрением заметил это движение, но предпочёл сделать вид, что не заметил.

— Наш прямой сюзерен, граф Гросс, свой выбор уже сделал, — чеканя слова, выговорил Конрад. — Он выбрал Рудольфа. Я узнал об этом на прошлой неделе. Открыто Гросс пока не заявляет, но мне ясно дали понять через гончих: он ждёт, что мы со всей нашей дружиной пойдём в поход за ним.

Освальд Клемм уткнулся немигающим взглядом в свою миску.

Каллиган смотрел прямо в лицо графа.

Арнольд неотрывно глядел на отца.

Дитрих — сурово всматривался в дубовые доски стола.

— Я ещё не принял окончательного решения, — выговорил Конрад. — Рудольф мне глубоко не нравится. Но герцог Кильский — ганзейский ублюдок, который продаст все наши земли фламандским купцам при первой же возможности. А Бастард Богемский… с ним придётся говорить вообще на чужом языке.

Граф выдержал паузу, тяжёлым взглядом окинув сыновей:

— Так или иначе — большая война будет. Очень скоро. И она будет долгой.

III

Вот теперь в Большом зале установилось тяжёлое, гнетущее ожидание.

Конрад медленно перевёл тяжёлый взгляд на своего старшего сына:

— Арнольд.

— Да, отец, — выпрямился тот.

— Ты поедешь со мной. Главную дружину мы начинаем собирать к середине июня. В этой кампании ты будешь моей правой рукой.

Арнольд коротко наклонил голову. Без мальчишеской улыбки. Без глупого торжества.

Он ждал этого назначения всю жизнь. Старший наследник баронства всегда идёт в первый ряд рыцарского копья.

— Понял, отец. Всё сделаем.

Конрад повернулся к среднему сыну:

— Ты, Дитрих, остаёшься здесь.

Дитрих не вздрогнул. Но Марк, сидевший с ним бок о бок, отчётливо увидел, как у брата до белизны напряглись лицевые желваки.

— На тебе останется весь север, — продолжил граф. — Рейхенбах. Обервейс. И торговые тракты. Вся купеческая торговля идёт через них. И пока течёт торговля — у нашего дома есть золотые деньги на войну. Если мы потеряем север — мы потеряем абсолютно всё.

Старый кастелян Шонборн чуть повернул сухую голову к Дитриху.

— Шонборн остаётся с тобой в качестве замкового кастеляна, — добавил Конрад. — Весь внутренний гарнизон Дерстена переходит под твоё прямое командование.

Дитрих медленно и весомо наклонил голову:

— Понял, отец. Север удержим.

Это было назначение не менее важное, чем поход с главной армией. Возможно — даже куда более ответственное. Просто славы и рыцарских турниров в сидении на торговых трактах было в десятки раз меньше.

И только после этого граф Конрад повернулся к своему младшему сыну.

— Марк.

— Да, отец.

— Ты отправишься на юг. В Людолден.

За столом никто не произнёс ни единого слова. Но сама атмосфера в зале мгновенно изменилась, став натянутой, словно тетива арбалета.

— Там находятся земли, которые твоя мать Матильда принесла в наш дом в качестве приданого, — продолжал Конрад. — Серебряные шахты Людолдена. Железоплавильни и кузни в Эйзенфельде.

Пауза.

— Твоя задача — закрепить эти земли за собой. Навести там порядок и удержать их. С тобой поедет капитан Каллиган в качестве наставника. И полусотня дружинников — для образования постоянного гарнизона.

Марк ровно наклонил голову:

— Понял, отец. Всё будет выполнено.

IV

Арнольд с тихим стуком отложил оловянную ложку на стол.

Звук получился не громким, но абсолютно достаточным для того, чтобы его услышали все присутствующие.

— Шахты… — повторил старший брат с лёгкой, пренебрежительной усмешкой.

Марк даже не поднял глаз от своей тарелки.

Арнольд вальяжно откинулся на резную спинку стула:

— Ты сегодня дубовый меч в оружейной едва две минуты на весу удержал. Я лично видел у Каллигана. Из пальцев не уронил — и то великое достижение для калеки.

За столом снова всё замерло. Кастелян Шонборн вопросительно посмотрел на графа. Конрад не стал вмешиваться в разговор сыновей. Он лишь молча опустил тяжёлую кружку на дубовые доски.

Арнольд продолжил уже мягче, с откровенно ленивой, барской насмешкой:

— Посмотрим, Марк, не разоришь ли ты нам эти шахты за первый же месяц. Эйзенфельдские плавильни, между прочим, куют оружие для половины нашей дружины. Было бы крайне досадно остаться без сабель и кирас к самому началу большой войны.

Освальд Клемм усердно делал вид, что рассматривает узоры на скатерти.

Капеллан отец Ансельм принялся изучать крошки ржаного хлеба на своих пальцах.

И тут спокойно заговорил Дитрих:

— Брат, у Марка голова находится ровно там, где тебе самому не помешало бы посчитать. Шахты и железные плавильни держатся вовсе не на взмахах меча, а на сухом учёте и сметных книгах. А финансовый счёт Марк ведёт в сотни раз лучше тебя.

Сказано это было абсолютно без яда. Без мальчишеского вызова. Просто как сухой, очевидный факт.

Арнольд медленно повернул голову к среднему брату:

— Счёт… — он криво усмехнулся. — Ну-ну. Поглядим на этот его счёт.

Марк продолжал есть.

Не слишком быстро. Не подчёркнуто медленно. С абсолютной, выверенной механической ровностью.

Он не стал дарить Арнольду ни единого прямого взгляда.

Не стал благодарить Дитриха за неожиданную защиту.

Не стал судорожно проверять реакцию на лице отца.

«На любых школьных педсоветах или университетских кафедрах такие типы, как Арнольд, всегда судорожно ждут немедленного эмоционального ответа, — проплыла в сознании Алексея Смирнова сухая, меланхоличная мысль. — Не дать им этого ответа — значит заставить их висеть в воздухе с протянутой рукой перед всей аудиторией».

Арнольд выждал ещё одну длинную секунду, не дождался ни вспышки ярости, ни смущения, и с досадой взялся за кубок.

Разговор умер сам собой.

Граф Конрад смотрел на младшего сына неотрывно. Марк физически ощущал этот тяжёлый, сканирующий взгляд отцовских глаз на своей коже.

Но продолжал спокойно жевать хлеб.

Только самым краем бокового зрения Марк зафиксировал, как Конрад на полсекунды перевёл глаза на Каллигана.

Короткий, почти незаметный обмен взглядами. Капитан едва уловимо наклонил голову.

Марк зафиксировал этот микрожест отдельно.

Дальше разговор за столом перешёл в строго деловое русло: сроки сбора ополчения, качество дорог, продовольственное снабжение, подготовка подвод. Конрад отдавал приказания чётко и сухо.

Дитрих задал два отличных, крайне точных вопроса про укрепление гарнизона у северной переправы и работу Рейхенбахского речного порта.

Арнольд молчал. Марк — тоже.

После подачи сладкой пшеничной каши с мёдом граф Конрад поднялся из-за стола. Все присутствующие моментально встали следом.

— На сегодня всё, господа. Каллиган — останься в кабинете.

V

Люди начали неторопливо расходиться из Большого зала.

Марк вышел в коридор вместе с остальными вассалами.

Дитрих шагал впереди чуть быстрее обычного, подчёркнуто не глядя в сторону Арнольда. Старший брат задержался у массивных дубовых дверей, перехватил взгляд одного из своих вассальных рыцарей и коротко усмехнулся.

Марк даже не подумал обернуться.

В гулком каменном переходе было пусто, темно и по-зимнему холодно.

«Отец смотрел на Каллигана в конце ужина, — произнёс внутренний голос Алексея Смирнова. — Я прекрасно знаю, что означают такие взгляды у высшего руководства».

И сразу следом, ещё тише:

«И Каллиган тоже отлично всё понял».

VI

В кабинете графа было тепло от нагоревших за день углей.

Капитан Каллиган сидел напротив Конрада, обхватив тяжёлую оловянную кружку обеими мозолистыми ладонями. Вино в сосуде было густым, тёмным, киселеватым.

Конрад налил сначала себе, затем капитану. Без лишних вопросов.

Они знали друг друга больше тридцати лет — с времён первых южных походов. Это был слишком долгий срок, чтобы тратить время на вежливые прелюдии.

На стене кабинета висела старая суконная карта южных провинций.

Людолден. Эйзенфельд. Извилистые горные дороги через предгорья.

Старый меч над очагом отбрасывал длинную, косую тень на дикий камень стены.

Конрад долго и молча вглядывался в нарисованные значки серебряных шахт.

Затем спросил:

— Что думаешь про Марка?

Каллиган не ответил сразу. Старый наёмник никогда не торопился с ответом, если вопрос касался реального дела:

— Справится.

Конрад повернул голову, прищурив зрячий глаз:

— Уверен?

— Нет, — Каллиган сделал неторопливый глоток. — Но справится.

Граф сухо хмыкнул:

— Это совершенно разные вещи, Каллиган.

— Да. Разные.

Снова установилось тяжёлое молчание. Где-то далеко внизу на внутреннем дворе прошагал ночной дозор стражи. Сапоги гулко чеканили шаг по камням.

Каллиган поставил кружку на стол:

— Голову парень имеет редкую. Спокоен как лёд. Не дёргается на подначки. У него внутри сейчас выстроено что-то такое… чего я за все прошлые годы у него не видел.

Конрад продолжал смотреть на угли в очаге:

— Ему всего пятнадцать лет, Каллиган.

— Я сам иногда об этом забываю.

— Он болезненный калека.

— Был, — отрезал капитан.

Это короткое «был» Конраду явно не понравилось. Но одновременно — и понравилось тоже. Он не стал показывать ни той, ни другой эмоции.

— Арнольд сегодня вёл себя с ним крайне скверно, — произнёс граф.

Каллиган лишь пожал широкими плечами:

— Арнольд всегда так с ним себя ведёт. Сколько их помню.

— Знаю, — Конрад сжал кружку пальцами так, что побелели костяшки. — Но раньше Марк после таких слов хотя бы краснел, сжимал кулаки или бежал плакать в свою каморку.

— А сегодня?

— А сегодня он просто спокойно ел свой суп.

Каллиган коротко, сухо усмехнулся:

— Это хорошо.

— Это пугает, — выговорил Конрад.

Слова вырвались у графа раньше, чем он успел решить, стоит ли вообще произносить их вслух. Каллиган не стал отвечать сразу. И за это молчание Конрад был ему искренне благодарен.

VII

— Ты же прекрасно понимаешь, Каллиган, что я отправляю тебя на юг вовсе не в качестве простого наставника по фехтованию? — выговорил Конрад, подавшись вперёд.

— Прекрасно понимаю.

— Тогда скажу без лишних обиняков. Формально и юридически — пусть правит и распоряжается шахтами он сам. Но ни одно серьёзное решение, которое может стоить ему головы или разорения земель, не должно пройти мимо твоего контроля.

Каллиган весомо кивнул:

— Понял тебя.

— Я категорически не хочу, чтобы парень по своей юношеской дурости или спеси учудил какую-нибудь катастрофу и подставил половину нашего баронства накануне большой войны.

— Всё предельно ясно.

— Ты ему сам-то доверяешь? — спросил Конрад, всматриваясь в лицо старого солдата.

Каллиган задумался на пару секунд:

— Доверяю. Как очень усердному, толковому ученику.

Пауза.

— Но это далеко не то же самое, Конрад, что доверять человеку как боевому командиру.

Граф кивнул:

— Точно высказался.

Он поднялся с кресла, подошёл к настенной карте и провёл шершавым пальцем по линии южного тракта:

— Если в Людолдене ты отчётливо поймёшь, что он затевает или делает то, чего я бы никогда не одобрил — пиши мне немедленно.

— Кому писать? Тебе лично или Освальду Клемму?

— Мне, — отрезал Конрад. — Лично в руки. Ни в коем случае не через канцелярию Освальда.

Каллиган посмотрел на графа очень внимательно. Но задавать лишних вопросов не стал. Настоящий солдат умеет слушать приказ целиком, даже когда в нём присутствуют опасные недомолвки.

— А если парень попытается меня обойти? — спросил капитан.

Конрад допил остатки киселеватого вина:

— Не попытается.

— Ты в этом уверен?

— Далеко не настолько, насколько мне хотелось бы.

Каллиган молчал. Затем проговорил:

— Я очень внимательно наблюдал за ним все последние месяцы. Тренировки в оружейной. Уроки у попа. Двор. Люди, которых он приближает к себе.

— И к какому выводу ты пришёл?

— Он совершенно другой, Конрад.

Граф резко повернулся к нему:

— Тяжёлая болезнь и падение его изменили.

— Не болезнь, — Каллиган говорил тихо, но со стальной уверенностью. — Что-то совершенно другое. Я пока не могу сформулировать — что именно.

Конрад поставил оловянную кружку на стол. Звук вырос в тишине:

— Ты сейчас говоришь это как мой замковый офицер или как старый боевой друг?

— Как оба, Конрад.

Треск угасающих углей в очаге на несколько секунд остался единственным звуком в кабинете.

Граф снова повернулся к карте юга. Горные отроги. Шахты Людолдена. Кузни Эйзенфельда.

Десять лет назад, когда покойная Матильда принесла эти земли в качестве приданого, это казалось невероятно удачной, богатой сделкой. Теперь же южные земли превратились в вечное, болезненное напоминание о той, которую невозможно было вернуть.

— Тогда береги его там, — тихо произнёс Конрад.

Пауза.

— Но и глаз с него не спускай.

Каллиган поднялся со скамьи:

— В твоих словах кроется прямое противоречие, граф.

— Я знаю.

Капитан дошёл до тяжёлой дубовой двери. Остановился, взявшись за железную кольцевую ручку:

— Конрад.

— Да?

— Если парень действительно изменился так глубоко, как мне кажется… мы увидим это там. В Людолдене. На реальных делах.

— И что из этого следует?

Каллиган посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом:

— Может статься, после этого похода ты сам захочешь говорить с ним совершенно иначе.

Конрад отвернулся к угасающему очагу. Долго молчал.

А затем выговорил едва слышным шёпотом:

— Я… я просто не знаю, как с ним теперь говорить, Каллиган.

Капитан ничего не ответил. И поступил абсолютно правильно.

Дверь кабинета закрылась с тихим, глухим стуком.

Граф Конрад остался в полном одиночестве.

Алые угли в очаге медленно проседали, покрываясь слоем серой печной золы. Он смотрел на суконную карту юга.

Там, среди горных отрогов, вскоре предстояло оказаться его младшему сыну.

Сыну, которого он категорически не понимал.

Сыну, которого Матильда носила под сердцем в тот самый проклятый год, когда ушла из жизни.

Сыну, который сегодня вечером молча ел свой суп, пока старший брат пытался унизить его перед всей замковой верхушкой, и не дрогнул при этом ни единым мускулом.

«Этот мальчик совершенно не похож на меня, — подумал Конрад, протягивая руку к сальной свече.

Пламя коротко дрогнуло под порывом сквозняка.

«И на Матильду он тоже больше не похож».

Свеча погасла.

В тёмном кабинете остались лишь тлеющие угли очага да мысль, от которой граф так и не смог избавиться до самого рассвета:

«Он похож на кого-то совершенно чужого… кого я в этой жизни никогда не знал».