# Глава 16. Живой ключ
В северной башне всегда было холоднее, чем в остальном замке.
Даже сейчас, когда ранняя весна уже размывала рыхлый, ноздреватый снег под внешними стенами Штадт-Дерстена, древний камень удерживал зимний холод упрямо и зло, словно давнюю, незаживающую обиду. Сырость сочилась сквозь узкие межкладочные щели, заставляя пламя одинокой сальной свечи на дубовом столе дрожать и вытягиваться тонкой янтарной иглой.
Я сидел за столом, опираясь предплечьями о холодные доски.
Перед мной лежали совершенно обычные, безобидные бумаги: выписки из приходской школы, мелкие ученические записи на латыни, хозяйственный список сальных свечей для скриптория да старый псалтирь в потрескавшемся от времени кожаном переплёте.
Серая тетрадь с компроматом была глубоко спрятана в тайный ящик стола.
Распухшая, разбитая за конюшнями таверны «Святой Бруно» нижняя губа ныла тупой, пульсирующей болью. Синяк на левой скуле уже набрал сочную фиолетовую силу и начал слегка желтеть по самым краям.
Когда я делал глубокий вдох, пробитые рёбра с правой стороны моментально отзывались жёстким, обжигающим прострелом.
Но это было хорошо.
Даже отлично.
Я специально поставил подсвечник так, чтобы его скупой, желтоватый свет падал мне прямо в лицо, не скрывая ни единого следа вчерашнего нападения. Пусть видит. Пусть с первой же секунды считает каждый синяк и каждую ссадину.
Уличная арифметика Освальда Клемма провалилась. Наёмники из посадских складов не смогли закончить работу — Гаррет и Винсент переломали им кости. И теперь управляющему предстояло увидеть прямые результаты своего неудавшегося «несчастного случая».
Шаги на каменной винтовой лестнице прозвучали тихо и мягко.
Освальд всегда ходил бесшумно, словно бесплотная тень в суконном плаще.
Тяжёлая дубовая дверь скрипнула. Управляющий вошёл в комнату, аккуратно прикрыл за собой створку на защёлку и остановился у самого порога — ровно на том расстоянии, которого строго требовал баронский этикет.
Его серые, въедливые глаза моментально, скользящим движением сканировали моё лицо.
Распухшая губа.
Сбитая скула.
Багровая тень свежего синяка под левым глазом.
Ни один мускул на бескровном, сухом лице Освальда не дрогнул. Его дыхание оставалось абсолютно ровным, а пальцы, сжимавшие суконные поля плаща, не выдали ни единого судорожного движения.
— Молодой господин Марк… — его шелестящий голос прозвучал с привычной, безупречной почтенностью.
— Приветствую, Освальд, — ровно отозвался я, указывая подбородком на пустующий дубовый стул напротив. — Присаживайтесь.
Управляющий неторопливо подошёл к столу и опустился на стул.
Положил узкие ладони с потемневшими от чернил ногтями на колени. Ждал.
Он пришёл сюда полностью готовым к тяжёлому бою. Это физически ощущалось в каждой линии его подтянутой фигуры. Не напряжённым или перепуганным, а предельно собранным, словно профессиональный фехтовальщик перед роковым выпадом.
Освальд всю дорогу по тёмным коридорам до Северной башни просчитывал возможные варианты моей реакции:
Прямое обвинение в организации нападения?
Попытка ареста силами дружины Гаррета?
Серая тетрадь, открыто выложенная перед графом Конрадом?
Или новые, ещё более жёсткие финансовые требования по пятисотгульденовой дельте?
Свеча стояла между нами так, что свет бил мне прямо в лицо. Управляющий видел каждую деталь полученных мной увечий.
И молчал, выжидая мой первый ход.
Я медленно перелистнул верхний пергаментный лист лежащей передо мной школьной записи. С таким видом, будто действительно искал среди латинских фразеологизмов какую-то крайне важную, не законченную строчку.
Затем поднял глаза и посмотрел ему прямо в зрачки.
— Последние несколько дней… вышли крайне неприятными, Освальд.
Управляющий слегка наклонил седеющую голову. Это было не согласием и не отрицанием. Просто сухим, нейтральным знаком того, что он внимательно слушает.
— Я тут на досуге понял одну важную вещь, — продолжал я спокойным, будничным тоном. — Нервы и здоровье у меня всегда были слабыми. Ещё задолго до того печального падения с яблони. Вы ведь отлично помните те времена, Освальд?
— Вы были весьма болезненным и слабым ребёнком, молодой господин, — ровно выговорил Клемм.
— Совершенно верно, — я лёгким, бережным касанием пальца задел распухшую губу. Почти задумчиво, словно вспоминал детские недомогания. — Старый Мастер Эльмар — весьма хороший и почтенный лекарь. Но он слишком стар. Его травяные отвары и притирки предназначены скорее для врачевания бренного тела, чем для умиротворения разума. А после всего того, что со мной случилось за пределами ворот…
Я сделал небольшую, выверенную паузу, давая ему ощутить подтекст.
— Мне кажется крайне разумным, чтобы в моей каморке постоянно находился кто-то, кто глубоко разбирается в целебных травах, настоях и притирках. Не время от времени, когда Эльмару вздумается подняться в башню, а непрерывно.
Освальд молчал.
Его опытнейший мозг чиновника крутил шестерёнки на предельной скорости, но он пока категорически не понимал, куда именно я клоню.
— Я много думал в последнее время о травничестве, Освальд, — продолжил я мягко, опершись подбородком на сцепленные пальцы. — О настоях, редких кореньях, сушёных цветах. О том, как различные растения могут избирательно действовать на память, человеческий сон, работу сердца или ясность рассудка. Увлекательная, крайне интересная наука.
Управляющий сделал один короткий, осторожный кивок:
— Молодому дворянину весьма полезно иметь благородное увлечение.
— Да, — согласился я. — И именно поэтому мне нужен рядом верный, толковый помощник. Молодой человек или девушка. Пожилые замковые бабы… — я чуть улыбнулся самым краем неразбитой губы, — вы же прекрасно понимаете, Освальд, это крайне неудобно и стеснительно для юноши моего возраста.
В скриптории установилась звенящая, плотная тишина.
Где-то далеко внизу, на хозяйственном дворе, с глухим ударом хлопнула тяжёлая дверь амбара.
Освальд слушал меня с предельной, концентрированной внимательностью. Но он всё ещё не видел финала выстраиваемой мной фразы. Он ждал подвоха с поставками лекарств или закупками редких аптекарских снадобий из Кёльна.
— Мне нужен кто-то искренне способный, — произнёс я, подавшись немного вперёд над свечой. — Не просто слуга, способный принести кувшин с отваром, а человек, понимающий суть того, что он делает. И главное — человек абсолютно преданный. Потому что в вопросах здоровья и сна личное доверие куда важнее любых академических знаний.
И только после этого я нанёс свой главный, сокрушительный удар:
— Я думаю… ваша младшая дочь Лина идеально справится с этим важным поручением.
Свеча тихо и резко треснула, выбросив синеватый язычок нагара.
Освальд Клемм не шевельнулся. Не отпрянул. Не закричал.
Только его взгляд в одно мгновение намертво застыл, превратившись в две стеклянные, неживые щёлки.
Вот она.
Эта секунда абсолютной, звенящей пустоты.
Она длилась куда дольше, чем тогда за вечерним столом, когда я впервые произнёс слово «налог».
Я ждал абсолютно спокойно, не сводя с него глаз.
Освальд очень медленно, с тихим сухим хрустом суставов сцепил пальцы рук на коленях.
— Лина… — повторил он наконец. Голос управляющего прозвучал суховато, обесточенно, словно из него выбили весь воздух.
— Насколько я помню, её зовут именно так? — переспросил я с невинным любопытством.
— Да.
— Она умница. И отлично разбирается в местных полевых травах. Я слышал об этом от дворовых слуг у колодца.
Освальд смотрел на меня.
И вот теперь он разгадал всю мою комбинацию. Полностью. До самого последнего, беспощадного дна.
Я не стал отводить взгляд. Я смотрел ему прямо в зрачки с холодной, стальной симметрией:
— Пока она будет находиться рядом со мной в качестве личной помощницы… — проговорил я негромко, вывешивая каждое слово на аптекарских весах, — я искренне убеждён, что со мной больше никогда и ничего неприятного не случится. Ни за воротами, ни в стенах донжона.
Тишина в Северной башне стала настолько плотной и физически ощутимой, что её, казалось, можно было резать клинком.
Мастер Освальд Клемм не был человеком, которому требовалось дважды разжёвывать очевидные вещи. Он мгновенно оценил безупречность и жестокую гениальность созданного мной капкана.
Это был абсолютный психологический и стратегический пат.
Если он прямо сейчас решит отказаться и не пустит дочь в башню — это прямое, безоговорочное признание своей вины в организации вчерашнего нападения у таверны.
Если он начнёт спорить, торговаться или звать на помощь графа — это признание.
Если он попытается тайком предупредить Лину или спрятать её на посаде — ему придётся объяснять тринадцатилетней девчонке, почему младший сын графа вдруг стал смертельно опасен. А объяснить это, не раскрыв свою семнадцатилетнюю казнокрадческую схему и не разрушив в её глазах образ честного отца, было технически невозможно.
И самое главное:
Пока Лина Клемм каждый день находится рядом со мной в скриптории — любая новая попытка ликвидировать Марка Дерстена становится для Освальда суицидальной.
Любой «несчастный случай» со мной автоматически ставит Лину под прямой удар. Если меня отравят — её первой бросят в подвал к Шонборну как личную травницу. Если на меня нападут на дороге — она станет главным свидетелем или погибнет вместе со мной. А если я умру — тетрадь с компроматом мгновенно ляжет на стол Конрада, и Освальда вешают на воротах в течение суток.
Я сделал его собственную, единственную дочь главной гарантией своего физического выживания.
— Она… ещё слишком молода, — проговорил Освальд наконец.
Это был слабый, пробный ход. Высказанный без малейшей надежды на успех.
— Тем лучше, — ответил я абсолютно спокойно. — Молодые люди куда быстрее и восприимчивее учатся.
Освальд чуть прикрыл веки.
Да. Этот ответ тоже был просчитан мной заранее.
— Её знания в лекарском деле крайне невелики.
— Мои знания тоже весьма скромны, Освальд. Будем постигать эту науку вместе.
Ещё один защитный ход был сбит с доски.
Управляющий смотрел на пламя свечи. Затем поднял глаза и спросил прямо, без дипломатических экивоков:
— Когда?
— Завтра утром. Если вас не затруднит.
Очень короткая, звенящая пауза.
— Хорошо.
Он выговорил это ровно, подчёркнуто буднично. Словно речь шла об отправке обычной девчонки-прислуги на замковую кухню.
Но я отчётливо видел: его длинные пальцы, лежавшие на коленях, застыли слишком неподвижно. Слишком правильно.
— Искренне благодарю вас, Мастер Освальд, — проговорил я.
Клемм скупо наклонил голову.
Затем спросил ещё тише, почти шёпотом:
— Она… знает что-нибудь?
Вот теперь я ответил не сразу. Я нарочно задержал паузу на две длинных секунды, давая ему прочувствовать всю глубину своего бессилия.
— Конечно же нет, — проговорил я с искренней, мягкой улыбкой. — Зачем чистой, юной девушке знать о сложных, грязных делах своего родителя?
Освальд опустил взгляд в каменный пол.
Потому что в моих словах он услышал самое главное и самое страшное.
Не эмоции. Не детскую ярость.
Абсолютную, ювелирную точность.
Лина Клемм была выбрана мной на эту роль именно потому, что она ничего не знала о теневых ведомостях, о казнокрадстве, о ночном сговоре на складе шерсти.
Она была чистой. Невиновной.
И именно поэтому являлась идеальным «живым ключом».
Марк Дерстен не станет обижать или обращаться с ней дурно. Это разрушило бы весь психологический баланс. Но пока девчонка сидит в его скриптории и толчёт сушёные травы в ступке — ни один наёмник в этом графстве не получит от Освальда ни медяка за новое покушение.
Предупредить её нельзя. Ибо любая попытка предупреждения станет саморазоблачением.
Освальд Клемм сидел неподвижно ещё несколько секунд.
Затем медленно, тяжеловесно поднялся со стула.
— Значит… завтра утром, — повторил он.
— Да. Завтра в восемь утра.
Управляющий аккуратно поправил суконный рукав своего дублета. Обычный, сугубо бытовой жест. Но мой аналитический разум зафиксировал: Освальд элементарно тянет время. Совсем немного. На пару секунд.
Потому что ему физически тяжело открывать дверь и выходить из этой комнаты с новым, жутковатым знанием.
Наконец он повернулся к выходу.
У самой дубовой двери замер. Один раз.
— Молодой господин Марк…
— Да, Освальд?
Управляющий смотрел не на меня. Он смотрел на гаснущий фитиль свечи.
— Берегите её.
Вот и всё.
Первая настоящая просьба за всё время нашего общения.
Не деловая. Не расчётливая.
Чистая, обнажённая человеческая просьба отца.
Я ощутил этот момент почти физически. И ответил ровно, с абсолютной стальной симметрией:
— Берегите меня, Освальд — и ваша дочь будет находиться в абсолютной, совершенной безопасности.
Освальд Клемм закрыл глаза на одно мгновение.
Весомо наклонил голову.
И вышел вон.
Дверь закрылась мягко, с тихим щелчком деревянного засова.
Я остался в скриптории совершенно один.
Сальная свеча тихо потрескивала, роняя последние капли жидкого воска на глиняное блюдце. Внизу, глубоко под фундаментами Северной башни, кто-то прошёл по внутреннему двору — тяжёлые шаги окованных сапог отдавались в древнем камне глухими, редкими ударами молота.
Я сидел неподвижно ещё очень долго.
Затем медленно выдвинул скрытый ящик дубового стола.
Серая пергаментная тетрадь продолжала спокойно лежать на своём месте. Аккуратная. Настоящая. С идеальными колонками финансовых цифр.
Я думал, что сделать этот ход будет куда тяжелее.
Эта мысль пришла в моё сознание неожиданно спокойно и прозрачно.
Не страшнее. Не стыднее. А именно тяжелее морально.
Я смотрел на серую обложку и отчётливо понимал: дело было вовсе не в пятистах золотых гульденах. Не в теневой реке замковых доходов. И не в борьбе за влияние над графом Конрадом.
Лина Клемм тринадцать лет прожила абсолютно обычной, мирной жизнью — насколько вообще могла быть обычной жизнь дочери главного чиновника в суровом средневековом замке. Она собирала цветки медуницы на косогоре, варила кашу и расспрашивала отца про латынь.
А теперь… теперь она в одно мгновение стала центральным элементом жёсткой чужой конструкции.
Живым щитом.
Гарантией безопасности для попавшего в беду перерожденца.
Я — тридцатипятилетний университетский преподаватель из XXI века — никогда в своей прошлой жизни не смог бы использовать тринадцатилетнего ребёнка в качестве заложника в смертельной политической игре.
Я произнёс это внутри своего сознания с абсолютной уверенностью.
А затем… аккуратно поправил сам себя.
Или я просто раньше думал, что не смог бы?
Я закрыл ящик стола. Задвижка встала на место без единого звука.
Где-то там, между двумя моими жизнями, действительно пролегала глубокая, невидимая глазу граница.
И я пока сам до конца не понимал, по какую именно сторону этой границы прямо сейчас стоит человек по имени Марк Дерстен.