# Глава 10. Арифметика скрытой маржи
Снег у рыночной площади Штадт-Дерстена уже почти сошёл под влажным январским ветром.
Остались лишь грязные, ноздреватые островки серого льда у глухих каменных стен купеческих складов да под тяжелыми кузовами стоящих без движения телег — там, куда за весь короткий зимний день так и не пробилось скупое северное солнце. Между этими островками тянулась непролазная, глубокая каша из талой воды, лошадиного навоза, гнилой соломы и древесных опилок.
Я шёл от приходской школы медленно, бережно прижимая локоть к боку. Правое плечо и левое бедро после утренней каторги у Каллигана ныли тупо, глубоко и непрерывно — ровно так, как выли мышцы каждый раз после двух часов работы с утяжелённым дубовым мечом.
Рыночная площадь, зажатая между ратушей и мрачным фасадом церкви Святого Иакова, жила своим привычным, многоголосым и хаотичным шумом.
Скрипели на поворотах несмазанные дубовые колёса крестьянских возов.
Две бабы в засаленных суконных плащ-палатках наперебой и со звонкой бранью спорили с торговцем из-за куска заплесневелого голландского сыра.
У самой церковной стены мальчишка лет восьми — босой, несмотря на оттепель, в рваном кожухе не по размеру — судорожно удерживал обеими руками плетёную корзину с живыми, зашибленными курами. Одна из птиц истошно вырывалась, хлопая засаленными крыльями прямо ему по лицу, а мальчишка тише воды ругался сквозь сжатые зубы, испуганно косясь на матушку, торговавшую неподалёку сушёной грибной стружкой.
Из распахнутых дверей городской пекарни густыми волнами валил пьянящий, тёплый дух свежевыпеченного ржаного хлеба и горелой соломы.
Раньше — в первые недели после своего пробуждения в этом мире — я проходил через этот рынок быстрым шагом, уткнув подбородок в воротник и почти не глядя по сторонам. То незнакомое, дикое средневековье оглушало меня своей грязью и вонью.
Сегодня я остановился.
Мой разум, переключившийся после вчерашних открытий в режим въедливого аудитора, требовал физической проверки абстрактных цифр.
У северной стороны площади стояла глубокая телега, загруженная доверху пузатыми пеньковыми мешками с яровой рожью. Рядом на двух чурбанах покоился навес из грубого, промасленного полотна, под которым на низком дубовом столике выстроились бронзовые и чугунные гири, запятнанные зелёным окислом.
Торговец зерном оказался мужчиной немолодым — с тяжёлым, иссечённым ветром лицом, широким красным носом, заплывшими глазами и седой, колючей щетиной на массивном подбородке. В этот момент он как раз с усилием затягивал горловину очередного мешка прочной бечевой.
Я подошёл ближе, шагая по хлюпающей грязи.
Торговец поднял голову, заметил моё серое сукно, суконную сумку с восковыми табличками и мгновенно выпрямился.
Он не стал кланяться в грязь — торговцы зерном знали себе цену, но его спина привычно и ощутимо согнулась в пояснице:
— Молодой господин Марк… Доброго здоровья.
— Добрый день, — ровно ответил я, останавливаясь у столика с гирями. — Чьё зерно? Из южных деревень?
Торговец оживился чуть заметно. Простые люди в этих краях всегда любили, когда господа из замка задавали им понятные, хозяйские вопросы, вместо того чтобы просто орать или требовать поборы.
— Из Хольцберга и Клайнфельда зерно, молодой господин, — охотно отозвался он, вытирая засаленные пальцы о фартук. — Рожь в этом году уродилась плотная, зернистая. Сырая только немного — сушильни в Клайнфельде осенью подвели, плахи перегнили. Но хлеб из неё выходит тяжёлый, сытный.
Я кивнул, делая вид, что приглядываюсь к товару, и взял со стола небольшой, с кулак размером, брусок технического воска, который торговец использовал для затирания щелей в мерных вёдрах.
— Сколько просишь за меру зерна? — спросил я.
Он назвал цену. Обычную, розничную городскую цену — четыре серебряных пфеннига и шесть медяков за меру.
Я отсчитал из своего кошелька пару монет и забрал воск:
— Отец вчера за ужином упоминал осенний урожай, — заговорил я промеж делом, небрежно перекладывая восковой брусок из руки в руку. — Говорил, что закрома забиты. Я вот и думаю: замок скупает у вас зерно по такой же высокой цене, как вы держите на рынке, или крестьяне отдают дешевле?
Торговец коротко и суховато фыркнул, качнув седой головой:
— Для кого дешевле, молодой господин? Для нас с крестьянами или для Мастера Освальда?
— А разве есть разница?
Мужик усмехнулся углом рта, но в его заплывших глазах мгновенно блеснула мужицкая хитринка:
— Для замка, молодой господин, у нас всегда всё дёшево. Потому что если замок не купит оптом — зерно в амбарах до весны сгниёт или мыши сожрут.
Сказал это — и тут же спохватился, настороженно прикусив язык. Не ляпнул ли лишнего перед сынком самого графа Конрада?
Но я лишь спокойным, заинтересованным взглядом скользнул по пеньковым мешкам на телеге, всем своим видом показывая полный нейтралитет.
Тогда торговец расслабился и продолжал уже спокойнее, понизив голос до доверительного шёпота:
— Нам за меру ржи из скупщиков Мастера Освальда дают ровно три серебряных и восемь медяков. Ни медяком больше! А потом в городе замок продаёт это же зерно ремесленникам почти за пять пфеннигов.
Три серебряных и восемь медяков.
Я зафиксировал эту цифру в памяти мгновенно, словно выжег калёным железом.
В сводной ведомости Освальда Клемма, которую я вчера лично видел на столе у отца Конрада, закупочная цена ржи по северному округу числилась ровно в четыре серебряных и шестнадцать медяков!
Разница составляла ощутимую сумму на каждую закупленную меру! На сотнях мешков это превращалось в колоссальную сумму.
— Не густо дают, — заметил я, сохраняя невозмутимое лицо.
— Всегда не густо, — вздохнул торговец привычно, возвращаясь к бечеве. — Но у замка — весы, у замка — сухие каменные склады, у замка — стража с копьями. Что тут поделаешь… Против замка не попрёшь.
Он говорил это совершенно без ярости или обиды. Как говорят о затяжном осеннем дожде, о ранних заморозках или о падеже скота. О заведённом порядке вещей, который невозможно изменить смертному человеку.
Я кивнул ему:
— Спасибо за воск.
— Вам спасибо за покупку, молодой господин.
Я пошёл дальше по площади, чувствуя спиной его долгий, задумчивый взгляд. Не подозрительный — скорее довольный тем, что младший баронский сын поговорил с ним без барской спеси, как хозяин с толковым работником.
На юго-западном углу рыночной площади у старой дубовой коновязи возились двое мужчин.
Они ремонтировали развалившееся колесо тяжёлой грузовой телеги. Один из них — дюжий парень в ободранном кожаном фартуке — судорожно удерживал железный обод, а второй ритмично забивал свежий деревянный клин массивным дубовым молотом.
Стук! Стук! Стук!
Я узнал второго мужика сразу. Я видел его несколько дней назад на нижнем хозяйственном дворе замка. Это был один из графских возчиков, регулярно привозивших в донжон дрова и фураж с лесных делянок.
Я подошёл к коновязи и замер в шаге от них.
Возчик тяжело отдулся, вытер рукавом засаленного дублета взмокший, грязный нос и поднял на меня глаза:
— А, господин Марк! Доброго дня вам.
— Здорово, — ответил я. — Далеко ездил на этой колымаге?
— Да уж не близко, — возчик криво усмехнулся, сплюнув густую слюну под ноги. — С Вайсбаха тащился. Вернее… с того, что от этого Вайсбаха после недавнего пожара осталось.
Пожар в лесной деревне Вайсбах случился ещё в начале зимы. Я помнил отрывочные разговоры кухарок и слуг у очага — тогда сгорело с десяток дворов.
— Там совсем всё плохо? — спросил я, разглядывая сломанную ступицу.
— Да уж хорошего мало, — пожал плечами возчик. — Полдеревни в пепел ушло. Народ, понятное дело, на гари сидеть не стал — кто куда подался. Кто к родственникам в город прибился, а кто дальше пошёл.
Он снова взялся за молот, примериваясь к клину.
— Многие в Нидерхольм ушли. Там земли побольше, да и лес рядом — есть из чего избы ставить.
Я опёрся плечом о затёсанный столб коновязи, стараясь выглядеть максимально непринуждённо:
— И много людей туды перебралось?
— Да семей восемь точно! А то и все девять, — возчик всадил молот в дерево. — Я сам туда две недели назад брёвна из замкового леса возил по приказу управляющего. Народу там теперь — как муравьёв в куче. Новые избы ставят, дым над балкой столбцом стоит.
Восемь-девять семей.
Я смотрел, как он ритмично, с оттяжкой забивает клинья в рассохшуюся ступицу.
Точно. Выверено. Без суеты.
— А Нидерхольм сам по себе большой был? — спросил я.
— Да кабы большой… — хмыкнул возчик. — Раньше тесновато там было, два десятка подворий от силы. А сейчас — шум, гам, стройка идёт вовсю, бабы ор поднимают с самого утра, дети бегают. Настоящий выселок образовался.
Он говорил об этом абсолютно легко, без задней мысли. Для него это была простая деревенская новость, обычная хозяйственная суета.
Я записал эти данные на свой внутренний «жёсткий диск».
Двадцать три официальных двора в ведомости Освальда.
Плюс восемь или девять новых семей, активно строящих избы из графского леса.
Итого — минимум тридцать один двор.
А налог Освальд продолжает списывать и подавать Конраду строго за 23 двора.
— Понял, — кивнул я возчику. — Спасибо за разговор.
Мужик снова вытер нос рукавом и усмехнулся:
— Да за что спасибо-то, молодой господин? Обращайтесь, если что по дорогам узнать надо — я всю округу до последнего байрака знаю.
Я пошёл дальше через рынок, огибая мясные ряды, где на крюках висели синие, обветренные туши баранов.
В голове уже абсолютно чётко выстроились два независимых факта:
Первый: официальная численность Нидерхольма — 23 двора.
Второй: реальная численность с учётом вайсбахских погорельцев — не менее 31 двора.
Эти две цифры категорически не складывались в легальную финансовую модель. Восемь неучтённых дворов — это не иголка в стоге сена. Это около двух десятков взрослых работников, сотня мешков зерна и солидный объём натуральной подати, которая проходит мимо графской казны.
У южной стороны рыночной площади, в тени надвратной башни, старик в ободранном овчинном тулупе продавал дублёные овчины, сыромятные ремни и куски солёной воловьей кожи.
Я остановился у его лавки скорее из привычки профессионального аудитора к тройной проверке гипотезы, чем из реальной необходимости.
— Хорошо товар идёт? — спросил я, тронув подушечками пальцев край жёсткой, грубо выделанной овчины.
Старик прищурил единственный зрячий жёлтый глаз, разглядывая моё сукно:
— Когда как, господин… Когда как. Холода отступают — овчина падает в цене. А вот соль да закуп кусаются так, что хоть петлю на шею накидывай.
— Отец за столом говорил, что в этом году соль из южных копей подорожала, — бросил я пробный шар.
Старик мгновенно оживился, словно только и ждал повода выплеснуть накопившуюся желчь:
— А как же ей не дорожать-то, милостивый господин?! Когда Освальдовы люди из замковой канцелярии за каждую бочку засолочной соли уже почти вдвое просят против прошлого года!
И он назвал мне точную цену, по которой замковые писари сбывали государственную соль городским торговцам и ремесленникам.
Я снова ощутил внутри тот самый тихий, сухой, знакомый щелчок.
В сводной ведомости Освальда Клемма цена реализации замковой соли числилась почти на сорок процентов ниже!
То есть Освальд официально списывал соль из графских запасов по заниженной государственной цене, а его агенты сбывали её на рынке по рыночной, завышенной стоимости.
Разница — себе в карман.
Я медленно отпустил край овчины.
Старик всё ещё продолжал ворчать что-то про грабительские пошлины, про замёрзшие тракты и купцов с юга, но я его уже не слушал.
Это было третье системное расхождение.
Не случайная опечатка уставшего писаря.
Не ошибка в расчётах.
Не халатность.
Это была система.
Тщательно продуманная, масштабируемая, выверенная годами схема теневого обналичивания и присвоения графских ресурсов.
Когда я вернулся в замок, сумерки уже окончательно накрыли Штадт-Дерстен.
В каменных коридорах донжона пахло сырым дровяным дымом, сосновой смолой и густым варёным луком из нижних кухонь.
Гертруда что-то заботливо говорила мне за ужином, накладывая в оловянную миску горячую густую кашу с салом. Я отвечал ей невпопад, на автомате, и только спустя пару минут осознал, что она спрашивала меня про сегодняшние занятия у отца Ансельма.
— Всё хорошо, Гертруда, — пробормотал я. — Урок прошёл… с пользой.
Старуха подозрительно посмотрела на моё бледное лицо, но расспрашивать не стала, лишь вздохнула и пододвинула ближе кружку с горячим травяным отваром.
Позже, закрывшись в своей каморке на тяжёлый деревянный засов, я зажёг сальную свечу.
Достал из-за пазухи брусок воска, купленный у торговца, подточил костяной стиль и разложил перед собой восковую табличку.
Я не собирался писать письмо. Не собирался составлять донос для Конрада.
Я просто выводил цифры. Сухие, бесстрастные, математические столбцы:
1. Нидерхольм:
Официально: 23 двора.
Реально: 31–32 двора.
Скрытый ресурс: ~8 дворов (подать зерном, скотом и монетой присваивается полностью).
2. Закупка яровой ржи:
Цена выплаты крестьянам: 3 серебряных пфеннига 8 медяков.
Цена в отчёте Освальда: 4 серебряных пфеннига 16 медяков.
Дельта: ощутимая сумма с каждой меры прямо в карман организатора.
3. Замковая соль:
Цена списания в книгах: заниженная (государственная).
Цена реальной продажи: завышенная (рыночная).
Дельта: ~40 % от общего объёма реализованных запасов.
Я сидел на краю жёсткого тюфяка, глядя на эти ровные столбцы при мерцающем свете сальника, и чувствовал странное, глубокое, холодное спокойствие.
Я всё это уже видел.
Не здесь. Не в пятнадцатом веке.
В своей прежней жизни, когда работал в университете и сталкивался с проверками хозяйственных органов. Завхоз и главный бухгалтер учебного корпуса годами списывали тонны канцтоваров, строительных материалов и топлива, которых никто никогда не видел в глаза. По чуть-чуть. Коробка бумаги здесь, десяток ламп там, тонна угля в отчёте.
Мелкие, на первый взгляд, суммы.
Но они скрупулёзно накапливались годами.
Все вокруг знали, что происходит что-то неладное, но никто не мог поймать воров за руку, потому что никто не давал себе труда свести цифры из разных ведомостей в единую систему.
Я провёл острым концом стиля по мягкому воску, соединяя линии между пунктами.
Мастер Освальд Клемм воровал.
Он воровал не грубо.
Не жадно.
Не по-разбойничьи.
Он воровал по-бухгалтерски аккуратно.
Так, чтобы каждая отдельная цифра в его ведомостях выглядела абсолютно правдоподобно и не вызывала подозрений у неграмотного в бухгалтерии графа Конрада.
Я отложил костяной стиль на деревянный стол.
За окном каморки, далеко внизу на нижнем дворе, гулко и одиноко ударил тяжёлый молот кузницы.
Бум…
Пауза.
Бум…
Куно работал даже поздним вечером, перековывая подковы для замковых лошадей.
Я смотрел на изрезанную восковую поверхность таблички.
Главный вопрос теперь заключался вовсе не в том, ворует ли Освальд Клемм. В этом больше не было ни малейших сомнений.
Главный вопрос заключался в следующем: как именно я должен использовать это знание?
Первый вариант: побежать к графу Конраду и выложить ему эти расчёты.
Что произойдёт дальше? Конрад разгневается. Освальда, скорее всего, вздёрнут на воротах или бросят в сырую башню. Замковое хозяйство погрузится в абсолютный хаос, потому что кроме Клемма никто не умеет вести эти книги. А я… я стану для всей замковой администрации опасным, ненавистным стукачом, от которого постараются избавиться при первой же возможности.
Второй вариант: промолчать и сделать вид, что ничего не заметил.
Тогда Освальд продолжит высасывать ресурсы из графства, обескровливая земли Дерстенов перед неизбежной войной на юге.
Третий вариант: системный.
Я должен прийти в канцелярию Освальда не как враг и не как доносчик.
Я должен прийти к нему как человек, который разгадал его алгоритм, но не собирается его уничтожать. Человек, который предлагает управляющему взамен его тайны абсолютную защиту и новые, куда более совершенные методы управления экономикой графства.
Я должен сделать Освальда Клемма своим должником. Своим союзником. Своей правой рукой.
Если я смогу взять под контроль финансовый нерв замка Дерстен, мне больше не придётся бояться интриг Винсента или дубины Арнольда. В моих руках окажется реальная власть над этим регионом.
Я аккуратно затёр восковую табличку плоским костяным шпателем, превратив опасные цифры в гладкую, серую, немую поверхность.
Спрятал воск под тюфяк.
Завтра меня ждал визит в замковую канцелярию.
И этот день обещал быть очень интересным.
На следующее утро замок Дерстен проснулся под густым, мокрым туманом, пришедшим со стороны реки.
Я поднялся ещё до утреннего перезвона капеллы.
После короткой разминки и обтирания ледяной водой я надел свой лучший серый суконный дублет, тщательно застегнул все медные пуговицы, поправил кожаный шнурок с серебряным кольцом Ротернов под рубахой и повесил через плечо кожаную сумочку для писчих принадлежностей.
Мой путь лежал в восточное крыло донжона — туда, где за массивными дубовыми дверями, окованными толстыми полосами железа, располагалась замковая канцелярия.
Когда я подошёл к дверям, двое стражников в железных шапках с удивлением посмотрели на младшего сына графа.
— К Мастеру Освальду? — спросил один из них, перехватывая копьё.
— К Мастеру Освальду, — ровно ответил я. — Отец велел мне приобщаться к ведению замковых дел.
Стражник пожал плечами и отжал тяжёлый железный засов.
Дверь со скрипом отворилась.
Я переступил порог канцелярии.
Здесь пахло совсем иначе, чем в остальном замке. Здесь не пахло лошадьми, раскалённым железом или выпивкой. В канцелярии стоял сухой, въедливый дух старого пергамента, чернильных орешков, уксуса, сургуча и овечьего жира.
За длинными столами, заваленными стопками пергаментных свитков и бумажных тетрадей, сидели трое писарей — сутулые мужчины в потёртых суконных накидках. Они монотонно скрипели гусиными перьями, не поднимая голов при моём появлении.
А в самом конце помещения, у узкого окна под высоким сводчатым потолком, сидел сам Мастер Освальд Клемм.
Управляющий графства выглядел именно так, как и должен выглядеть идеальный средневековый бюрократ: худой, сухопарый мужчина лет пятидесяти, с абсолютно гладким, бледным лицом, аккуратно подстриженными седеющими волосами и цепкими, серыми глазами, которые видели людей насквозь.
Он отложил перо, аккуратно вытер его о суконную тряпицу и поднял на меня свой тяжёлый, внимательный взгляд.
— Молодой господин Марк… — проговорил он тихим, шелестящим голосом, похожим на шорох сухого пергамента. — Чем обязан вашему визиту в наше скромное ведомство?
Я сделал несколько шагов по каменным плитам пола, остановился у его стола и выровнял спину.
— Я пришёл учиться, Мастер Освальд, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу научиться считать ресурсы Дерстенов.
Освальд Клемм едва заметно прищурился. В его серых глазах мелькнула тонкая, едва уловимая тень удивления.
— Считать ресурсы? — повторил он. — Что ж… Это весьма похвальное стремление для младшего сына графа. Но книги канцелярии — это не весёлые сказки отца Ансельма. Здесь требуют точности и порядка.
— Я люблю точность, Мастер Освальд, — ровно проговорил я. — И я очень люблю, когда цифры в ведомостях абсолютно совпадают с реальностью на земле.
Освальд замер. Его пальцы, державшие перо, на долю секунды сжались чуть сильнее обычного.
Первый ход в этой партии был сделан.