– Сын, поднимайся. В школу опоздаешь, – раздался громкий голос матери.
– Голова болит, встать не могу, – сипло донеслось из спальни.
В комнату вошла амя. Присела возле внука, откинула в сторону одеяло и дотронулась скрюченными пальцами до его лба: ребенок болен. Больной мысленно похлопал сам себе, роль сыграна успешно. Довольно улыбнулся и продолжил лежать, слушая голоса женщин, хлопотавших на кухне. Из их разговоров понял, что сегодня надо перемолоть сою, которую вчера отварили. Он знал, что варят ее в большом казане мешками. Надо сбежать. Выглянул из своего убежища и увидел, что дед с отцом все еще сидят за столом. Долго завтракают, как будто трапеза царская, а не рис с кимчхи и всякой соленой зеленью, приправленной перцем и чесноком. Едят и еще причмокивают, будто очень вкусно. И что за манера такая, чавкать во время еды. Однажды Соджун спросил об этом у амя. Оказывается, так принято: надо показать, что еда вышла на славу.
Эх, зря не пошел в школу. Придется работать, крутить через мясорубку сою. Все из-за белобрысой соседки, которая тогда зажала нос и отвернулась:
– Воняет чесноком.
– Сама воняешь, дура, – возмутился он, но отодвинулся на край парты.
Обозвала, еще и подружкам жаловалась, как от корейца несет. Хотел врезать ей, но передумал. Вдруг выгонят из школы, и родители его накажут. Лучше уроки прогулять.
С другой стороны, если по чесноку, в смысле по-честному, она права. Соджун перед школой нюхал свою одежду и задыхался: запах чеснока пропитал ткань и сильно бил в нос.
Так, кажется, завтрак закончился. Задребезжала посуда. Наверное, отец отодвинул от себя низкий столик для еды. Раздались легкие шаги, дверь скрипнула. Через какое-то время закряхтел дед. Опять скрипнула дверь. Всё.
Мальчишка быстро откинул одеяло, натянул домашнюю одежду и стремглав помчался на улицу прятаться от соевых бобов, вернее, от мясорубки. Пусть работают те, кто три раза в день ест тяй[21]. Надоело ему дома. Тошно. И на улице не лучше. Про школу вообще хочется забыть, как про страшный сон. Он засмеялся, представив, как сестры будут работать до вечера. Брату повезло. Маленький еще. И дурачок. Сядет около сестер и уставится на мясорубку.
В прошлом году, когда готовили пасту, Соджун затолкал в нос зернышко сои. Интересно стало, откуда она вылезет. Из уха или из глаз? Но почему-то из носа хлынула кровь. Он испугался и закричал:
– Кровь идет!
– Что случилось? – кинулась к нему амя, подобрав черную сатиновую юбку до пят.
– Опять что-то натворил, – поднялась мать с циновки.
– Горошинка в носу, не знаю, как она попала туда.
Мать помчалась на кухню и принесла банку с черным перцем. Ткнула его туда и закричала:
– Нюхай, втягивай в себя. Сильнее, еще сильнее!
Сын почти задохнулся от запаха перца, затем громко чихнул. Красное зернышко вылетело из правой ноздри и упало перед матерью. Амя радостно вскрикнула и подбежала к внуку, подняла его голову и заглянула в нос, который продолжал кровоточить. Заставила лечь на циновку и велела не двигаться. Полежав немного, он тихо приподнялся, чтобы незаметно выскользнуть на улицу. Но не тут-то было. Крепкая рука матери влепила ему затрещину и посадила его около мясорубки:
– Будешь работать, пока не перекрутишь всю сою.
Отпустили детей поздно вечером, когда из перекрученной массы налепили кругляшки, сложили их друг на друга, перевязали и подвесили на гвозди, прибитые к стене комнаты. В этой комнате спали дети, амя и абай – бабушка и дедушка. По ночам кругляшки мерцали в лунном свете и пугали Соджуна. Ему казалось, что в дом пробрались чудовища. Облепили стены и ждут момента, чтобы отравить спящих смертоносным газом. Как в концлагерях. Душа его уходила в пятки, он боялся, что не доживет до утра. Но с рассветом чудовища превращались в соевые лепешки, спокойно висели на стене и сохли, покрывались плесенью и воняли. Раз в неделю их снимали с гвоздей, переворачивали, затем заново складывали столбиком и возвращали на место.
В начале сентября разломанные куски лепешек нещадно скребли железными щетками, вымывали плесень и пыль. Очищенные осколки плавали в огромной эмалированной кастрюле с водой и разбухали. Мама и амя поочередно месили содержимое до тех пор, пока оно не становилось однородным. Из мешка горстями доставали крупную соль и широким движением посыпали коричневую массу. Перемешивали и перекладывали в сухую кастрюлю. Через месяц амя, сгорбившись еще больше от волнения, входила в кладовую и подходила к кастрюле. Бормоча непонятные слова, поднимала крышку. Свет проникал в приоткрытую дверь и плясал на ее безостановочно двигающихся губах. Она причмокивала, пробовала свежую соевую пасту и приговаривала довольным голосом, что соли в меру, что тяй набрал силу и вошел в цвет. Бережно набирала ложкой небольшую порцию и вносила в дом. Вечером семья торжественно ела суп из свежей соевой пасты и каждый приговаривал, что все очень вкусно. Амя светилась от радости. Не зря она считалась мастерицей по приготовлению самого важного продукта в корейской кухне.
После ужина Соджун выскользнул за дверь и помчался во весь дух. Остановился у дома одноклассника Фили и постучал условленным знаком.
– Чего так стучишь? Мать ругается, говорит, что стекла разобьем.
– Выходи на улицу, жиртрест.
Обиженный друг вскинул узкие глаза и нерешительно произнес:
– Попозже, когда прополку в огороде закончу.
– Вот ты дурак, делаешь все подряд, что тебе велят. Выходи, покажу интересную штучку.
Филя задумался, прикусив толстую нижнюю губу. Затем оглянулся по сторонам и выпрыгнул в окно.
– Смотри, сколько махорки натырил у деда, сейчас курнем.
– А спички есть? – Филя с сомнением оглядел махорку.
– Есть, шевелись живее. Еле из дома убежал.
Друзья торопливо пошли к тайному месту, уселись в скудной тени и принялись за дело. Заворачивали махорку в газетные обрывки, разминали пальцами и прикуривали. Втягивали крепкий дым, кашляли и опять затягивались. Кружилась голова, подташнивало, но они не хотели казаться слабаками.
– Теперь твоя очередь, тащи и ты махорку. – Соджун в упор смотрел на Филю.
– Как?
– Каком кверху, твой отец тоже курит, пусть делится с нами.
– Он знает, сколько у него папирос в пачке.
– Жмот. Короче, он считает, а ты тыришь.
Соджун знал, что с Филей каши не сваришь. Тот постоянно оглядывается на своих родителей: отругают его или похвалят, заметят или не заметят очередной побег с уроков, потребуют ли спросить разрешение на каждый чих или оставят без внимания. Хмурое лицо, лоб в тонких морщинках, как у старика, бегающие глаза, привычка смотреть в сторону, а не на собеседника раздражали Соджуна. Глаза Фили метались в поисках решений и находились в постоянном движении. Придется думать самому.
И он разработал план. В обед, когда дед устраивал себе тихий час, прокрался в комнату. Пополз по заранее намеченной тропе, чтобы подобраться к жертве: достать кисет, отсыпать махорку и, самое главное, вернуть на место. Дед спал. Бормотал во сне, постанывал, словно у него что-то болело. Соджун хотел спросить, все ли у дедушки в порядке. Уже протянул руку, но передумал: вдруг операция сорвется. Надо действовать по плану.
Вечером, когда спал зной, он направился к площадке, где обычно собирались пацаны. И здесь, перед публикой, Соджун медленно и торжественно начал представление. Достал кисет, свернул самокрутку, размял табак и чиркнул спичкой. Затянулся. Это он отрепетировал заранее.
В первый раз во время репетиции Соджун чуть не задохнулся. Голова закружилась так сильно, что пришлось прислониться к стене сарая и закрыть глаза. Как противно. Но в кино настоящие мужчины курят, красиво держат папиросы в растопыренных пальцах и выпускают дым колечками. Надо научиться. Глубокий вдох и выдох, еще раз вдох и выдох. Его вырвало. Через какое-то время он побрел домой. Амя всплеснула руками:
– Что случилось? Лицо зеленого цвета, сейчас деда позову.
– Не надо, спать хочу. – Он отвернулся в сторону, чтобы скрыть запах табака. Странно, дед смолил, как паровоз, и его не тошнило. Спросить бы у него, но нельзя.
Через неделю он попытался еще раз. Удивительно, но его не вырвало, и головная боль отступила. Вскоре, осмелев, Соджун стал затягиваться, как дед.
И вот наступил долгожданный момент! Мальчишки ждали, нетерпеливо наблюдая за его руками, а он не торопился, разжигал их любопытство. Медленно поднес огонь к самокрутке, затянулся, отбросил щелчком спичку и выдохнул колечки дыма. Откинул правую руку с папиросой, зажатой средним и указательным пальцем, небрежно спросил:
– Кто хочет покурить?
Соджун чувствовал себя героем: он стал первым, почти как Соколиный Глаз[22], опытным следопытом и охотником – научился добывать табак, курить и заметать следы. К концу лета все мальчишки наловчились обращаться с самокрутками. Они и вести себя стали по-другому: плевались, размахивали руками и громко спорили, убеждали друг друга ломкими голосами, кто прав, а кто не прав.
Тем, кто не смог добыть курево, дедушкин кисет щедро протягивал щепотку табака, крепкого и дразнящего за версту своим запахом.
Больше ничего нового не происходило.
Школа, дом. Одни и те же действующие лица. Унылый дед, ворчливая бабка и лицемерная мать с постным лицом при стариках и веселым без них. Одинаковые дни. Завтрак. Звяканье посуды. Опостылевшая еда. На его возмущение мать советовала не есть, амя впаривала дурацкий емари – очередную корейскую легенду.
Какой-то великий Хванун – Соджун не знал и знать не хотел о нем – дал медведице и тигру, пожелавшим превратиться в людей, по двадцать долек чеснока и полыни и велел принимать в течение ста дней. Тигр сдался после двадцати, а медведица выдержала и превратилась в женщину.
Самый главный посыл легенды – запах чеснока отпугивает нечисть. Даже драконы избегают прилетать в места, где люди употребляют в пищу священную еду.
Такую ересь придумать: чеснок – священная еда! Если верить легенде, корейцы давно уже превратились бы в медведиц и опять в людей, ведь съедали гораздо больше, чем по двадцать долек в день. И ели они чеснок не сто дней, а всю жизнь. Тигр и двадцати не выдержал. Сбежал.
Про полынь, которая тоже якобы приносила пользу, Соджун и слышать не хотел. Она пучками висела у них дома и тоже воняла. Собирали эту вонючку дети. Абай заставлял. Попробуй ослушаться – мир перевернется. Правда, Соджун с мальчишками сначала выходили на «тропу войны» и ловили змей. Забивали их палками и закидывали в кусты. Но однажды случилось странное. Он хотел украсить полынный букет добычей. Снять скальп, как делали индейцы, и обвязать букет змеиной кожей, словно ленточкой. Уже почти достал палкой неподвижное змеиное туловище, как наткнулся на пустоту. Начался сильный ветер, который вырывал с корнем сухие кусты и разносил по воздуху странный запах. У Соджуна закружилась голова. Рядом застыли мальчишки с поднятыми копьями. На них, подняв маленькую головку, смотрела змея с пушистым хвостом, свернутым в клубок. Сделав резкое движение, она выбила палку из рук Соджуна, затем исчезла, оставив на песке странные знаки, похожие на иероглифы.
Мальчик не обратил внимания на царапину, но амя обнаружила багровые пятна, заметила, что рука распухла, побежала в сарай и вернулась с соевой пастой в чашке. Усадила внука и густо нанесла сою на руку от кончиков пальцев до плеча. Не давая сое подсыхать, наносила свежую до тех пор, пока отек не спал совсем.