Соджун боялся за Розу, но страшное случилось с ним. Как в плохом сне или в фильме про воров. На следующий день, когда он вернулся с работы, увидел в комнате посторонних людей. Два милиционера и вахтер оглядели его.
– Он живет здесь? – произнес милиционер строгим голосом, повернувшись к вахтеру, старому мужчине в выцветшей тюбетейке. Тот вытер рукавом рубашки пот и кивнул:
– Да, это Чан Соджун. Учится на путевого обходчика. В этом году оканчивает училище.
– Ваш паспорт, гражданин Чан Соджун. В присутствии понятых мы произведем обыск.
– Какой обыск? Вы что-то перепутали, товарищи ми-и-лицион-неры. – Соджун от возмущения стал заикаться.
– Филипп Пак дал показания, что вы приносите вещи в комнату и прячете у себя под кроватью, – милиционер посмотрел на Филю, – вы подтверждаете свои слова?
– Да.
– Ты рехнулся? – Соджун гневно посмотрел на друга.
– Если ты виноват, не надо отказываться, лучше сознаться. – Филя произнес слова громко, глядя на милиционера. Другой страж порядка заглянул под кровать и удовлетворенно хмыкнул:
– Вещички здесь.
Пока доставали узел с барахлом и составляли опись найденного, Соджун пытался поймать взгляд друга и понять, что происходит. Сон или явь.
Комендант перечислял обнаруженные вещи: кошелек, золотые украшения, мужской спортивный костюм, женский болоньевый плащ зеленого цвета, мужская рубашка сорок второго размера.
– Распишитесь здесь.
– Я ничего не буду подписывать, вещи не мои.
– А чьи тогда? – сердито спросил милиционер, пытаясь толстыми короткими пальцами завязать ускользающий узел.
– Не знаю, не мои! – гневно выкрикнул Соджун, приближаясь со стиснутыми кулаками к другу. Тот быстро отступил за спины милиционеров и посмотрел в другую строну с видом мученика, обиженного воплями Соджуна.
Понятые поставили подписи в том месте, где стояла галочка.
– Может быть, ошибка произошла, он не мог взять чужое. – Вахтер умоляюще посмотрел на милиционеров, которые уводили арестованного.
– Здравствуйте, – поздоровался Соджун.
Он стоял в середине камеры, куда его втолкнул конвоир, и оглядывался.
– Здравствуй, если не шутишь, – лениво ответил мужчина на нарах, обритый наголо, в такой же полосатой одежде, как у всех заключенных. – Лезь наверх, твое место.
– А кто еще тут живет?
– Кто живет? – Бритый захохотал, откинув голову назад. – Я с тобой да мы с тобой.
Мужику на вид исполнилось лет пятьдесят. Поджарый, с впавшими щеками, как будто объявил голодовку и не ел несколько суток. Злой и ершистый, он оказался разговорчивым, охотно объяснил, что КПЗ – камера предварительного заключения, другими словами, изолятор временного содержания лиц, подозреваемых в совершении преступления.
– Значит, это не тюрьма? У меня есть шанс на освобождение?
– Да, если не докажут твою вину. Убил или украл? – Бритый с любопытством глянул на него.
– Вы что? Я не виноват!
– Ну да. Здесь виноватых нет. Все так говорят.
Ужасная мысль охватила Соджуна: Роза ничего не знает о произошедшем; вдруг поверит слухам?
С нижних нар доносилось бормотание: сосед говорил и говорил, пересыпая речь цветистым матом; ругал жену, которая только и пишет на него заявления, как будто ей нанесли тяжкие побои. Один синяк под глазом считается тяжкими побоями, а то, что она выставила мужа на посмешище, – ничего. Зараза, выплеснула вино в раковину и выгнала друзей.
Соджун заснул под бормотание оскорбленного мужа, который грозился, что через три дня выйдет на свободу и покажет ей, кто в доме хозяин.
Утром он проснулся от крика:
– Чего дрыхнешь, поднимайся! Тут режим соблюдать надо. В карцер захотел?
– Какой карцер?
– Короче, умывайся, – и дальше последовал забористый мат.
Умывшись, заправил постель, как в общежитии, подправил края суконного одеяла и посмотрел на узкое окошко под потолком – решетка, пыль, совсем немного утреннего света. Кто бы сказал ему, что он окажется в таком месте. Не зря говорят: от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Ярость охватила Соджуна. Вот выйдет из КПЗ и открутит голову негодяю. Друг называется. За что Филя так с ним обошелся? Ведь крепко дружили, ни одного дня не могли прожить друг без друга.
Загромыхало окошечко. Дежурный принес алюминиевые миски с завтраком. Бурая каша, размазанная по дну, не вызывала аппетита, но есть хотелось. Удивительно, несмотря на переживания, желудок урчал громко, на всю камеру. Соджун проглотил баланду.
– Что покушал – что радио послушал, – мелким смехом рассыпался сосед, – привыкай, не в санаторий попал.
– Понял уже.
Соджун с ненавистью посмотрел на комментатора, как будто тот накормил его едой, от которой кишки свернулись и развернулись. Ему захотелось умереть прямо там, чтобы не видеть это место – с парашей, с соседом и алюминиевой посудой.
Лег на живот, накрыл голову подушкой и стал думать, что поведать следователю на допросе. Рассказать про Филю и зеркальце Василисы? Не сделает ли он себе еще хуже? Почему не сообщил о преступлении властям? Вдруг скажут, что Чан Соджун является соучастником?
Сосед бубнил, что КПЗ – курорт по сравнению с зоной.
Ничего у него не получилось: ни матери помочь, ни ремесленное училище окончить, ни с девушкой завязать отношения.
Дежурный опять открыл окошко:
– Эй, Масляк, тебе передача.
– Щас, щас, – засуетился сосед и метнулся к окошку. – Моя передачу принесла.
– Она же заявление на тебя накатала?
– Накатала, потому что распсиховалась из-за фингала. Передачу принесла – прощения просит. Знаешь, как сладко мириться после драки?
Сосед рассмеялся дробным смехом, повизгивая от радости, что посылку получил – знак примирения. Он отрезал большой кусок хлеба, положил наверх сало и колбасу.
– Ешь, голод – не тетка.
– Откуда знаешь? – Соджун подавился едой от неожиданности и закашлялся.
– Что натворил-то? Убил, избил, обворовал?
– Нет, иногда катался на поезде, на крыше.
Соджун неожиданно для себя разрыдался. Он вытирал слезы и плакал, плакал долго, как ребенок. Рассказал незнакомому человеку про отца, про мать и сестер с братом, которые от голода помрут, если он не поможет им. А как поможет, если в тюрьму попал? И подставил его самый близкий друг. Как такое вообще возможно? Они с детских лет знают друг друга. Как ему отсюда выбраться, что делать? Говорил и всхлипывал, смахивал слезы рукавом полосатой рубахи и опять принимался плакать. Сосед молчал. Слушал и ничего не отвечал, понимал, что парню надо выговориться.
– Сколько лет мне могут дать?
– Зависит от тяжести преступления.
– Расстрелять могут?
Сосед рассмеялся, глядя на перепуганного парнишку, ошалевшего от КПЗ. Стал рассказывать о премудростях тюремной науки, о том, что многие зэки привыкают к тюрьме.
– Кто такие зэки?
– Заключенные, которые получают срок.
Соджун устал слушать соседа, бахвалившегося своими знаниями, устал переживать и гонять в голове вопросы: зачем, почему, как все случилось? Видел же чужие вещи под кроватью у Фили, надо было разобраться с ним, а не молчать. Равнодушие обернулось бедой для него самого. И вот он в тюрьме. От последней мысли внутри все сжалось. Стало трудно дышать. Встал, сел, опять встал и кое-как добрался до умывальника, но рука не дотянулась до краника. Из потемневших губ вырывались судорожные хрипы. Он мотал головой, цеплялся за ворот тюремной одежды. Дикая паника охватила Соджуна. Медленно падая на бетонный пол, пытался ухватиться за что-то невидимое. Потом наступила полная темнота, в которой закружилась Кумихо, празднуя свою победу. Все. Соджун отправился за своим папашей. Она отомстила. Исполнила то, что задумала в страданиях и слезах. С проклятым родом Чан покончено. И тут она замерла, прервав свой танец. Другой, тот, кто находился рядом с Соджуном, звал на помощь. Она слилась с потолком и, превратившись в тень, выскользнула сквозь железные прутья маленького окошка.
Сокамерник увидел, что парнишка медленно стал заваливаться на бок с вытянутой рукой, словно искал опору в воздухе, буквально за минуту посинел и рухнул на бетонный пол.
– Эй, ты что? Не ломай комедию! Парнишка помер! – Мужик метнулся к двери и стал пинать ногой, испуганно поглядывая на скрюченное тело.
– Не ори, чего панику наводишь! – крикнул охранник и замолчал, увидев на полу заключенного. Позвонил куда-то по рации, и вскоре в камере появился медбрат.
Соджун отвернулся от солнечных лучей, бьющих в глаза.
– Проспал! Практика уже началась, – запаниковал и ничего не понял: серые простыни на железной кровати, незнакомая комната, похожая на больничную палату.
Медленно сел и вспомнил, где он находится и как сюда попал. В тюрьме. Филя подкинул ему ворованные вещи.
– Пришел в себя? – Врач осматривал его и задавал вопросы. – Помнишь, как попал в лазарет?
– Не помню. Когда меня выпишут?
– Свободен, – кивнул он вместо ответа конвоиру и отвернулся от Чан Соджуна.
Два силуэта двигались по темным коридорам тюрьмы и остановились перед камерой, откуда его забрали в лазарет. Лязгнула дверь. Сосед радостно заверещал:
– Не окочурился? С курорта вернулся, почти неделю отдыхал. Мне бы туда.
– Неделю?
– Угостить тебя нечем, сам все слопал. Думал, ты уже на том свете.
– А что случилось?
– Хватит комедию ломать. Слушай, научи меня своим приступам? Здорово у тебя получилось: брык и на полу, даже ножками не задрыгал.
В это время раздался зычный голос дежурного:
– Чан, живо на выход с вещами.
Соджун стоял перед начальником. Внутри кипело возмущение. Филе поверили, а его арестовали. Вспомнил, как мать нахваливала Филю и приводила его в пример:
– Какой он хороший, послушный. Мать его нарадоваться не может – деньги сын зарабатывает, помогает семье, на работу устроился.
– На какую работу? Мы вместе живем, я больше знаю про него.
– На такую, на какой ты работать не хочешь. Обещал нам помогать, и ничего не делаешь.
– Мама, потерпите немного. Я скоро получу диплом и начну работать.
Теперь мать начнет обвинять его в воровстве. Как ее переубедить, он не знал.
– Ну что, Чан, повезло тебе, опознали настоящего вора. Почему на задержании не указал, что вещи принадлежат твоему соседу? Филипп Пак признался в совершении кражи. Где твои родители?
– Мы жили на станции Пап, отец утонул. – Соджун пытался сдержать слезы и прерывающимся голосом продолжил: – Мама переехала в Казахстан. Живет с братишкой и сестренкой.
– Понятно, Чан. Можешь идти. Свободен.
Соджун смотрел на начальника и не мог сдвинуться с места. Хотел выйти из кабинета, но подкосились ноги. Стало трудно дышать.
– Чан, давай без концертов, не то опять в лазарет загремишь. И знать надо, с кем дружить, а от кого держаться подальше.
Начальник, мужчина за пятьдесят, смотрел вслед парнишке и думал, как тяжело мальчикам без крепкой отцовской руки: попадают в передряги из-за дружков. Паренек, видимо, неплохой – не выдал друга. Даст бог, все наладится у него.
– Свободен. Можешь идти домой, – повторил он с удовольствием уже в пустоту.
Высокий забор с колючей проволокой, вышка с фигурой, маячившей с оружием в руках, остались за спиной Соджуна. Он оглянулся и вздрогнул, быстро прибавил шаг, чтобы забыть свое пребывание в КПЗ. «Никогда, никогда, никогда», – стучали слова молоточками в висках. Урок от «друга» он запомнит надолго, зарубит у себя в памяти: «Верь только себе!» Но почему так грустно стало от мысли, что нельзя полагаться даже на друзей? Много разного крутилось в голове обрывками из детства, прошедшего рядом с Филей. Говорят, пуд соли надо съесть, чтобы узнать человека, а они вместе съели больше чем один пуд. Почему он не смог разглядеть его истинное лицо? Ведь вместе ели, рядом спали, почти не расставались.
Когда Соджун добрался до общежития Розы, наступили вечерние сумерки, ранние и быстрые в это время года. Голые ветки деревьев казались корявыми рисунками темноты, охватившей двор и здание с тускло освещенными окнами. Холодно. Он потоптался на месте. Нерешительно подошел к массивной двери общежития и остановился. Вдруг Роза поверила, что он – вор? Он легко взбежал по ступеням и помчался к знакомой комнате.