Страшно, когда ночью звучит колокол. Не благовест полунощницы, не перезвон крестного хода, – бьют непрерывный тревожный набат. По освещённому факелами двору острога суматошно бегают люди. Кажется, что служилые действуют разумно, выполняя тщательно отработанные команды. Но, присмотревшись, понимаешь: действия не соотносятся между собой, и потому бессмысленны.

Из казёнки со свинцом вытащили ядра и несут внутрь северной башни-избы, где отсутствуют бойницы под пушку – только под ружейный бой и пищали. В то же время две пушки безучастно стоят на «раскате» – бревенчатом помосте в центре двора; одна – пристреленная к противоположному берегу Иркута, другая – к подходам за воротами. Сейчас дула пушек направлены вниз. Про орудия словно забыли.

Горит чан со смолою. Горит слабо, ничего не освещая. Подле него нет дежурного, лишь подбегающие казаки запаливают факела. Наполнена водой огромная бочка рядом с колодцем, предназначенная для тушения пожара от горящих стрел. Однако воду по расходящимся от бочки желобам не пускают.

Казаки закрывают ворота, мешая слободским бабам укрыться внутри. Сначала прикрыли малую створку, обычно используемую вместо калитки, и только сейчас тянут большую, хотя надо бы наоборот, иначе засов встанет не так.

Справа и слева от проездной башни громоздятся обмазанные глиною фашины. Их приготовили, чтоб обустроить огневые позиции на валу, да, видимо, позабыли вынести.

Не весть бог на кого орёт десятник с факелом в руке. Лицо у десятника кумачовое; кажется, что с него содрали кожу. Рука, держащая факел, тверда, как корневище. Мимо катят бочки, тащат на спинах тюки, волокут какой-то ящик, похожий на гроб.

Зачем-то затопили печку в тёплой караулке. Такое делают лишь во время зимних дежурств, а сейчас только заканчивается август. Установили дополнительные лестницы к нагородням на крышах хозяйственных построек. Но наверх без приказа никто не взбирается. Пустуют и галереи вдоль стен. Под одной из галерей у столба крестится коленопреклонённый. Осеняя себя троеперстием, он поочерёдно глядит то на сруб часовни, то на луну, небесной прорубью бледнеющую средь туч.

– Един за единого! – надрывается десятник с кумачовым лицом, перекрикивая ржание лошадей в конюшне. – Един за единого! Голова в голову!

Около казачьей управы стоят трое, двое – в подрясниках, один в распахнутой белой рубахе. Они спорят, чьё нападение в остроге отбивают, и никак не могут договориться. Хватают друг дружку за одежду, за руки, едва ли не пускают в ход кулаки. Наконец, одному из священников удаётся остановить спор.

– Какое нападение? Угомонитесь! – кричит он. – Я со слободки бежал – вокруг никого.

Тут и второй священник приходит в себя. Обращается к мужику в распахнутой белой рубашке:

– И вправду, Андрей Данилович! Нет никакого нападения, лишь морок дьявольский. Остановить всё это нужно. И на молитву вместе вставать!