Пока хлопцы мои разнюхивают мунгальский след, я изъявил желание отправиться с отрядом Черепанова по Тункинской долине, в намерении собственными глазами увидеть улусы, караулы, а заодно внести ясность, как и где тут можно укрыться большому стойбищу.

В том, что стойбище Эрэхэя большое, сомнений нету. По документам явственно: в давешние годы вице-губернатор Жолобов наловил и выдворил немало мунгальских перебежчиков. В 1731 году в Россию от джунгарского гнёта перешло 2132 юрты. Из них 1443 юрты прогнаны в том же году, остальные 680 – в следующем. В 1733 году в Халху выселили ещё 754 юрты. Стойбище тайши Эрэхэя состояло из 130 юрт. Меньшую часть из них Жолобов отправил на родину, чтоб угодить китайцам. Большую же укрыл за мзду. Выходит, что в Тунке надлежит искать около ста юрт вооружённых мунгальцев с жёнами, детьми и скотом.

Двигаясь на запад от острога, мы через три часа прибыли в большое селение братских. По ясачным книгам здесь единое родовое гнездо четырёх хонгодорских семей. На деле же улусов несколько: Харагун, Ехэ-Тала, Синты и Барун-Нуган. Стоят они близко друг от друга на просторной равнине за бесчисленными изгибами Иркута. Все живущие тут братские занимаются скотоводством и почти не охотятся, ясак платят скотиной, а не мягкой рухлядью. К русским относятся хорошо, многие понимают речь и даже недурно изъясняются. После врученного подарка, коим был кусок китайского чая, аборигены разговорились и поведали легенду о старце на белом коне – очередном, должно быть, извращённом образе святителя Николая.

Жил, по их словам, в одном из этих улусов богач-изувер по имени Гундэн. Имел много золота, серебра, батраков держал. Однажды молодой батрак Галсан позаимствовал коня из его табуна и ускакал на праздник. Всю ночь Галсан плясал, пел и веселился с молодежью, а утром, когда вернулся в улус, получил от хозяина таких плетей, что испустил дух. Батрак Галсан превратился в старца, и с тех пор видят его на белом коне, объезжающим улусы, оберегающим земляков от зла и несправедливости. Совершишь гадость, обидишь кого-то напрасно – молись, чтоб старец тебе не встретился, ибо он таких же плетей раздаёт, коих сам получил.

Имеется недалеко от улуса Синты и священное место – гора, на коею шаманы уходят камлать. Но сейчас, говорят, ходить туда нельзя, потому как духи разгневались и многих назад не отпускают. Какая-то особенная жертва нужна, чтоб их задобрить. Дикие люди всегда боязливы, всё у них не от веры, а от страха. Везде демоны, дьяволы… Даже духи-заступники – и те время от времени карают, ежели не кормлены.

Далее, двигаясь вдоль старого торгового пути, достигли улуса Шимки, что на братском означает «горсточка» или «щепотка». Тут находится сторожевой пост и казачья станица Троицкая, состоящая из шести домов с часовенкой. Сразу видно, что расположение поста выбрано не просто так. С южной стороны проход в более широкую часть долины подпёрт Хамарскими возвышенностями, а на севере Иркут вплотную жмётся к горе Бойтог. Конному отряду никак не обойти. В Шимках стоит вооружённый караул, досматриваются проезжие: не везут ли оружие, порох или что-то относящееся к государственной монополии.

На ночлег приютились у знакомого тутожильца, диакона Павла. С диаконом обитает супруга и дочерь, которых он, узнав о гостях, куда-то выставил. В избе просторно и чисто. Павел рассказал, что к его часовне на праздник святой Троицы съезжаются русские и братские, но этот крестный ход не сравнится с тем, который проводится в Тункинской крепости Алексием.

Следующий приграничный караул – Туран. Подле него – улус Урда-гол, в котором стоит около восьмидесяти братских юрт – по десять мужских душ из разных родов: бадарханы, сагаантаны, шошолоки, шуранханы, боолдои, хойхо, тэртэ. Когда-то их объединяли общие места для охоты, а нынче – защита имперской границы. Братские караульщики – сами себя называющие «харуулшаны» – служат по три года. Они не получают довольствие и земельные наделы, но освобождены от ясака. Вооружение их составляют пики, сабли и луки; каждый обязан держать не менее сотни добрых стрел. При братских служат шестеро русских. В их обязанности входит обучение вновь прибывших и проверка дозорных отрядов.

Обитает в улусе старый шаман. Из Халхи опосля установления чёткой границы начали приезжать гневные мунгальцы, насылающие на караульщиков «жадху» – нечто вроде порчи, от которой многие болели и дохли. Тогда братские обратились за помощью к этому шаману, привезли его сюда, кормят и содержат. Некоторые крещёные и русские казаки – эдакая мерзость! – ходят к нему же гадать.

Севернее в ущелье реки Эхэ-Угунь есть целебные источники и рытые ванны, где аборигены лечат хвори. Конечно, и это место считается священным. Подобно тому как воды евангельской Силоамской купели становились целительными после «возмущения» их ангелом-хранителем, так и здешние воды оберегаются особым духом, в честь которого складываются каменные кучи-обо и совершаются подношения.

Ныне Туран – последнее место русской цивилизации. Следующие семьдесят вёрст до имперской границы лишь условно называются трактом. Остаётся непонятным, как по этому бездорожью проходили бухарские караваны. Иркут, стеснённый горными кряжами, отличается необыкновенной стремниной. Потому даже зимой он бугрист, напичкан большими каменьями. Повсюду отроги, ущелья, теснины и ямы – в какую бы сторону ни податься человеку-путнику, везде придётся через что-либо с риском для жизни перебираться. Хорошей погоды тут, судя по всему, не бывает – бури и вьюги беспрестанные. Далее возникает большая площадка, покрытая вечнозелёной тайгой, окружённая пирамидальными горами, среди которых выделяется Вечно снежный голец. Это высочайшая вершина здешних гор. По поверьям, есть у неё мифический хозяин – лысый старик с одним глазом и тремя зубами. Он глядит с высоты и заключает: кто достоин пройти, а кто нет.

До Мондинского маяка около десяти вёрст идёт длинный подъём. Такие подъёмы сибиряки называют «тягунистыми». Тропа петляет меж буграми и острыми камнями с наледью. Чем выше взбираешься, тем реже и уродливее становятся деревья. Лиственницы уже не высокоствольные и прямые, которые привычны глазу, а тёмные и корявые, с длинными ветвями, протянутыми точно в намерении схватить путника. Даже конь по этой местности ступает гадливо.

Имеется рядом с Мондами священная скала, в которой есть мышиные норы. Живущий в них зверёк, как и всё вокруг, почитается священным, братские лечатся его помётом.

Пограничный маяк представляет собою две каменные кучи вышиной в полторы-две сажени, стоящие в тридцати саженях друг от друга. На одной установлен большой деревянный крест и положена лиственничная ветвь – русский знак. На другой две палки – знак Цинской империи, в которую входит и Халха. В каждом маяке зарыто его описание на двух языках.

Подобные приграничные знаки появились по желанию китайцев после подписания Буринского и Кяхтинского трактатов. Маяки начинаются с запада в верховьях реки Абакан и тянутся на восток до течения Аргуни, всего восемьдесят семь штук. Представленный моему взору маяк – 16 по западной линии от Кяхты. Братские его называют Хангинским, потому как в давнопрошедшие времена на этих землях проживали хангины. Люди этого рода свободно кочевали между Халхой и Тункой, а около Мондинской впадины имели зимние стойбища. После прибытия казаков часть хангинов осталась на мунгальской земле в подданстве Сайн-ноен-хана, а часть начала платить ясак русским. После обострения вражды и запирания границы русские отселили хангинов в Торы как неблагонадёжное население. На тех местах они благополучно окрепли и существуют до сих пор, даже расселяются к Байкалу.

Отсюда вниз и вдаль простираются безграничные мунгальские степи, а далеко за равниной у окоёма синеют воды Косогол-озера. Когда-то русские первопроходцы дошли и туда, взяли в подданство несколько родов, стали защищать их от враждебных номадов. Боярские дети Никита Богданов и Фёдор Кочетов с казаками воздвигли Косогольский острог, после чего в Тункинской долине прекратились набеги разбойничьих шаек и утекание ясачных. Однако спустя пять лет Косогольский острог был снесён по настоянию цинского императора. Гарнизон вывели, крепостные стены сожгли, а границу отодвинули сюда к Мондам. Злые языки по русскую сторону и хвастуны в Халхе поговаривают, что на такую уступку пошёл русский переговорщик Сава Владиславич-Рагузинский за подаренный китайцами бочонок золота.

Проверка приграничных территорий в основном возложена на ясачных. Они регулярно объезжают тропы меж маяками. Одни кочуют на восток к маяку, что в 43 верстах на истоке Ури в Гурбинских горах. Другие отправляются навстречу дозорщикам с Окинского караула – там против устья Сенцы стоит урочище зукдеевского рода, относящееся уже не к Тунке, а к Красноярскому ведомству.

Раз в год на Мондинском маяке происходит церемониальная встреча, сюда съезжаются подданные русского императора и подданные богдыхана. Они торжественно обмениваются деревянной пайцзой, называемой также эб-модо, то есть «дощечка мира». Это особенная дощечка с печатями, разломанная ранее у пограничного знака. Сложенная зазубринами воедино, она подтверждает, что граница охраняется не самозванцами. Пограничный пристав Черепанов и главный караульщик с Халхи знают друг друга в лицо, однако церемония соблюдается. Случалось, что одна половина дощечки оказывалась утерянной. Тогда виноватая сторона уплачивала штраф, изготавливалась и ломалась новая пайцза.

Кроме пограничного пристава с казаками на сверку дощечек с обеих сторон съезжаются аборигены. Происходит шумный обмен – маслом, табаком, чаем. Иные меряются силами в борьбе и стрельбе из лука. Празднуют, веселятся. Всё наглядно указывает, что ныне Божьим вспоможением и радениями двух императоров народы живут в мире и согласии.

Слышно, однако, и о злоупотреблениях, которые неизбежны при запирании границы. Кое-какая торговля ведётся незаконно по дозволению приграничной стражи с обеих сторон. За такое право торгующие отдают до половины барышей. А если табуну или стаду случится пересечь границу – их, если и вернут, то присвоят себе не менее трети. Говорят, что Черепанов и прочие сотенные командиры в алчности не уступают остальным и, как только прижимают нарушителей, берут с них часть дохода за милование. Впрочем, таким никого нигде в империи не удивишь: любой запрет у нас превращается в неисчерпаемый источник дохода для некоторых.

Мои раздумья и наблюдения указывают, что приграничные злоупотребленцы Тункинской долины могли тайком провести стойбище Эрэхэя на родину, но о таком вмиг стало бы известно на Косоголе. Мунгальцы могли бы уйти в Халху западнее, через участок границы, что не в ведомстве Черепанова. Однако путь к Окинскому караулу невероятно сложен, там крутые перевалы, осыпи, пропасти, дебри и бурелом. Нету у мунгальцев причин на такое отчаянное бегство.

Неизбежно укрепляюсь во мнении, что стойбище Эрэхэя осталось где-то позади. Вот только где? Укромий в долине немало. Авось у моих хлопцев получится взять след.

Ещё один результат моей поездки – рисованная на бумаге карта, на которой я по памяти расставил нужные отметки: где находятся улусы и караулы, каким путём лучше пробираться. Она и послужит мне помощником в дальнейших раздумьях.