В многочисленных выступлениях в годы Гражданской войны В.И. Ленин полностью разоблачил истинные контрреволюционные замыслы и цели империалистов Антанты. Полностью и до конца им разоблачены империалисты не только как смертельные враги социалистической революции, но и как величайшие лицемеры, выступавшие с заведомо лживыми декларациями о «благородных» намерениях и целях вторжения их войск на территорию Советской республики.

В произнесенной 29 июля 1918 г. речи В.И. Ленин подчеркнул, что, «когда дело доходит до основ экономической власти, власти эксплуататоров, до их собственности… они забывают все свои фразы о любви к отечеству и независимости… Буржуазия продает родину и вступает в торгашеские сделки против своего народа с какими угодно чужеземцами. Эту истину история русской революции показала еще и еще раз после того, как больше сотни лет история революции показывала нам, что таков закон классовых интересов, классовой политики буржуазии во все времена и во всех странах».[262]

«Мы – игрушка иноземных сил» – эти слова из шифровки генерала Иванова-Ринова могут быть поставлены эпиграфом ко всему рассматриваемому нами разделу истории интервенции.

Первые же шаги союзников показали российским контрреволюционерам, что империалисты имеют в виду прежде всего свои собственные интересы и что они ведут между собой ожесточенную борьбу, так как каждый стремится опередить своего соперника – империалистов других стран в захвате военных и политико-экономических позиций в России[263].

Было также абсолютно ясно, что руководители держав Антанты совершенно не заинтересованы в создании единой неделимой сильной России. Им нужна она расчлененная и ослабленная. Об этом совершенно недвусмысленно свидетельствуют созывавшиеся ими секретные конференции, принимавшие решения о разделе России на «сферы влияния». Об этом же говорит поддержка ими всех без различия антисоветских группировок, окружавших Советскую республику со всех сторон.

Основной особенностью антисоветских группировок в Сибири и на Дальнем Востоке до Колчака была явно выраженная ориентация на Японию. Именно этой ориентации придерживались все наиболее видные главари контрреволюционных сил: Хорват, Семенов, Дутов, Вологодский. Объясняется это рядом причин. Япония ближе географически. Она давно уже метит на русский Дальний Восток, готова оказать контрреволюционерам прямую помощь штыками своей армии. Она может это сделать значительно быстрее и в больших масштабах. Империалистическая Япония того времени – это не буржуазные Англия, Франция и США с их парламентами, с сильным рабочим классом, охваченным всеми тремя видами рабочего движения против капитализма. С этой точки зрения Япония казалась самым подходящим и надежным союзником.[264]

Приход к власти Колчака означал поражение японофильских группировок и победу западной ориентации. В этом внешнеполитическое значение переворота ноября 1918 г. В Сибири переворот привел к тому, что вместо объединения всех антисоветских сил произошло их разъединение: вся территория к востоку от Байкала так и осталась до конца самостоятельным государством в государстве – в колчакии.

Закулисная сторона истории установления диктатуры Колчака показывает, что произошло это не столько в силу единодушных решений и соглашений, сколько в результате борьбы как между империалистами, так и внутри лагеря контрреволюционеров. С провозглашением диктатуры борьба не кончилась, но еще более обострилась. Соперничество и борьба империалистов между собою и контрреволюционеров между собою не могли, конечно, оставаться изолированными друг от друга. Каждый из союзников имел в лагере белогвардейцев своих сторонников, свои креатуры и стремился через них проводить свою политику. Борющиеся за власть отдельные группировки контрреволюционеров добивались в свою очередь установления связей и получения поддержки со стороны по крайней мере какого-либо одного из союзников, чтобы усилить свои позиции.

Отмеченные обстоятельства играли, конечно, роль, но не они определяли в конечном счете поражение интервентов и ликвидацию белогвардейцев на Востоке.

Решающее значение имела позиция крестьянства (основной массы населения края), которое только и могло составить социальную базу для белой власти и, во всяком случае, служить источником формирования белогвардейской армии. Изучение вопроса позволяет установить несколько важных положений.

В дни мятежа подпольные контрреволюционные организации выступили в ряде городов (Новониколаевск, Томск, Красноярск, Барнаул и др.). О выступлениях их в это же время на селе сведений почти нет. Мы говорим об этом для того, чтобы подчеркнуть, что возглавлявшие восстание контрреволюционные организации, в том числе эсеры и меньшевики, заслуживающей внимания силы на селе в Сибири не имели. Были, конечно, волости, где кулаки создали свои вооруженные отряды и с приближением чехов и белых свергали Советы, но таких фактов отмечено мало. Безусловно и бесспорно следует признать, что отдельные враждебные Советам выступления крестьян нигде в это время не вылились в массовые восстания, как это имело место по всей Сибири, когда у власти стояли белые.

Вот почему общий вывод состоит в том, что в свержении Советов в Сибири в мае – июле 1918 г. ни кулачество, ни середняк активной роли не сыграли. Во-первых, потому, что в первый период мятежа основные военные действия ограничивались борьбой за города и железные дороги и закончились быстро, не успев даже распространиться на сельские районы и вовлечь в борьбу широкие массы крестьянства. Во-вторых, потому, что кулачество не было организовано и вообще подготовлено к участию в боях с советскими гарнизонами в городах и на железной дороге. Было бы абсурдно считать, что середняк должен был по собственной инициативе организоваться и выступить против интервентов и белых в защиту Советов в то время, как твердая продовольственная политика последних, затрагивая хозяйственные интересы середняка, вызывала его недовольство и недоверие.

Здесь главенствовала другая историческая закономерность: в политической (как и вооруженной) борьбе успех класса зависит от наличия у него политической партии, от активности и организованности последней. Такой партии в то время у основной массы сибирского крестьянства (середняка) не было. Его собственный небольшой тогда еще политический опыт толкал его на занятие выжидательной позиции в развертывавшейся между двумя основными противниками – пролетариатом и буржуазией – борьбе.

Боевое расписание белогвардейских войск, их дислокация и оперативные сводки позволяют констатировать: а) малочисленность сил белых и их крайнюю разбросанность; б) наступление (после первых успехов) некоторого затишья, характеризующегося отсутствием карательных экспедиций и вообще военных действий в Сибири. Понесшие тяжелые потери, партийные, советские руководящие органы еще не восстановились в условиях подполья, и потребовалось немало времени на организацию повстанческих и партизанских центров под руководством подпольных большевистских организаций.[265]

Перечисляя основные общественно-политические уклады, имеющиеся налицо в России в то время, В.И. Ленин указывал, что «в мелкокрестьянской стране преобладает и не может не преобладать мелкобуржуазная стихия; большинство, и громадное большинство, земледельцев – мелкие товарные производители».[266]

Зажиточное сибирское крестьянство отлично еще помнило, как все предшествующие новой омской власти и сменявшие друг друга (начиная с февраля 1917 г.) правительства России, каждое по-своему и не спрашивая его, усиленно занимались его, крестьянина, «священной собственностью» – его хлебом. Хлеборазверстка и твердые цены – эти новые в жизни крестьянина понятия и слова крепко засели в его голове как проклятое наследие последних, военных лет царствования Николая II[267]. Пришедшее к власти в феврале 1917 г. буржуазное правительство сразу же создало общегосударственный продовольственный комитет (с аппаратом на местах вплоть до волости), а 25 марта 1917 г. был издан закон о хлебной монополии, предусматривавший сдачу хлеба по твердым ценам. Фактически закон этот остался на бумаге по ряду причин. С установлением власти Советов в октябре 1917 г. вопрос был уже не в цене на заготавливаемый государством хлеб, как это было во времена керенщины. Оказывая отчаянное сопротивление объявленной Советами хлебной монополии, основной держатель хлебных излишков – кулачество – ставило себе по науськиванию эсеров задачей вынудить Советы отказаться от проведения социалистических мероприятий, задушить революционный народ костлявой рукой голода. «Кажется, – писал В.И. Ленин, – что это борьба только за хлеб; на самом деле это – борьба за социализм».[268]

Отменив введенную Советами хлебную монополию и разрешая вольную продажу хлеба, эсеро-меньшевистское омское правительство рассчитывало этим путем привлечь на свою сторону основную массу сибирского крестьянства. В основе решения лежали не заботы о крестьянстве, а чисто политическая контрреволюционная авантюра, рассчитанная исключительно на обман его. Омские главари отлично понимали, что колоссальные товарные запасы хлеба не найдут в Сибири покупателей, а экспортировать его за границу или в голодающие районы Европейской России нет никакой возможности. Идя навстречу требованиям кулачества и разжигая его аппетиты к наживе на спекуляции хлебом, Омск и не надеялся, что ему удастся этим решением закрепить за собою навсегда поддержку всего сибирского крестьянства. [269]Власть не была в состоянии восстановить рыночные условия капиталистического строя: предложение крестьянства на продажу сельхозпродукции росло, а спрос того же крестьянства на предметы первой необходимости (керосин, гвозди, сахар, чай и т. п.) власти удовлетворить не могли.

Но еще задолго до того, как начали давать себя чувствовать противоречия и затруднения в экономике белой Сибири, в дело вступили факторы социально-политического порядка. Бесспорно установленным следует считать, что в Сибири восстания крестьян начались еще до Колчака и до первых рабочих восстаний в городах. Прямыми конкретными поводами восстаний были: призывы новобранцев, взыскание старых податей и введение новых налогов, запрещение порубки леса и т. д. Вопрос, конечно, не в том, называть ли упомянутые действия белой власти причинами или поводом для восстаний. Суть вопроса в том, что все эти меры и действия контрреволюционеров были вынужденными. Без армии не только добиться свержения Советов во всей России, но даже удерживать власть за собою в Сибири невозможно, создать же армию из добровольцев не удается. Следовательно, остается только единственный путь – призывы новобранцев и мобилизация. Против этого выступает большинство крестьян, что приводит к открытой борьбе. Вопрос о том, кто и как осуществлял решения власти, имел, конечно, практически большое значение. И в этом вопросе эсеро-меньшевистским захватчикам другого выбора не было, как повторить коалиционную политику периода керенщины: привлечь к осуществлению своих законов царское офицерство, чиновников и капиталистов.

Если причины – поводы для крестьянских восстаний – были в первый период господства эсеро-меньшевиков везде одни и те же, то в самой борьбе крестьянства ярко еще проявляются разнобой, стихийность, изолированность действий. Было бы неверно пытаться объяснить это явление только распыленностью и малоорганизованностью населения деревень, отсутствием единого плана действий и руководящего центра и тому подобными фактами. Решающее значение имели другие обстоятельства. В белогвардейских документах речь не идет о крестьянстве вообще, о крестьянстве в целом, а постоянно подчеркивается, что очаги крестьянских восстаний были там, где преобладающую массу населения составляли переселенцы-новоселы.

Исследование показывает, что фактически надо говорить о новом содержании старого термина «новоселы», автоматически перенесенного белогвардейцами в новую обстановку. Ведь в ходе Первой мировой войны в Сибири появились массы новоселов другого происхождения и нового типа, а после Октябрьской революции в этот поток влились так называемые возвращенцы и бегущие от Советской власти буржуазия и контрреволюционеры.[270]

В земледельческих районах Европейской России количественное соотношение кулаков и бедняков в каком-либо определенном районе устанавливалось десятилетиями. То был процесс длительный и сложный, поскольку крестьянство никогда не было неподвижной однородной массой, а обладало большой изменчивостью и подвижностью в результате социально-органических (разделы и соединения хозяйств) процессов и экономической эволюции.

Наплыв в Сибирь в 1916–1918 гг. больших людских масс привел к невиданной концентрации в определенных районах хозяйственно не устроенных и материально не обеспеченных людей, в основном трудящихся. Предложение рабочей силы превышало спрос на нее, а уходить на заработки было некуда. Война и революция, усугубившие классовую дифференциацию деревни вообще, разрушили внеземледельческие промыслы также и в Сибири.

Антагонизм между кулаками и бедняками в сибирской деревне не отличался, конечно, по своей классовой сущности от такого же классового антагонизма между различными слоями крестьянства в Европейской России, но в Сибири (в отмеченных условиях) он принял другие, более крупные и ярче выраженные формы в пространстве и во времени.

Преобладание в данном районе новоселов объективно приводило к усилению классового антагонизма. С началом Октябрьской революции, а затем интервенции и Гражданской войны он не мог не обостриться и не перерасти в следующую высшую ступень своего развития. Так в сибирском крестьянстве классовый антагонизм в условиях того времени превращался в объективный фактор обстановки, создавал благоприятную ситуацию и множество поводов – причин к выступлению кулаков на стороне контрреволюции, а новоселов – на стороне большевиков и Советской власти.

Расширять и углублять этот процесс, придавать ему явно выраженный социально-классовый характер борьбы против эксплуататоров и народно-патриотический характер борьбы против иностранного нашествия, быть организаторами и руководителями малоопытных и колеблющихся в политическом отношении широких крестьянских масс – эти задачи выпали на долю тех большевиков, советских работников и всех советски настроенных людей, кому после захвата врагами городов и других административно-политических центров пришлось уйти в подполье – часто даже на село. В этом вторая из основных причин кажущейся стихийности и распыленности первых крестьянских восстаний. Бесспорно, следует считать установленным, что там, где оказались скрывающиеся большевики-подпольщики и советские работники, крестьянские восстания имели место гораздо чаще, носили более упорный и организованный характер, а самое главное, борьба проводилась под лозунгом классовых политических требований. Примером сказанного могут служить цитированные постановления собрания обществ Люблинской волости и др.

Большими были сложность и трудность борьбы для сибирского трудового крестьянства. Вести ее ему приходилось сразу на два фронта: против интервентов и эсеро-меньшевистского правительства и против находящихся тут же рядом, в родном селе, классового врага – кулака и объединяющихся с ним новоселов из числа антисоветски настроенных переселенцев отмеченных новых категорий. В этом еще одна из основных причин пестроты крестьянских восстаний в первый период как в отношении географическом, так и в отношении социального состава участвовавших в движении масс. В этом же причина тех отрицательных явлений, которые встречаются в партизанском и повстанческом движении в Сибири в те годы.

Омскому перевороту предшествовал длительный период борьбы за власть в стане контрреволюции. Челябинское, а затем уфимское совещания были попыткой достичь договоренности между антисоветскими контрреволюционными группировками, но это оказалось неразрешимой задачей. И хотя эсеры имели на совещании подавляющее численное превосходство (76 человек из 100), они вынуждены были пойти на уступки, получив в Директории фактически только одно место (Авксентьев), но усилив свои позиции тем, что два заместителя отсутствующих членов Директории были также эсерами (Зензинов и Аргунов). В Омске эсеровская часть Директории оказалась на положении бедных родственников: подвластная ей территория (Поволжье) утеряна, армия разгромлена. Возможно, что, если бы эсеры из Директории не переехали в Омск, а остались бы в районе расположения своей Народной армии и поддерживавших их чехословаков (скажем, в Челябинске), они бы продержались у власти еще некоторое время. Но это не меняет существа дела: соглашательская политика привела эсеров и меньшевиков еще раз к поражению и облегчила захват власти военщиной и крупной буржуазией. Победа Красной армии осенью 1918 г. на Поволжском фронте и работа большевистского подполья в тылу врагов сыграли при этом решающую роль.

Колчак прибыл в Омск как раз в тот момент, когда судьба Директории была уже предрешена. «Чехи, по-видимому, готовы поддержать Директорию. Часть же Совмина хочет порвать соглашение с нежелательной им Директорией из-за любой детали» – в этих словах одной из шифровок Белова отражается новое соотношение сил между борющимися группировками. Вряд ли кто-либо возьмется доказывать, что причиной тому был приезд Колчака. «Герой» неудавшегося переворота 15 сентября 1918 г. И. Михайлов вернулся к своей старой роли. Сейчас он может действовать более смело: он стоит во главе объединенных сил гражданских и военных сторонников установления военной диктатуры. Он состоит в прямом сговоре с Ивановым-Риновым, в чьих руках сосредоточена вся военная власть и реальная военная сила Сибири, и не только официальная.[271]

«Я лично глубоко сожалею, что плодами, добытыми казачеством, из-за вашего отсутствия могут воспользоваться другие» – в этих словах из шифровки члена клики заговорщиков Портнова на имя Иванова-Ринова ключ к раскрытию закулисной стороны переворота.

Мы не считаем нужным входить в рассмотрение вопроса о том, почему Иванов-Ринов не вернулся. Из всех материалов можно сделать только один вывод: Иванов-Ринов сам провалил расчеты своих единомышленников по заговору, имеющему целью свержение Директории и установление военной диктатуры возглавляемой им клики. «С таким нерешительным диктатором дело обречено на провал, надо делать ставку на другого» – это раньше других поняли И. Михайлов и Волков. Чтобы окончательно скомпрометировать Иванова-Ринова, Михайлов предал гласности шифровку незадачливого генерала, а Волков тут же связался с Колчаком и вступил с ним в переговоры.[272]

Нетрудно догадаться, о чем в течение двух с лишним недель до 18 ноября 1918 г. мог вести переговоры Волков, второй раз взявшись за «устройство» переворота. Надо ли доказывать, что вряд ли бы Колчак стал вести столь длительные и секретные переговоры, если бы Волков был только казачьим полковником, а не одним из заправил и главарей подготовленного переворота. В этих условиях им оставалось договориться только о деталях. К числу их надо отнести факт, что уже через пять дней после установления диктатуры Волков был произведен в генералы и назначен командующим отдельной армией.

Несколько сложнее обстоит дело с вопросом о роли интервентов в омском перевороте. Если летом 1918 г. чехословаки сыграли решающую роль в свержении Советов и установлении власти белых в Сибири и на Дальнем Востоке, то в омском перевороте они участия не принимали и даже открыто выразили свое отрицательное отношение к нему.

Нет оснований считать, что Колчак находился в сговоре с японскими империалистами. По этому поводу можно было бы (в дополнение к приведенным выше цитатам) привести ряд интересных документов. «Японский генштаб, – говорится в шифровке Иванова-Ринова от 13 ноября 1918 г., – начинает муссировать в Японии якобы нашу неблагодарность в ответ на искреннее желание Японии помочь нам и сближаться с нами, муссирует враждебное наше отношение к Японии и в особенности раздувает назначение адмирала Колчака на пост военного министра как акт, явно враждебный»[273]. Несомненно, такого рода выступления японских милитаристов надо рассматривать как отражение закулисной борьбы, что шла как внутри японских правящих кругов, так и между державами Антанты. Но как бы там ни было, выступая против Колчака, японские милитаристы сами пропагандировали его как человека западной ориентации и тем самым (может быть, даже против своей воли) усиливали его шансы на кресло диктатора.

Генерал Жанен прибыл во Владивосток 16 ноября 1918 г. в роли уполномоченного Союзническим советом в Париже «командовать чехами и помогать нам». Показательно, что на устроенном Ивановым-Риновым в честь Жанена банкете отсутствовали чехословаки, «оскорбленные в своих лучших чувствах» назначением француза и расценивая его как выражение недоверия к ним со стороны союзников. Отъезд Жанена в Омск был назначен на 19 ноября, полученные в последнюю минуту сообщения о перевороте заставили его отложить выезд. Но если Жанена и не было в Омске в эти дни, то тем не менее ему пришлось сыграть большую роль в благополучном для Колчака исходе «операции».[274]

Не исключено, что чехословаки решительно выступили бы в защиту эсеровской Директории, т. е. против переворота 18 ноября, появись Жанен в Сибири позднее, не будь он указом чехословацкого правительства назначен их главкомом и не имей он за собой мандата Парижской конференции союзников.

Прямые и ясные следы ведут к англичанам. Нокс был первым на месте в Сибири почти за месяц до прибытия Жанена. На первой же встрече с Ивановым-Риновым, официальным представителем омской власти, Нокс от лица Англии «проявил горячую готовность помочь» и тут же обещал снабдить, вооружить стотысячную армию контрреволюции, затребовать канадцев и даже гвардию из Лондона. Ошарашенный такими неожиданными предложениями (когда не приходится выпрашивать помощь, а ее навязывают, притом в широких масштабах), Иванов-Ринов тут же в восторженных выражениях донес об этом главковерху Болдыреву. Прошло еще дней десять, и в Омск полетело его новое донесение: «От всех стремление всучить нам помощь. Обстановку считаю для нас весьма благоприятной».[275]

Но радость Иванова-Ринова и Болдырева оказалась преждевременной. В крупной игре мирового значения, которая шла между державами Антанты по «русскому вопросу», оба названных контрреволюционера оказались слишком мелкими, незначительными пешками. С вопросами мировой политики переплетались вопросы личной карьеры.[276]

На политическом и военном горизонте контрреволюционной Сибири в этот момент самой крупной фигурой оказался Колчак – царский вице-адмирал, уже летом 1917 г. имевший конфиденциальные переговоры в Лондоне с главнокомандующим английским военным флотом адмиралом Джеллико и принятый на службу в этот флот после возвращения из Америки, где он также имел встречи с высокими военными и политическими деятелями.

Спекуляцию на известности своего имени и на важных своих связях с заграницей поддерживал Колчак сам. «Колчак долго не соглашался принять пост военного министра и принял только по настойчивой просьбе Директории, адмсовета и блока. Есть уверенность, что при первой возможности он передаст эту должность другому лицу» – эти слова из шифровки Портнова от 25 октября 1918 г. служат косвенным подтверждением сказанного.

Ниже своего достоинства считал метящий в диктаторы адмирал заседать за одним столом на равных правах с такими министрами, как преподаватель провинциального барнаульского реального училища министр труда меньшевик Шумиловский, спекулянт министр снабжения и продовольствия Зефаров и т. д.

Мы привели, конечно, далеко не все имеющиеся по этому поводу архивные документы, но и сказанного более чем достаточно, чтобы получить общее представление о том, что происходило за кулисами официальной истории в то время в Сибири и на Дальнем Востоке. «Обстановка мексиканская» – эти слова лидера сибирских кадетов Жордецкого, сказанные на сибирском съезде кадетов в Омске, дают меткую, исчерпывающую характеристику обстановке. Разница была только в одном: дрались за свои интересы не грубые мексиканские ковбои в сомбреро и с кольтами на боку, открыто и прямо стреляя друг в друга. Вышколенные и благовоспитанные джентльмены в дипломатических фраках и генералы в мундирах армий всех стран Антанты шли путями подкупа, обмана, интриг и предательства к одной цели – восстановить власть капиталистов, не забывая при этом и себя. Закон классовых интересов, на который указывал Ленин, подкреплялся здесь другим таким же законом капиталистического общества: человек человеку – волк.