Ничто так не лечит раненую душу, как теплый разговор.

Город готовился ко сну.

Ворочался с боку на бок на огромной перине леса, посвистывал опускающимися жалюзи магазинов, пофыркивал уставшими лошадьми. Город прикрывал глаза-витрины, кутался в одеяло тумана, сладко посапывал на речных волнах.

Я смотрела в высокое арочное окно танцевальной залы Анте и думала о том, как хорошо жить в нашей волшебной столице. И сколько людей каждый день борется за то, чтобы Шолох оставался Шолохом. И что раньше я принимала все это – всю эту благодать – как данность.

Помню, как негодовал магистр Орлин оттого, что мы с Кадией и Дахху засыпали на семинарах по Лесному управлению. «Жаворонок» Орлин считал эту дисциплину первостепенной и потому упорно ставил ее первым уроком. А мы, чьи ночи полнились хулиганскими вылазками в чащобу, не менее упорно клевали носом…

– Однажды придет ваш час! – Старый магистр супил кустистые брови и лихо перекидывал через плечо длинную седую бороду. – Вам придется сохранять наш город! Где бы ни работали, часть заботы ляжет на ваши плечи! А вы будете не подготовлены! Ты вообще слушаешь меня, Кадия из Дома Мчащихся?!

– Хр-р-р-р… – сладко причмокивала Кад, умостившая щеку на стопке нудных учебников.

Орлин только всплескивал руками и громко жаловался на нас своему коту по имени Банджо. Но и старого кошака не пробирало. Банджо, сидевший на подоконнике, низко мяукал и продолжал флегматично вылизывать свои причиндалы.

И вот…

Наша смена подоспела. Сегодня. Сейчас.

И, я боюсь, мы начали погано – учитывая тело Кары у дверей.

Но в битве против Пустоты мы были не одни.

– Помните, от кляксы тянулись две нити? Думаю, это что-то вроде пуповины. – Полынь приколол на доску еще одну яркую бумажку.

Не прошло и часа со смерти танцовщицы, а у Ловчего вместо доски уже получилась радужная тернасская пиньята: махровое безобразие из заметок, которых было так много, что они рядами наползали одна на другую.

Куратор нарисовал огромный знак вопроса в середине доски и постучал себя пальцем по подбородку:

– Возможно, эта пуповина связывает элементы Пустоты между собой. В конце концов, само собирательное название – «Пустота» – намекает на целостность твари.

– Здравая мысль, – кивнул Анте Давьер.

Маньяк сидел, забросив ногу на ногу, почему-то за роялем, и общался с Полынью активнее, чем все мы.

– И да. Вы заметили, как именно Пустота пульсировала перед тем, как убить Кару? – продолжал Ловчий, цепляя на доску еще бумажку. – Она сжималась и разжималась, но ее левая часть оставалась неподвижной. Тот, что был ближе к искре. Что, если… – Полынь эффектно развернулся на пятках и предположил: – Что, если Пустота боится искру?

Но торжественной паузы после его слов не случилось.

Ее разбил душный шепот, ползущий по залу, как чахлый плющ:

– Я ее убил. Я ее убил. Живого человека. Убил, – бормотал Дахху.

Друг сидел на блестящим лакированном полу, обхватив руками колени, и мерно раскачивался вперед-назад. Голая шея Смеющегося темнела шрамами. Дахху, обычно щепетильный на эту тему, сейчас и не думал поднять широкий ворот бежевого свитерка.

Последние полчаса я тщетно пыталась затормозить тот скорбный маятник, в который обратился мой друг. Приобнимала его так и эдак; говорила, что он не виноват; предлагала еду и воду. Выуживала, как фокусник, монетки из карманов. Притворно удивлялась и задавала отвлекающие вопросы («Надо же, какая старая чеканка, не посмотришь, может, редкость?»).

В общем, я по списку вычеркивала всю ту тысячу глупостей, которые считаются правильным и уместным утешением. Но Дахху не удостаивал меня вниманием.

Ни меня, ни Кадию, ни Андрис – хотя мы собрались вокруг него, как три добрые феечки-крестные. И копошились, копошились, взволнованно переглядывались: как же привести его в чувство? Исподволь я подумала, что «копошусь» не столько даже из-за Дахху, а чтобы самой отвлечься от мыслей о нашей ошибке…

– Йоу, лекарь, ну не горюй же! – Андрис поправила шапку Смеющегося, сползшую ему на глаза. Стало видно, что безысходный взгляд Дахху направлен на мертвую танцовщицу.

Йоукли вздохнула:

– Слушайте, надо убрать тело, а то бедняга совсем свихнется.

Полынь прицепил на доску последнюю догадку и направился в сторону трупа. Там он технично взял почившую Кару под мышки и поволок прочь из зала.

– А куда ты ее денешь? – Кадия вытаращила глаза.

Полынь на секунду замер. Потом поднял лицо, которое за шторками темных прядей казалось бледнее и острее обычного.

– Ты не хочешь знать этого, Кадия, – подмигнул куратор.

Толкнул дверь ногой и, вытаскивая труп, случайно приложил танцовщицу виском о косяк. Кад позеленела. Я сглотнула ком в горле и, поразмыслив, заняла вахту у «детективной» доски.

Придумывать гипотезы. Больше гипотез. Работать. Загрузить свой мозг так, чтобы было не до скорби. Действенный план, если тебе плохо, – возьмите на заметку.

– Насколько я понимаю, – я повертела новую бумажку, – Пустота ответила на прямое нападение. До тех пор, пока лечебное заклинание не двинулось к ней, она была спокойна. И моей золотой сети тоже не испугалась. Учтем это.

– Тоже хорошая мысль, – зевнул Анте.

Девушки оставались подле Дахху.

Раздумывая над дальнейшими теориями, я прикусила кончик карандаша, валявшегося на приступочке под доской. Потом с негодованием его выплюнула. Карандаш был явно погрызен до меня, фу, гадость какая!

Вернулся Полынь. Все взгляды обратились к нему. Куратор молча кивнул. Потом, как всегда бесшумно, пошел к доске – в глазах Полыни отчетливо горела ревность: как? Ты на мои заметки позарилась, малек? А ну уступи профессионалу!

Но на середине залы куратор вдруг остановился. Взгляд у него затуманился… Полынь тряхнул головой – колокольчики звякнули – и выжидающе посмотрел на меня:

– Тинави, когда придет твоя танцовщица?

– Что? – переспросила я, решив, что не расслышала.

– Ты сказала, что позвала к нам девушку из переулка Тридцати Грехов, – терпеливо пояснил Ловчий. – Чтобы мы убедились в существовании Пустоты. Когда она придет?

Слюнявый карандаш со стуком выпал у меня из пальцев. Я моргнула.

Полынь не казался сумасшедшим. Вернее, казался, но не более, чем обычно.

– Присоединяюсь к вопросу, – кивнула Андрис.

Потом Ищейка зевнула, потянулась, как после долгого сна, достала из сумки апельсин и начала его как ни в чем не бывало чистить.

– А где мой шарф? – Дахху вздрогнул и схватился за горло в такой панике, будто отсутствие шарфа лишило его кислорода и смысла жизни одновременно.

– Вы чего? – только и сказала я.

Анте Давьер резко выпрямился, как палку проглотил. Маньяк сморщил нос, пригладил волосы и, поколебавшись, провозгласил:

– Дамы, господа, боюсь, Тинави ошиблась. Сегодня танцовщица не придет. Она придет завтра.

Все задумчиво, слегка механически закивали.

– Думаю, наше собрание лучше перенести, – продолжил Анте Давьер, и его голос звучал, как у гипнотизера – уверенно и плавно. – Чтобы сразу работать с доказательствами.

– Логично, – согласилась Андрис.

Полынь рассеянно кивнул. В нем, кажется, шла какая-то борьба. Куратор все пытался посмотреть на нашу «детективную» доску, но взгляд Ловчего снова и снова соскальзывал с нее, как дождевые капли – со стеклянного шпиля Казначейства.

– Ладно, на сегодня закончим, – наконец с сомнением выдавил Внемлющий.

Глаза мои чуть не вывалились из орбит. Анте мило со всеми попрощался – настолько мило, насколько позволяла его репутация в нашем непростом кругу.

Андрис ушла первой, радуясь, что удалось содрать шкурку апельсина одной длинной полосой и с опаской придерживая табакерку с беснующимся внутри призраком Иладриля.

Полынь, подождав минуту после ее ухода, тоже двинулся к выходу. Еще пару раз он пытался обернуться на доску, но будто чья-то невидимая рука останавливала его.

Кадия и Дахху мялись особенно долго.

– Ерунда какая-то, да? – пробормотала Мчащаяся.

– Да, – ошарашенно согласилась я и выдохнула.

Ну хоть кто-то!

– Непонятно – есть эта Пустота, нет ее… Ладно, хорошо, что зараженных пока мало. Надеюсь, завтра все прояснится, – разочаровала меня подруга.

Дахху же уплыл, как сомнамбула, не прощаясь, двумя руками держась за горло. Я встревожилась: не придушит себя ненароком? С него станется!

Остались только Анте и я.

Танцевальный зал был слишком велик для двоих. Даже если один из них – падший хранитель, а черепушка второй раздулась от вопросов.

Я сложила руки на груди и вновь подошла к арочному окну. Подалась вперед и уткнулась носом в стекло.

Город снаружи дышал мерно, мирно, как великан – спокойный и неторопливый, твердо верящий в благорасположение судьбы, безмятежно спящий средь заливных лугов. Где-то там, в нутре великана, разрасталась опухоль, ловко укрывавшаяся от чужих взглядов. Но добряк не ждал подвоха и не помнил проблем.

– Она так защищается, да? – Я повернулась к Анте Давьеру. – Она каким-то образом стирает человека целиком, вместе со всеми воспоминаниями о нем. Поэтому и Пустота?

Маньяк уже откуда-то принес вино и теперь наполнял им высокие тонкие фужеры. Потом подошел, протянул мне бокал и тоже стал оглядывать набережную за окном. Но там, где я любовалась, его взгляд оставался жестким и цепким. Как у недовольного дворянина, пришедшего инспектировать вверенные арендаторам угодья.

– Боюсь, вы правы. К тому же это объясняет, почему упомянутый мной эксперимент по изучению Пустоты свернули. Сложно не бросить то, о чем не помнишь.

– Значит, все подопытные умерли, – резюмировала я. – Про живых зараженных ребята помнят.

Анте кивнул и глотнул вина:

– М-м, терпкое. Попробуете? Вечер был долгий.

Я молча поставила бокал на пол. Еще чего.

Анте открыл раздвижные двери и вышел на террасу. В залу незримой волной хлынул прохладный воздух, отдающий гнилыми водорослями, лилиями и далеким запахом дыма – студенты репетируют скорое солнцестояние, уже вовсю скачут через костры.

– Как мы ее остановим? – Я с внезапным отчаянием выкрикнула это в спину Давьеру и сразу смутилась собственного громкого голоса.

Вышла за ним и сказала уже гораздо тише – пусть думает, что кричала, чтобы он услышал:

– И вообще… надо ли?

– Вы о чем? – мрачно поинтересовался Анте.

– Может, прах с ней, с этой Пустотой? Из-за нее пока никто не умер. Кроме Кары. Вдруг она на самом деле безобидна? Пока не начнешь ковыряться? – Я оперлась спиной на парапет.

Поймав мой обнадеженный взгляд, Давьер расхохотался:

– Меня умиляет, как вы боитесь брать на себя ответственность. Не разбив яиц, омлет не сделаешь.

– Вы так всегда оправдываетесь? – с неприязнью бросила я.

Давьер неторопливо глотнул еще вина, пожал плечами:

– Это к делу не относится. Что касается других смертей… Возможно, в Шолохе умер еще кто-то. Но о нем никто не помнит, поэтому жалоб нет.

А он ведь прав.

Маньяк продолжил:

– Мне понравилось наблюдение Ловчего касательно искры. Если Пустота действительно боится ее, я бы хотел в этом убедиться.

– Каким образом? Если мы опять нападем на Пустоту, она просто убьет еще одного человека.

– Но нам не надо нападать на Пустоту. Мы будем воздействовать на саму искру. Это не прямое влияние, оно не несет угрозы. Искра – объект в высшей степени нейтральный. С ее помощью нельзя бороться, причинять боль. Она не враг Пустоте. Формально.

Я задумалась.

– Вы уж поверьте моей теоретической базе, – присовокупил Анте, видя, что я сомневаюсь. – Даю слово. Опосредованное влияние безопасно.

Я покосилась на него. Ну да, ну да, невысока цена его слову. Проверить без опыта не получится. А если он окажется неправ и еще кто-то умрет – что ж, у нас в «дано» сказано, что Давьеру плевать на чужие жизни.

– Просветим еще одного больного и посмотрим, как Пустота будет действовать, если искра разгорится, – продолжал настаивать Давьер. – Вдруг увеличения искры хватит для того, чтобы Пустота сама решила уйти?

– А искра что, может увеличиться? – Я удивилась.

Давьер смерил меня уничижительным взглядом:

– Конечно. Она увеличивается каждый раз, как вы чувствуете любовь, благодарность, надежду, вдохновение или любую другую сильную положительную эмоцию. И уменьшается, когда вас ничего не трогает. Поэтому страстные люди живут гораздо дольше равнодушных при прочих равных показателях. Искра накачивается, как мышца.

– И как мы заставим чужих людей испытывать все это, интересно? Мы же их не знаем.

– Так зачем вам чужие. – Анте поставил бокал на парапет. – Пустите Пустоту в себя.

Я так резко повернулась к нему, что рукавом задела фужер. Он улетел в темноту набережной, со звоном разбился, и чей-то недовольный вопль возвестил нам с Анте, что мы «совсем обнаглели, богачи пепловы».

– Да вы совсем обнаглели! – мгновенно «украла» реплику я, запустив ею в маньяка.

Тот лишь пожал плечами:

– Унни вас оберегает, Тинави. И будет оберегать. Но вы можете попросить ее отступить на какое-то время, чтобы Пустота зашла.

– Зашла на огонек, ага… – под нос буркнула я.

– Мы опробуем идею с искрой, а если не получится, вы попросите энергию бытия выдавить Пустоту обратно.

– Почему вы так уверены, что это сработает?

Он оскалился, в смысле, улыбнулся:

– Но почему бы не попробовать? Какая разница – вы или кто-то другой? Вы хотя бы будете в курсе происходящего. В отличие от бедных, несчастных, ни в чем не повинных граждан, о которых так горюет господин Дахху, – язвительно закончил он.

Обалдеть. Какая разница, говорит.

И тут я замерла.

А и впрямь. Какая разница?

Если вдуматься, у меня действительно больше шансов выжить после столкновения с Пустотой, раз на моей стороне играет унни.

Да и моя эмоциональная нестабильность в кои-то веки пригодится. Мне палец покажи – расхихикаюсь. Пустота с таким еще не встречалась. Рванет прочь из моего тела, только пятки засверкают. Или пуповины, что у нее там из органов?

Да, идея имеет право на жизнь…

– Вы что, серьезно над этим задумались? – Анте опешил.

– А не надо было? – Я подняла брови.

– Конечно, нет! Такие как вы ценны для Вселенной. – Он вдруг рассердился. – Люди, которые дружат с унни, – это кладезь. Это гарант развития, гарант движения миров вперед. Это то, что заставляет все меняться, литься, становиться лучше – или, как минимум, становиться другим. Вы думаете, Отец наклепал шестерых хранителей, и все, нас хватит до скончания веков? Да нет. Людям тоже надо стараться. Стараться каждый день. Только они об этом забывают. Давят на унни, как будто она им что-то должна; выжимают из мироздания все соки на потребу своим прихотям или, обленившись, сидят на месте, ждут, пока пройдет день, еще день, и вся жизнь. И такие, как вы, умеющие поймать ритм вселенной, – в итоге уникумы, хотя должны быть нормой! Что вы смеетесь? – рявкнул он, когда я звонко расхохоталась.

– Вы сделали мне лучший комплимент в моей жизни. – Я утерла выступившие от смеха слезы и, подпрыгнув, села на парапет.

Свесила ноги наружу и беззаботно ими заболтала.

Я восхищенно покачала головой.

– Кладезь, уникум, ритм вселенной – вот это я понимаю! Спасибо, Анте, но вы хвалите меня за то, в чем нет ни капли моей заслуги. Все вопросы к Карлу. Он не пожалел потратить время на мое, дурынды, обучение… – от души сказала я. – Вы бы тоже могли заняться чем-то подобным. Хотя о чем я говорю, небо голубое! Вы ведь совсем другой, да? – Я скривилась. – Ладно. Вашу речь я запомню. Будет греть мою искру назло Пустоте.

– Зовите меня Анте. А еще лучше Теннет. Я скучаю по этому имени, – неожиданно и как-то наивно, некстати признался маньяк.

В его лице мелькнула тень того зеленоволосого парнишки из 1147 года.

То ли Давьер не услышал презрения в моем монологе, то ли проигнорировал его. Так или иначе, он подставил мне бок без брони. Рановато.

– Боюсь, вы пока не заслужили это имя! – Я фыркнула. – Теннет, о котором я читала в сказках, потом в учебниках, потом – страшно подумать – в молитвенных сборниках (да, у наставника мы разное проходили), был не таким. Он бы никогда не убил. Никого. Один симпатичный комплимент – это доброе дело, конечно, но не маловато ли для прощения?

Маньяк умолк. Лицо его окаменело.

– Если вы думаете, что укор, полученный между делом от смертной девчонки, заставит меня раскаяться, – вы полная дура. – Он неприятно усмехнулся. – Я сам себе высший судия. И чужие слова могут меня разозлить, но повлиять на меня – никогда.

Я вдруг вспомнила, что «маньяк» – это отнюдь не милое прозвище. Быстро спрыгнула с перил обратно на террасу – вдруг столкнет меня, непочтительную? – и приготовилась, если что, колдовать.

– Однако… – Анте Давьер глубоко задумался. – Да. Я готов пустить Пустоту внутрь себя. Давайте поставим эксперимент на мне.

– Что, правда?

– Конечно. Такие предложения делают либо со всей серьезностью, либо не делают вообще. К тому же только так я смогу убедить вас, что мне можно верить в дальнейшем. Это вечное сомнение… Утомляет.

– Ну, согласитесь, вы сами виноваты.

Он пожал плечами.

Я пораскинула мозгами.

Вроде мы ничего не теряем. На уловку тоже не похоже.

– Только я предлагаю расширить наш эксперимент, Давьер, – раз вы утверждаете, что игрища с искрами безопасны.

– Ну-ка?

– Давайте включим в уравнение бокки. У них же есть искры. И бокки умеют залезать внутрь людей. Если Пустота боится искры, то при пособничестве духов мы устроим настоящие скачки в вашем организме… И, может, как-нибудь вытурим эту дрянь без помощи унни.

– Я восхищаюсь вашей фантазией, Тинави, – покачав головой, протянул Анте. – Не зря вы столько времени провели с Карланоном. Он тоже всегда был тот еще… затейник.

– Только нам тогда придется сказать Дахху. Бокки слушают только его.

– О нашем чудесном эксперименте? Да, без проблем.

Неожиданно от платана, растущего впритык к дальнему концу террасы, донеслось птичье пение. Долгая трель завершилась росчерком – коротким резким звуком в конце, будто зяблик спохватился, что сказанул лишнего.

– Анте, – в свою очередь, решила сказануть лишнего я, – а если вы ошибаетесь и Пустота вас убьет? Если о вас все забудут, как о Каре, кроме меня? Каково вам будет?

– Такого не случится. – Он помотал головой и поджал губы. – А если бы и случилось… Раз на мою и вашу память Пустота не действует, то и на хранителей тоже. А мнение остальных, если честно, можно засунуть в задницу.

– А как же Кадия? Вы ее не любили? – Зяблик продолжал вдохновлять меня на душевную археологию.

– На вашем месте в первую очередь я бы задавал вопрос о том, любила ли Кадия меня, – усмехнулся Давьер. – Потому что, очевидно, нет. А что до моих эмоций… В какой-то момент им перестаешь придавать особый смысл. Лет так через пятьсот, – съязвил он.

– Ой, ну да, конечно. Именно поэтому вас совсем не распирает гордыня. Круглосуточно. Да такая сильная, что пустить в себя Пустоту кажется идеей удачнее, чем позволить совершить это глупой девчонке. Вдруг все удастся и лавры спасительницы достанутся ей, ужас-то какой, да?

Он рывком выпрямился и сложил руки на груди:

– Мы с вами не друзья, Тинави, чтобы вы своими маленькими пальчиками пытались залезть мне в душу. Но да. Вы правы. Я не любил Кадию. Как минимум потому, что она не любила меня. Недостойно бога бегать за той, что сохнет по какому-то хилому лекарю, как считаете?

– Вы поэтому выбрали Дахху своей жертвой?

– Его выбрал не я, а помощники Митраса Голя, поставлявшие мне магов. Для меня Дахху из Дома Смеющихся – самый симпатичный человек из всей вашей компашки, – почти с ненавистью выплюнул Анте.

Я пожевала губами:

– Ну это не помешало вам напасть на него.

– Вы меня провоцируете, Тинави?

– Да нет. Просто вы сказали, что вам, дескать, недостойно было бегать за Кад. Но на самом деле все не так… Недостойно бога жить среди смертных и кичиться своим происхождением, если ничем не отличаешься от жалкого убийцы. Недостойно резать человека на алтаре, а потом изображать с ним дружбу, пользуясь тем, что он всех всегда прощает. Недостойно, в конце концов, самому не обеспечивать того движения вперед, развития и бла-бла-бла, про которое вы так похвально высказались раньше. – Я рассерженно потопала обратно к танцевальной зале. – Но хватит, пожалуй. Завтра я приведу вам нового донора Пустоты – если вы не передумаете, конечно. А вы пока найдите, чем вас можно пробрать, чтобы ваша прахова искра все-таки выросла в размерах. Хоть на капельку.

Оконную раму я пересекла своим привычным макаром… То есть споткнулась и кубарем прокатилась следующие несколько метров.

Встала, отряхнулась и, не оглядываясь, ушла.

* * *

Ночью набережная Доро напоминала слоеный пирог.

Перечисляю снизу вверх: маслянистая гладь реки – плотная, сладкая; выше – хрусткие крекеры мозаики и шоколад кованых решеток; потом – щедрый бисквит из воздушных древесных крон, между которыми богатые особняки ласкают взор зефирными нотами.

И, в довершение, – вензеля флюгеров карамельными завитушками.

Я тихо шла вдоль воды.

Магические сферы уличных фонарей, оранжево-желтые, бросали узкие длинные тени мне под ноги, будто умоляли остаться в круге света, не идти вперед. Но снова и снова я вступала в чернильную тьму меж фонарями – бархатную, волнительную, обещающую томную неизвестность.

Нет, в такую ночь нельзя идти домой. Я там запутаюсь, я там совсем свихнусь.

Поколебавшись с минуту, я отправилась к ближайшему двору перевозчиков.

Кажется, не меня одну живопись мироздания не отпускала в кровать: на улицах бродили люди – кучками и поодиночке. Те, что в компаниях, были громкие, веселые, с хитрыми взглядами и той бесшабашностью в жестах, что неминуемо приводит к битой посуде, украденным лодкам и сорванным с чужих губ поцелуям. «Солисты», напротив, держались сдержанно, но глазами так и шарили туда-сюда в поисках приключений.

– Пятиречье, – сказала я сонному кентавру. – Лазарет.

– Подрались? – спросил он, даже не глядя на меня. – Шов наложить хотите?

– Что? Небо голубое, нет, конечно!

– А голос такой грустны-ы-ый… Ночью Лазарет закрыт, леди.

– Знаю.

Мы поехали.

* * *

Корпус принца Лиссая располагался сбоку от главного здания Лазарета.

Все окна были темны – кроме одного, на высоком втором этаже. Я потопталась на месте, оглянулась, а потом решительно полезла на разлапистый дуб напротив корпуса, метрах в десяти от здания.

Очень удобное это дерево – дуб. Ветви чередуются, как ступеньки, поднимайся себе в удовольствие, подглядывай за принцами крови сколько влезет!

Помнится, в детстве у меня даже был целый древесный домик на дубе… Как и у ста процентов остальных шолоховских детишек: что не отменяло, а, напротив, прибавляло счастья.

Только я устроилась подле вороньего гнезда, умиротворенная, и обратила светлы очи в сторону окошка Лиссая, как кто-то громко зашипел внизу:

– А ну брысь оттуда!

– И не подумаю! – горделиво ответствовала я.

Меж тем Лиссай в своем окне – безо всяких штор – задумчиво стоял у мольберта. Травяной холст перед принцем светился зеленым цветом. Рука Его Высочества безвольно свисала, и с широкой художественной кисти капала, быстро капала на пол краска. Даже издали я чувствовала, как принц холодеет от пронзающей его неуверенности: а вдруг не смогу? Вдруг получится чушь, не дастся картина?

Человек внизу с тяжким вздохом полез на дерево, шаг в шаг повторяя мой недавний маршрут.

– Тинави! – сурово возвестил Полынь, плюхаясь на ветку рядом. – Я не шутил, сказав, что слежу за Его Высочеством и вашим с ним не-общением.

– Если ты не заметил, я ни с кем не общаюсь. – Я развела руками. – Сижу себе на дубе. Загораю. Лето на дворе.

– В полночь загораешь? – Он вскинул брови. – Это прямо-таки возмутительно неудачная отмазка, малек!

Лиссай в окне вдруг повернулся в нашу сторону и чуть наклонил голову, будто прислушиваясь. Лис – он и есть лис. Хитрости, правда, недосыпали. Но рыжина, и шерстка, и взгляд – всегда начеку. Пахнуло жасмином, и сердце мое зыбко екнуло…

Мне кажется, не из-за Лиссая даже. Из-за той магии, которая в нем живет.

Полынь как-то так интересно и неуловимо сменил позу, что закрыл мне собой окно.

– Я понимаю, что принц кажется тебе интересной пассией… – проворчал Ловчий. – Но я не собираюсь в первый же день предавать доверие Ее Величества Аутурни.

Я закивала:

– Догадываюсь.

– Тогда зачем ты пришла? Проверяешь, хорош ли я в своей работе?

– В этом у меня сомнений нет, как раз-таки. Именно поэтому я тут.

Непонимающая пауза.

– Полынь! – Я закатила глаза. – Да я с тобой поговорить хотела! И поняла, что прийти сюда – самый интересный способ устроить нашу встречу. Ну и Лиссая я давно не видела, куда без того. Хоть в окошко полюбуюсь, раз иначе никак. – Я миролюбиво пожала плечами.

Куратор покосился на меня с какой-то новой, нечитаемой эмоцией… Хмыкнул. Пододвинулся чуть ближе.

– Предположим. И о чем же ты хочешь поговорить?

– Расскажи, что тебе ляпнул призрак Иладриль?

– А что?

– Просто интересно. Давай-давай! Скажи. А то возьму и… и Прыгну к Лиссаю в комнату. Я же умею! Объясняйся потом перед королевой.

– Малек! Что за угрозы! – пораженно выдохнул куратор.

Я показала язык.

– Просто в такие ночи, как эта, очень хочется поговорить о чем-нибудь волнующем. Но такого, знаешь, каминного жанра. Чтобы горячо и одновременно уютно, а не настоящий пожар. У нас с тобой неплохо получилось это в келье у Дахху. Думаю, «Дело о призраке» может продолжить традицию.

Полынь усмехнулся.

Задумчиво повертел серебряные кольца на пальцах, оперся спиной о шершавую ветку дуба и вздохнул:

– Призрак закричал на всю кофейню, что я не испытываю к Андрис никаких чувств. Единственно, по причине равнодушия я не жалею для нее «оскорбительных крох своего внимания» и позволяю «бедной девочке тонуть в ее сладких заблуждениях», «хладнокровно продлевая пытку». И все это якобы видно в моем лице столь же ясно, сколь то, что я «считаю себя самым умным в этом глупом городе». И что мне надо прекращать такую «благотворительность», если я не хочу нажить в лице Йоукли «смертельного врага».

Снова пауза. На сей раз грустная.

– Ах ты ж лыдровый монашек… – Я блеснула ругательством, подцепленным у гномов в Чрезвычайном департаменте.

– Вот-вот. – Полынь, видимо, в красках вспомнил неприятную сцену и беспокойно завозился на ветке.

Я облизнула губы и, решившись, спросила:

– И что, это правда?.. Сказанное Иладрилем?

– А это похоже на правду? – наклонил голову Ловчий, не говоря ни да, ни нет.

– Я не знаю. Я никогда намеренно не думала о ваших отношениях с Андрис, – призналась я.

– Вот и я не думал, – отрезал куратор. Пожалуй, чересчур резко.

От окна Лиссая послышался радостный вскрик. Мы дружно вздрогнули и посмотрели туда. Оказалось, принц доволен тем, что подобрал под травяной холст идеально сливающийся с ним зеленый оттенок. Зеленое на зеленом… Да. Сразу видно – настоящий художник!

Широкими мазками Лис хлестал по ткани – и под его рукой ничего не значащий цвет оживал, наполнялся энергией бытия…

– А ты совсем не помнишь Кару? – спросила я у Полыни.

– Какую такую кару? Ты про кару небесную? – отозвался куратор, блуждавший где-то в своих мыслях.

– Да нет. Неважно. Что будешь делать с Андрис?

– Сложно сказать. Я не рассчитывал, что к кругу моих забот добавится еще и такая. – Его голос прозвучал слегка растерянно.

Я засмеялась:

– О, вот это чувство я понимаю! Мой конек: жить так, что разница между моими предположениями и реальностью составляет около девяноста процентов!

– Нет, у меня все далеко не так плохо, – категорично возразил Полынь.

Мы долго еще болтали.

Лиссай уже закончил свой травяной холст (интересно, это будет «Зеленая серия»?); солнце вызолотило верхушки сосен, а в гнезде запищали птенцы, когда я зевнула так отчаянно, что чуть не сверзилась с дуба.

– Пора домой, – признала я.

– Однозначно. – Полынь с хрустом потянулся.

Я сползла с дерева и, пошатываясь, побрела сквозь Пятиречье, медленно наливающееся цветом и пением птиц.

– Мне нравится наш «каминный жанр»! – крикнул мне вслед куратор, так и оставшийся сидеть на дубу, будто ворон-переросток.

Я, не оборачиваясь, подняла вверх руки с оттопыренными большими пальцами.

Мне тоже нравится, Полынь.