Знаешь что, Флюи? Мне надоело носить почту в пекарню Коби Ориандра! У него снимает мансарду этот д'гарров сыщик, и минимум трижды в неделю кто-то шлёт ему любовные письма! Они пахнут духами, они полны отпечатков помады, они написаны на дорогой бумаге! Я завидую, я так больше не могу! Давай поменяемся участками!
Это случилось одновременно: Берти очнулся, полный сил и здоровый, а зелье для колокольчиков – поспело.
Оба этажа шале, до того погружённые в дремотную тишину, огласились воплями: я восторженно взвизгнула, увидев, что Голден-Халла очухался, он радостно закричал, узрев меня на краешке своей кровати, а Морган снизу заорал, пытаясь выяснить, что происходит, и заодно докладывая о ситуации с эликсиром. Даже Корвин присоединился, растопырив крылья и заклекотав.
– Я считаю, моё воскрешение и успех с зельем – это отличный повод для вечеринки, – безапелляционно заявил Голден-Халла, оглядывая нас с поднявшимся в комнату Морганом. – Так что сейчас мы сделаем одно важное дело, а потом отложим все страхи и сомнения по поводу неопределённого будущего и до завтрашнего утра будем кутить. Возражения не принимаются.
Я уважительно присвистнула.
– Вы посмотрите на него: только проснулся, а уже командует! Я впечатлена. Но как насчёт того, чтобы добавить в твой план ещё один пункт, а именно: рассказ о том, что довело тебя до жизни такой? – я указала на тумбочку с порошком от проклятия.
Морган скупо кивнул, присоединяясь к моим словам.
– А, это. – Берти легкомысленно улыбнулся и с удовольствием потянулся, не вылезая из-под одеяла. – Ну да, тут есть что сообщить… Дело в том, что наш Хегола Тофф, судя по всему, переродился в существо, которое в Седых горах величают Князем Нежити.
Голден-Халла пересказал информацию, полученную от деревенских охотников и старухи Майры, а также поведал о своей схватке с Нив. Призрачная госпожа Кройшпаль вновь поразила меня тем, какой жуткой она становилась в иные моменты, в другие выглядя как несчастнейшее и слабейшее из существ. Такие личности – про себя я называю их оборотнями, хотя речь идёт просто о складе характера – всегда казались мне самыми опасными. Я даже не о тихонях вроде нашего Дахху, который умеет в нужные дни отрастить невиданную силу воли, а именно о тех, кто плачет, и тоскует, и заламывает руки, а потом – бац! – и ты уже растерянно смотришь на воткнутый тебе между рёбер кинжал. А потом всё повторяется снова: слёзы, жертвенность, стыд, просьбы о прощении – и акт невиданной жестокости.
Услышав, после каких именно вопросов и предположений Нив напала на Голден-Халлу, я нахмурилась.
Мне сразу вспомнилось, как при нашем знакомстве она боялась, что мы навредим Голату или заберём его у неё. Затем – тот факт, что отшельник знает и умеет слишком многое для обычного колдуна. Что ни с кем не общается, всегда ходит в капюшоне. Зачем-то регулярно путешествует в Асулен, где ему не страшны даже одинокие тени, партнёрствует с лютым привидением и при этом крайне озабочен проблемой спасения людей. Не убивает тех, кто не приносит жителям Седых гор зла, а с Князем Нежити так и не пересёкся, ведь тот исчез задолго до появления Голата… И, наконец, у меня перед глазами промелькнули многочисленные вываренные кости в подземелье отшельника.
Все знают: нежить поглощает другую нежить, становясь тем самым сильнее. Например, затем, чтобы всё-таки суметь однажды снять кое-чьё заклинание. Или хотя бы не дать сундуку, полному человеческих душ, остаться без наложенной некогда защиты перед сонмом одиноких теней…
Я вдруг обнаружила, что Берти замолчал и смотрит на меня хитро-хитро. «Ну давай, – так и говорил его пронзительно-синий взгляд. – Не стесняйся произнести это вслух. Я же вижу, что ты тоже догадалась».
И тогда я неверяще проговорила по буквам:
– Х-е-Г-О-Л-А-Т-о-ф-ф. Это всё одно и то же лицо – отшельник, нежить, колдун.
– Да! – Берти торжественно вскинул кулак. – Умничка.
А я взвыла, схватившись за голову:
– Да мы же были у него дома, боги-хранители! Настолько близко, а-а-а-а!!! Я бессовестно дрыхла на его печи и даже подумать не смела, что его мы и ищем!
– Ну вы даёте, – Морган хмыкнул. – Как в анекдоте: собрались как-то в таверне Голат, Князь Нежити и Хегола Тофф – и впали в экзистенциальный кризис…
– Какие-то у тебя несмешные анекдоты, – рассмеялся Берти. – Зато жизненные. Так, друзья мои. Я сейчас собираюсь вернуться в пещеру к Нив и попросить её передать Голату информацию о том, что Долина Колокольчиков скоро будет расколдована, в связи с чем мы очень хотим побеседовать с ним.
– Ты серьёзно думаешь, что она согласится? – изумилась я.
– Ага, – Голден-Халла наклонил голову набок. – Нив не может отменить расколдовывание Долины. И не сумеет скрыть этот факт от Голата: уверен, все Седые горы содрогнутся от такого… чуда. Более того, сам Голат в день после Искристого Перепляса наверняка вернулся домой в крайне странном настроении. Ведь он, дикое дело, встретил в Асулене хищные тени, но при этом не нашёл то, что всегда проверял, оказываясь в Городе Ста Колоколен. То, ради чего и селился рядом с телепортами: чтобы в первую очередь иметь возможность следить за своим сундуком в Рассветной башне, а потом уже – ради удобства путешествий по горам. Жить в самом Асулене он бы явно не смог, – задумчиво продолжил Берти. – Думаю, для него это место – квинтэссенция боли. Ведь чтобы стать настолько необычной осознанной нежитью, человек должен погибнуть в по-настоящему страшных муках, не так ли?.. Даже боюсь представить, как именно триста лет назад умер Тофф.
Голден-Халла сделал паузу, позволив этим словам отзвучать, а молчанию после них – отдать дань погибшему Хеголе. Да, переродившемуся. Да, ставшему кем-то, с кем нам ещё только предстоит познакомиться. Но не могло быть никаких сомнений, что между тем энергичным юношей, о котором нам рассказал Силграс, и хладнокровным отшельником Голатом – пропасть, через которую будет очень сложно перекинуть хоть какой-нибудь мостик.
– В общем, – подытожил Берти, – как только мы введем её в курс дела, Нив окажется в ловушке. Уроженка скал, она не может не понимать, что, раз первый камешек перемен уже покатился, быть оползню. Как бы она ни сопротивлялась этому. А значит, ей будет выгоднее остаться на стороне Голата и помочь ему быстрее узнать правду. Поэтому она согласится передать наше сообщение – не с первой попытки, так со второй.
Берти оказался прав.
В пещеру мы пошли вдвоём, и она встретила нас насторожённой тишиной. Я ощущала бесплотное присутствие Нив, выраженное в явном холоде, то подкрадывающемся со стороны спины, то беззвучно и незримо удаляющемся. Казалось, призрачная госпожа Кройшпаль не может решить, что делать: поговорить, извиниться, просто проигнорировать? Не чувствовалось лишь одного: враждебности, и это было хорошо.
Наконец раздался её шелестящий голос:
– Прости меня, Берти.
Судя по мурашкам, побежавшим по шее Голден-Халлы, и по качнувшейся прядке волос у его лица, призрачная Нив шепнула ему это в самое ухо.
– Я так испугалась, что не смогла контролировать себя.
– Понимаю. Хотя это было подло, Нив. А сейчас нам надо кое-что обсудить.
Конечно, услышав всё то, что мы ей рассказали, Нив надолго замолчала. В пещере резко похолодало. Я на всякий случай держала в кармане заранее открытую баночку со смесью, позволяющей отогнать призрака, а Берти в любой момент был готов наколдовать щит.
– Хорошо, – тяжело согласилась Нив и, поколебавшись, проявилась в центре пещеры. – Я передам ему.
– Отлично! – Берти зашагал вдоль стены, заложив руки за спину. – Пожалуйста, пусть он встретится с нами у поселения Сонное Облако в ближайшую пятницу. Там тоже неподалёку есть телепорт, так что это должно быть удобно. И будет очень здорово, если Голат подтвердит свой приезд.
– Вот. – Я уколола палец иглой, нанесла выступившую каплю крови на осколок сердолика, взятый у Моргана, и положила его перед собой. – Ты сможешь протащить это через зеркало, Нив?
Глядя на меня исподлобья, она подозрительно кивнула.
– Эта штука поможет Голату отправить мне сообщение, где бы я ни была, – объяснила я. – Мы просим его дать нам ответ о том, что он согласен приехать и всё такое.
Нив долго стояла, теребя подол платья, и её лицо становилось всё более мутным – она теряла облик. Наконец она прошелестела:
– Хорошо. Я скажу ему.
Мёртвая скальница дотронулась до меня, чтобы восполнить силы (уже привычный удар холода в сердце) и, с трудом подхватив сердолик, исчезла вместе с ним, оставив после себя лишь тонкий запах ладана.
Мы с Берти, бросив последний взгляд на пещеру, пошли назад, сквозь светло-зелёные горные луга, по которым вилась, огибая редкие раскидистые деревья, песчаная дорога.
– Ох, надеюсь только, Хегола Тофф не сорвётся в Долину Колокольчиков сегодня же, вместо того чтобы встретиться с нами через три дня, – прикинула я, пнув случайный камешек.
Берти покачал головой:
– Не должен! Даже если Нив сразу передаст ему сообщение, представляешь, каким будет его смятение? Скорее всего, поначалу он впадёт в ступор. Потом буквально оглохнет от лавины нахлынувших чувств: и страх перемен, и ностальгия, и подозрение, что это какая-то шутка, и ярость… Затем, согласен, у него наверняка мелькнёт мысль броситься в Долину (при условии, что он вообще может туда попасть, мы же с тобой этого не знаем), но, обдумав её, он поймёт, что у него слишком мало информации: сначала надо встретиться с нами. Так что всё будет тип-топ, Стражди.
Под синим небом, разукрашенным грандиозными кучевыми облаками, было пусто: в траве стрекотали одуревшие от жары кузнечики, на дороге впереди шуршало перекати-поле, а вдалеке, на холме, мерцала таинственная стена погодного разлома, ведущего в зиму.
Я прикрыла глаза и подставила лицо сухому горячему ветру, стараясь получше запомнить этот момент, аккуратно сложить его в шкатулку воспоминаний.
Мы решили, что послезавтра покинем шале Моргана. Да, я до сих пор не нашла способ сохранить жизнь Авалати, но оставаться в Соловьиной Песне не было никакого смысла: в деревенской библиотеке не появится новых книг, местные жители не станут гениями по части невозможного, а на меня не снизойдёт озарение только потому, что я сижу в полюбившейся мне гостевой комнате. Скорее уж, можно надеяться, что по дороге появятся новые данные или же Хегола Тофф обладает некоей полезной информацией.
Поэтому с шале мы вот-вот попрощаемся. А вот с Морганом – нет! Перед тем как мы ушли в пещеру, он чинно выразил желание вместе с нами отправиться в Долину Колокольчиков.
Признаться, меня удивило, что Гарвус подал это решение как какую-то невероятную новость. С самого начала я была уверена, что так и будет – а как иначе-то? Он же по уши увяз в этой истории, какой нормальный человек захочет бросить подобное дело на полпути, не говоря уж о том, чтобы добровольно попрощаться с такими лапочками, как мы с Голден-Халлой!..
Но, как мне объяснил Берти, все эти дни Морган взвешивал, мучился и сомневался.
– На второй чаше весов у него была диссертация, Тинави, вдумайся! – рассмеялся Голден-Халла, лихо развернувшись на пятках и идя по дороге задом наперёд. – Где мы – а где она!.. Да у Моргана с этим несчастным исследованием настолько эпичные отношения, что весь остальной мир меркнет, сильнейшие романы о любви, долге и ненависти стыдливо уползают в дальний угол библиотеки, а матёрые магистры магии утирают скупые слёзы умиления. Чудо какое-то, что он выбрал нас с Авалати!
– Ух ты. Так это повод для гордости, а не что-то в порядке вещей? – восхитилась я.
– А то! Не забудь включить этот пункт в список своих достижений. В вашей Башне магов точно оценят, они, как мне кажется, нехило так настрадались от нашего потрясающего доктора в прошлые годы.
– Тогда это будет мой тайный список. Не хочу делать людям больно посредством жутких воспоминаний. Все в Башне и так слишком часто осеняют себя защитными знаками при виде меня.
– Да ладно? Я был уверен, что у тебя замечательная репутация!
– У меня – да. Но следом за мной обычно появляется Полынь, а это, знаешь ли, не каждая психика может выдержать. В общем, Берти, спасибо за объяснения того, что стоит за утренним заявлением Моргана Великолепного! Теперь я прониклась и преисполнилась, и совершенно согласна с тобой: нам нужна вечеринка.
– Ура! – обрадовался он.
По дороге домой (сама не понимаю, в какой момент я начала так нагло величать шале Гарвуса домом) мы заглянули в Соловьиную Песню и там заказали навынос чуть ли не половину главного трактира.
– Сегодня в девять вечера у нас начнётся традиционный летний фестиваль возле озера, – вежливо сообщил официант, пытаясь заглушить доносящиеся с кухни вопли в стиле: «Ско-о-о-олько блюд надо приготовить?! Что за прожорливые иноземцы!» – Приходите, будет красиво.
– Ох, точно! Обязательно! – воодушевился Берти. И пояснил мне: – Я облизывался на афиши о фестивале, ещё когда уезжал отсюда, и раз уж волею судеб я снова тут, то не собираюсь это пропускать. Поэтому начнём праздновать у Моргана, а потом двинем к озеру.
– Отличный план, – одобрила я. И, прислушавшись к бурному монологу повара, чьи интонации мотались между воодушевлением и ужасом перед предстоящей готовкой, добавила: – А пока, чувствую, нам стоит завести какой-нибудь длиннющий философский разговор… Ждать явно придётся долго.
Берти встрепенулся:
– У меня есть тема! Уже несколько дней о ней думаю, с тех пор как мы с тобой погуляли в Слепке Заклятия.
– Боги-хранители! Звучит опасно. Предупреждаю: на слишком личные вопросы я отвечаю только в присутствии Мелисандра Кеса.
– Э. Почему его?..
– Потому что тогда отвечает он. Про себя. Не затыкаясь и не интересуясь тем, кого вообще-то спрашивали.
– Какими ужасными людьми бывают мои соотечественники!.. Так, ладно, а если к делу: Стражди, расскажи, как шолоховцы воспринимают любовь? Кого ни послушаешь – получается, что вы какие-то психи в плане романтики, отвратительно бездушные. Хочу воспользоваться шансом и разобраться, раз уж передо мной сидит живой лесной экземпляр!
– Ух. – Я отпила принесённый официантом ежевичный лимонад. – И впрямь философский вопрос. Жутковато будет выступать за целую нацию: не то чтобы у нас есть кодекс романтики, под которым мы расписываемся кровью. Впрочем, традиционные взгляды всё же существуют, и я их разделяю.
– Вот и расскажи! – обрадовался Голден-Халла.
Я откинулась на спинке деревянного стула.
– Так, ну, как и большинство шолоховцев, я выделяю три категории романтических чувств. Во-первых, самое частое и стойкое – интерес или привязанность: приятное состояние, когда у тебя внутри что-то расцветает при взгляде на человека и тебе хочется проводить с ним много времени. Во-вторых, влюблённость. Она делает тебя немножечко долбанутым, непредсказуемым и очень счастливым, её можно подхватить, как заразу, потом пройдёт. Например, я очень часто влюбляюсь, но стараюсь по возможности не показывать это на людях.
– Не показывать? – опешил Берти. – Почему?
– В Шолохе это считается хорошим тоном. Для нас влюблённость действительно сравнима с воспалением. Если чешется, почеши, но не расчёсывай до крови прямо на улице. В общем, если влюблённость взаимная и вы оба решили её открыть – это восторг, очень весело, очень запоминается, но нередко быстро прогорает. Если затем влюблённость становится привязанностью, всё отлично. Но чаще после неё остаётся лишь выжженное поле. Поэтому если у тебя с кем-то очень хорошие отношения, ты сто раз подумаешь, прежде чем демонстрировать свои чувства. А то всё может пойти прахом. Легче переждать острый период.
Берти вскинул бровь:
– А что, счастливого конца влюблённость вообще не подразумевает?
– Счастливый конец влюблённости – это переквалификация в любовь. – Я назидательно подняла палец. – Самую редкую и самую сложную категорию романтических отношений.
– Ну-ка?
– Если она случилась – это счастье, и это надолго, но над ней надо работать, не то она умрёт. В Шолохе не принято искать и растить свою любовь, пока ты молод: ведь потом ты от неё, кхм, не избавишься. Эта штука будет торчать посередине твоей жизни, как второй хребет, – и всё… Помнишь, Силграс говорил, что всегда чувствует гору Осколрог? Вот так ты всегда будешь чувствовать свою любовь. Любовь – сокровище. Её берегут, но о ней не говорят с чужими.
Я допила лимонад, поскребла соломинкой о дно стакана.
– Что ещё добавить, хм. Ну, надо учитывать, что брак в Шолохе – это в первую очередь чисто социальное партнёрство. Хорошо, если он построен на привязанности, опасно – если на влюблённости, потрясающе – если на любви. Собственно, поэтому большинство и стремится заключать браки как можно позже (королевской семьи и политиков это не касается): чтобы они были не просто сделкой.
Голден-Халла хотел что-то сказать, но я подняла ладонь, останавливая его.
– Но учитывай, Берти: несмотря на то что описанное мной деление на «интерес», «влюблённость» и «любовь» общепринято, на словах некоторые шолоховцы могут смешивать эти понятия. Не потому, что они дурачки, а просто потому, что ваши, других народов, книги, нередко называют любовью всё подряд. Вот мы и повторяем. К тому же, знаешь, на самом деле очень мало людей в мире серьёзно обращается со словами… С магическими наречиями мы осторожничаем, подбираем формулировки как следует, а вот с повседневной речью ведём себя как истинные раздолбаи. Не надо далеко ходить: моя Кадия из тех, кто любовью называет всё подряд – хотя чувствуем мы с ней одинаково. Для меня «любовь» – это чуть ли не священное слово, а для нее – элемент обычного дня. Так что, если однажды какая-нибудь чудесная жительница Лесного королевства внезапно скажет тебе, что любит тебя, не обольщайся: это не обязательно будет означать весь тот массив смыслов, о котором я поведала. Возможно, она просто из «не заморачивающихся».
Берти был доволен.
– Небо голубое! – ахнул он. – Да вы те ещё систематизаторы. Я в восторге. А вообще, мне всё это очень близко. И ты даже не представляешь, как я однажды попал с этими определениями слова «любовь».
– Так-так? – Я наклонила голову.
Голден-Халла достал свои карманные часы, которые, бывало, подбрасывал и ловил в минуты задумчивости, и отщёлкнул крышку. С крохотной картинки на меня смотрела миловидная блондиночка с такой упрямой улыбкой, что было видно – если ей приспичит, она горы свернёт.
– Её звали Линда, мы встречались совсем недолго, но наши отношения оставили мне на память часы, тонны вопросов и вот этот шрам… – Берти провёл пальцем по узкой белой полосе на шее. Я приметила этот шрам ещё в день знакомства, но постеснялась о нём расспрашивать.
Заказав ещё лимонада и выяснив, что наши блюда навынос всё ещё не готовы, Голден-Халла обстоятельно поведал мне историю о продажном епископе Гриди Ликерише, по несчастному совпадению бывшем отцом этой самой Линды.
– Наша с ней главная проблема как раз и заключалась в том, что мы называли «любовью» совершенно разные вещи. Линда не понимала, почему мне «жаль для неё» таких простых слов. А я не понимал, как она может говорить о любви, имея в виду лёгкую влюблённость. Мне было очень сложно решить, как поступить после её признания. Вот она говорит: «Я люблю тебя». А я не могу ответить тем же. И при этом понятия не имею: я не могу ответить пока что, ибо медленно привязываюсь к людям, или не могу вообще? И Линда ждёт, а я мучительно размышляю, как в данной ситуации повести себя максимально честно. Признаться в ответ, солгав?
– Точно нет! – выпалила я. – Это никогда ни к чему хорошему не приводит.
– Тогда что: расстаться из вежливости, от греха подальше? Или продолжать встречаться, ожидая у моря погоды, а у сердца своего – таких ударов, по которым поймёшь: это она… Что из этого – правильный выбор, мм, Тинави?
Берти умолк, вопросительно глядя на меня и перебирая пальцами цепочку от часов.
– Я не знаю, – по некотором размышлении сказала я. – Как ты поступил?
– Я продолжил встречаться с ней. А вскоре разразился мой конфликт с Церковью, меня осудили и изгнали как еретика. Почти месяц я находился без связи с внешним миром и, только прибыв на остров Этерны, вновь обрёл свободу. Там я несколько дней пытался подобрать слова для письма Линде. И вот, пока я думал, мне пришла весточка от неё. Весьма неожиданная.
По усмешке Берти я догадалась, что могло быть в той записке. Голден-Халла подтвердил мою мысль:
– Она писала, что ей невероятно больно, что я навсегда останусь в её сердце, но она внезапно полюбила другого, и на сей раз ей кажется, что это по-настоящему… (Если что, они расстались через год.) Я испытал дикую смесь эмоций. С одной стороны – колоссальное облегчение. С другой – острую боль, ведь я всё-таки был влюблён в неё. Впрочем, это чувство сошло на нет за несколько месяцев. Не зря говорят: с глаз долой – из сердца вон.
– Почему же тогда ты носишь часы с её портретом? – Я снова посмотрела на рисунок улыбающегося женского личика.
– Потому что Линда спасла мне жизнь. – Берти вздохнул и закрыл крышку. – Мне бы действительно перерезали горло, если бы она не ворвалась в ту допросную с отчаянными криками и мольбами меня не трогать. Что бы ею ни двигало, я обязан ей и невероятно благодарен. А на мой взгляд, благодарность – это та самая вещь, о которой нельзя забывать никогда! Ты можешь изредка поддаваться любому другому греху – хоть гордыне, хоть гневу, хоть зависти… Но отсутствие благодарности – оно же уныние – это самое страшное преступление перед самим даром жизни. И сейчас, когда я смотрю на портрет Линды, то вспоминаю о том дне, когда остался жив, а не о наших пылких свиданиях. Возможно, начнись наши отношения с дружбы, а не с романа, мы бы общались до сих пор.
– Думаю, для вас все сложилось единственно возможным способом – как это всегда и происходит в жизни. По-другому нельзя было.
– Согласен. И по прошествии времени я счастлив, что приобрёл этот опыт. Ведь каким красивым шрамом я теперь могу хвастаться! Хороший, да? – рассмеялся Голден-Халла и маняще-порхающе пробежался пальцами по своей шее.
– Хороший, но и мои ничего так! – Я игриво потрепала себя за ухо.
– Аминь. Мы лучшие.
Не успели мы выпить за это, как из кухни всё-таки принесли нашу еду. Подхватив грандиозное количество пакетов – перестарались, м-да, – мы направились к Моргану.