Bella gerunt mures, ubi cattum non habet aedes.

«Мыши воюют, когда в доме нет кошки».

Когда я проснулась и пришла на кухню убежища, готовая к новому этапу работы над нашим планом борьбы с сенатором, трое моих спутников встретили меня напряженным молчанием.

– Что? – спросила я.

Тилвас молча подтолкнул ко мне свежую газету. Две заметки в ней были обведены красным цветом.

Первая гласила:

«Преступный элемент, известный под именем Рыбья Косточка, погиб в пожаре, разразившемся в центре Верхнего города. Власти полагают, что вор покусился на редкие ценности, хранившиеся в древнем архитектурном комплексе. Остается загадкой, что вызвало пожар, но Р.К. сгорел там же, попав в огненную ловушку. Все, что осталось от вора, – его знаменитая цепочка с гравированной бритвой.

Наш человек в департаменте стражи сообщил, что Р.К. все эти годы плотно сотрудничал с властями Пика Грёз. Р.К. выдавал страже секреты и тактики своих конкурентов из преступного мира в обмен на свою безопасность и некоторые поблажки, даруемые братству Полуночи, которое он возглавлял. Именно это во многом обеспечивало долгий «карьерный» успех Р.К. ”К счастью, у нас есть и другие информаторы в квартале Гильдий”, – сообщает источник».

– Кхм… – только и выдавила я.

Они назвали Мокки предателем. На всю страну объявили «крысой», которой он никогда не был.

К статье было приложено изображение бритвы Бакоа с выгравированной на ней строчкой стихотворения на дольнем языке. Эту бритву знал каждый в Квартале Гильдий, равно как и то, что Мокки с ней не расстанется по доброй воле. Эту же бритву снял с вора призрачный змей в Ордене Сумрачной Вуали.

Я перевела взгляд на Мокки. Он развалился на кухонном стуле так намеренно беспечно, что, казалось, у него сегодня выходной, и завтра выходной, и вообще – вся жизнь полна сплошных выходных, а любимый цвет – несомненно, розовый.

– Плохая новость, – сказала я, еще раз оценив статью.

– Я бы вообще не назвал это новостью, – бесстрастно прокомментировал Бакоа. – Считай, это разрешение на бойню в Квартале Гильдий. Все и всё, к чему я когда-либо прикасался, сейчас окажется под сомнением. А когда большое количество оставшихся без контроля преступников сомневаются, погодные маги предсказывают дождь из оружия, запрещенных веществ и трупов. Ровным счетом ничего хорошего. Мне надо скорее вернуться к работе, пока не стало слишком поздно.

Зная, что Квартал Гильдий – шаткое место, будто выстроенное из фишек домино, а Мокки уже больше месяца не было на месте, что и так породило слухи и дестабилизировало обстановку, я не была уверена в том, что успех вообще возможен. Когда начнется резня среди воров за освободившееся место шефа, то она эхом прокатится и по остальным братствам: ассасинов, охотников, бойцов, черных торговцев, виноделов, наслаждений…

Кроме того, обвинение в крысятничестве детективам – это очень, очень грязно. Квартал Гильдий всегда был сам по себе, город в городе, покупавший себе право на «сумеречную свободу» большим количеством анонимных взносов в казну. В нем действовал определенный кодекс чести: да, мы ублюдки, но все проблемы мы решаем между собой, спите спокойно, честные горожане.

Газетное сообщение поколеблет эти принципы. Разочарованные гильдии сожрут сами себя.

Я посмотрела на вторую обведенную заметку. Когда я прочитала ее, мне подурнело – ноги ослабели, и я непроизвольно вцепилась в угол столешницы, изо всех сил стискивая зубы, чтобы не взвыть.

Очень сухо и коротко заметка сообщала, что сегодня на рассвете в саду «одной приличной семьи, проживающей в Пике Волн в частном доме неподалеку от озера Истинных Намерений» нашли десять белых мертвых лисиц с вырванными сердцами. Лисы были повешены на раскидистом буке, их сердца разбросаны по газону, а кровью кто-то написал на крыльце:

«Иди ко мне».

«Чета Л. клянется, что не имеет никакого отношения к убийству редких животных. Ведется следствие», – заканчивалась заметка.

Чета Л. Лайсо. Старый раскидистый бук, на котором я так любила читать в детстве. Горфус угрожает моей семье.

– Это… неприятно, – только и смогла, что хрипло выдохнуть я.

* * *

– Птички нашептали мне, что сенатор Цига Лорч сейчас находится в своей островной резиденции. И пробудет там до конца недели, – сообщил Бакоа. – В пятницу у него состоится закрытый прием-маскарад для небольшого количества шишек из правительства. Вот список гостей и наемных работников.

Судя по разбитому носу Мокки Бакоа, «птички» активно сопротивлялись выдаче данных.

А еще Мокки зачем-то проколол язык. Как прокомментировать это крайне спонтанное решение, я не знала. Металлический шарик теперь был виден всякий раз, когда вор открывал рот.

Судя по всему, это была своеобразная замена утерянной бритве. Ведь значительная часть вещей, которыми мы себя окружаем, важны не сами по себе, а скорее как символы чего-то, как артефакты… У Мокки больше не было бритвы, не было смысла покупать такую же, гравировать на ней ту же фразу – это было бы оскорблением потерянной подруги.

Но дыра в груди – эта вечная, незаполняемая дыра в Бакоа, видимая во всех его действиях, во всех его контактах с миром, – требовала восполнить дорогую потерю. И как можно скорее.

Галаса и Тилвас тоже уставились на неожиданный аксессуар Бакоа, но не сказали ни слова. Мы вообще не особенно разговаривали в эти дни, только по поводу плана. Я чувствовала себя как в тумане, снова и снова перечитывая одну и ту же долбаную газетную заметку. Я знала, что лучшее и единственное, что я могу сделать – это как можно скорее избавиться от врага. Но мне все равно было страшно, и этот страх холодил кровь в жилах и мешал сосредоточиться.

– Сколько по времени добираться до резиденции? – спросил Талвани.

– Отсюда – трое суток, – отозвался Бакоа.

– Хм. Как раз успеем к пятнице, если заложить еще один день на подготовку на местности.

– Не лучше ли сделать все после приема? – подала голос целительница. – Будет гораздо меньше охраны и…

– Нет, – хором перебили мы ее.

Получилось жестко. Даже агрессивно. Воцарилось молчание.

– Время имеет значение, – чуть мягче добавил Тилвас.

– Я знаю, – отозвалась Дарети и больше не возражала.

После полуночи мы покинули убежище.

Маленький островок, на котором располагался замок сенатора, целиком принадлежал Циге Лорчу. Он находился в море к востоку от острова Рэй-Шнарр, неподалеку от дабаторского побережья. Портовая деревушка, из которой можно было добраться до острова, носила красивое название – Приливная Волна. В резиденцию сенатора, конечно же, не ходил общественный транспорт, однако перед приемом организовали пару специальных корабликов для гостей и работников праздника.

После того как мы прибыли в Приливную Волну, у нас оставалось две ночи до приема у Циги Лорча. Мы не рискнули провести их в деревне. Скорее всего, сенатор сейчас усилил меры по нашим поискам, а попасться накануне главного действия было бы слишком глупо. Так что мы устроили стоянку на лоне природы, в прибрежном сосновом лесу, примыкающем к скалам.

Это было очень красивое место.

На вулканическом пляже росли вековые сосны-гиганты. Они стояли редко – им всем требовалось много места для жизни, для всего того опыта, корней и воспоминаний, что хранило каждое дерево. Между соснами торчали длинные, тонкие скалы, похожие на пальцы мертвецов. Они были такими же черными, как песок под ногами. В нем копошились морские черепахи, чахли редкие колючие кустарники с зелеными, пока неспелыми ягодами оранжевики.

Черный и темно-зеленый – всего два цвета раскатывались на несколько миль прибрежной полосы, до самого порта. Здесь удивительно легко дышалось, в этом просторном и странном лесу. Смотря наверх, ты видел игольчатые ветви деревьев. Смотря вниз – свои поразительно белые ноги на фоне шишек, камней и пепельных песков. Смотря прямо – темное море на горизонте.

Вчетвером мы долго сидели вокруг костра. Он потрескивал, да так успокивающе, что казалось, мы просто выбрались на природу. Меня радовало, что здесь нас ждет целых две ночи.

Возможно, последние две в нашей жизни.

Мне было страшно ехать к горфусу. Я хотела этого. Очень хотела покончить со всем этим. Но я боялась, и мой страх заставлял меня делать две вещи сразу: буквально деревенеть при любом взгляде в сторону порта и тревожно огрызаться на любые просьбы, и одновременно чувствовать величайшую ценность каждого спокойного момента. По моей душе разливалось тепло всякий раз, когда я обращала внимание на крохотные мирные детали – а я следила за ними, как коршун, в эти два дня.

Ведь никто не любит жизнь так, как приговоренный, стоящий на эшафоте.

Мне нравилось то, какими зелеными становились кончики пальцев у Галасы Дарети, когда она приходила в лагерь, собрав пучок целебных трав. Как Тилвас, жаря над костром мясо, рассказывал какую-нибудь историю, изящно балансирующую между жанрами ужасов и анекдотов, и, смеясь, расслабленно закидывал голову назад, а в его серых глазах так и плясали лукавые искорки. Как нахохлившийся Мокки возвращался с охоты, закинув за плечо тушки фазанов, и уже издалека начинал костерить нас по какому-нибудь совершенно дурацкому поводу, делая это так виртуозно, что мы заслушивались.

Я смотрела на Мокки с Тилвасом и думала о наших странных отношениях. Я не знала, куда они нас заведут и сколько продлятся, но сейчас я была счастлива в них. И одновременно подозревала, что значительная часть общества, узнай она о нас, попробовала бы нас линчевать за такие эксперименты.

Жаль, что и в наши дни столь немногие (каких бы они сами ни придерживались взглядов, строгих или свободных, ведь огребают и те, и эти) готовы позволить другим отличаться. Готовы признать чужую правду не угрожающей им самим. Позволить каждому приобрести свой опыт. Прожить свою жизнь.

Как по мне: было бы лучше, если бы все мы чаще думали о том, за что мы выступаем, а не против чего.

Мне вспомнился наш квест в замке Льовезов. Тилвас сказал тогда, что тоже не любит свадьбы, и утром, пока мы брели сквозь лес и мне было очень худо от яда цавраску, я спросила почему – пыталась отвлечься от собственного плачевного состояния.

– Как и ты, Джерри, я не люблю момент принесения клятвы, – артефактор пожал плечами. – Я ненавижу ложь.

– Почему обязательно ложь?

– Потому что никто не может гарантировать, что будет любить другого человека всю жизнь. Обязательства – это одно. Чувство – другое. Бесчеловечно и глупо смешивать их в одном обряде.

Мокки шуровал где-то далеко впереди, выискивая нам лучший путь, а мы с Тилвасом брели еле-еле из-за моего дурацкого самочувствия.

Я усмехнулась.

– А ты вообще знаешь, что такое любовь, Тилвас Талвани?

– Я знаю, что самые сильные истории о любви, которые остаются в веках и заставляют наши сердца биться быстрее, – это трагедии, как бы прискорбно это ни звучало. И еще я знаю, что рамки, в которые общество пытается запихнуть любовь, чтобы ему, обществу, было удобнее, очень часто не соответствуют чувствам, которые в нас бурлят.

– Так ты против традиционных ценностей?

– Вовсе нет. Я во многом их разделяю. Но при этом я не люблю навязывание каких-либо ценностей вообще под знаком того, что они хороши, а остальные – ужасны. Ведь агрессивное навязывание чего-либо не происходит из добрых побуждений, знаешь ли. Скорее – из страха. И в этом плане мне не нравятся любые фанатичные взгляды, любые крайности, попытки принизить кого-либо за его интересы, обозвать «аморальным развратником» или «узколобым консерватором», выгнать из общества, оскорбить… Нет. Как по мне: живи, дай жить другим и имей смелость признать, что каждый имеет свободу выбора. Всё.

Я помолчала. А потом кивнула:

– Согласна.

…И вот теперь все уже легли спать, а я не могла уснуть.

Я лежала на спине, глядя в небо. По всей его бархатно-черной шири, обрамленной кружевом сосен, горели огромные, особенно яркие вдали от столицы созвездия Северного Креста. Иногда сверху сыпались древесные иголки. Потрескивали последние угольки в костре.

Вдруг краем глаза я заметила шевеление. Покосившись в ту сторону, я увидела, что Тилвас бесшумно поднялся со своего места и молча уходит между сосен к морю.

Хм, хорошо.

Но когда аристократ не вернулся через полчаса, а потом через час – звезды и луна сместились достаточно сильно, – я нахмурилась и тоже встала. Направилась туда же, прихватив нож.

В отличие от Талвани я не видела в темноте, но света с ясного ночного неба мне хватало, чтобы не врезаться в каждую скалу на пути. Поэтому я медленно, но уверенно брела к пляжу, а потом замерла и беззвучно ахнула.

Впереди между деревьями мелькнул серебристо-белый силуэт. Слишком стремительный, слишком легкий для обычного животного. Изумительный прыжок – и он растворился где-то в темноте. И снова – р-р-раз, мелькнул слегка светящийся хвост вдали, а потом – пустота.

Он действительно умеет превращаться?

Теперь я стала не то чтобы идти, но красться. Мне хотелось посмотреть на пэйярту поближе, однако не выдавая своего присутствия. Еще дважды впереди, все ближе и ближе к морю, мелькал призрачный лисий силуэт, а потом не появлялся очень долго.

Я дошла до последнего ряда скал и сосен перед пляжем и выглянула из-за одного из каменных пальцев. Наверное, лис носится по всей отмели, как угорелая дворняга, – это вполне в духе Талвани. Или умчался куда-нибудь далеко вперед, выть-рычать на луну, вот его и не видно.

Но на первый взгляд пляж был пуст. Я села на песок спиной к камню и стала внимательнее осматривать пейзаж.

Мирно дышало ночное море. Поблескивал в воде планктон, черепахи шебуршились в песке. Далеко справа горели редкие огоньки рыбацких лодок – говорят, по ночам лучше всего ловить мерцающих рыб, которые исполняют желания. Я повернула голову, вытянула шею и прищурилась, старательно вглядывалась в спокойную поверхность моря. Вдруг лис умеет бегать по воде? Но нет, тишина…

Тогда я отвернулась обратно. И тотчас судорожно вдохнула, обнаружив, что прямо перед мной на песке сидит светящийся белый лис. Прямо впритык. Лапки почти касаются моих скрещенных ног. Белая голова с интересом склонилась набок, оранжевые глаза поблескивают из-под ресниц.

– Тилвас, – с укором пророкотала я. – Какого гурха?

– Это ведь ты за мной следила? – весело осклабился лис.

– Потому что я боялась, что тебя поймали.

– Но когда поняла, что нет, все равно ведь продолжила.

Лис улыбнулся еще хитрее, еще шире. У лиса-Тилваса был куда менее устрашающий облик, чем у «чистого» пэйярту, с которым я общалась во время ритуала. Тилвас был скорее… приятным. Не очень крупный. С пушистым хвостом. Глаза горят, но это не оранжевый цвет мести, а скорее напоминание о горящем очаге в далеких северных государствах. У лиса были аккуратные коготки и такая мягкая шерстка, что я не удержалась и, протянув руку, погладила его по богатому меховому «воротнику».

– Пф! – сказал Тилвас, уклоняясь.

– Напугал меня – теперь терпи. В качестве компенсации. Люблю животных, – строго сказала я.

– Я не хотел тебя напугать. Клянусь.

– Ну да, конечно.

– Конечно да! Честному слову пэйярту всегда можно верить, ты же это знаешь, Джерри. Сборники легенд не так бессмысленны, как можно подумать.

На третьем поглаживании он уже не стал уклоняться. Наоборот, подвинулся поближе, а потом и вовсе лег у моих ног, свернувшись калачиком и ткнувшись острым носом в изгиб колена.

Было здорово так сидеть. Как будто бы я – не я, а простая девчонка с ручным зверьком, которая ночью пошла полюбоваться на море. Как будто сейчас мы насладимся пейзажем, потом поспим, а утром примемся за суровый ежедневный труд, коим полнятся жизни жителей прибрежных деревень. Я бы чистила рыбу, зверек возился в ногах, мешая работать и надеясь, что ему что-нибудь перепадет. Потом рынок. Весь день в делах. Простой, но вкусный ужин, какие-нибудь там ухажеры. Лавка для сна, укрытая одеялом. И все по новой.

Безыскусная жизнь, о которой приятно погрезить минуту-другую, но которую я ни при каких обстоятельствах не хотела бы проживать. И не буду.

– А какие еще способности у тебя теперь есть, кроме превращения в лиса? – спросила я, потрепав Талвани за ухом. Он, кажется, успел задремать.

Пэйярту сладко зевнул и выпустил-втянул когти.

– По большей части я просто очень хорошо колдую, – сказал он. – Разные боевые и защитные вязи – это прямо мое. И, конечно, все, что связано с животными, духами и сущностями. Мой бывший профиль – заклинательство – снова со мной, помноженное на мощь пэйярту. Встретим нежить – нежити конец. А еще я могу наводить чары, хотя это будет сравнимо с человеческим колдовством высокого уровня. Например, Галаса Дарети очень хороша в иллюзиях: можно будет как-нибудь устроить с ней соревнование, проверить, кто из нас все-таки искуснее. А еще теперь я могу воровать, – лисья морда вдруг расплылась в ухмылке.

Я вопросительно приподняла бровь.

Я подумала, сейчас будет какая-нибудь шутка на тему того, что люди не обращают внимания на симпатичных белых лисов, поэтому Тилвас сможет срывать у них кошельки в больших городах, но пэйярту вместо этого вдруг положил когтистую лапу мне на колено и закрыл глаза.

Тотчас струйка холода побежала у меня по ноге. Будто прицельный ледяной ветер вдруг подул прямо в коленную чашечку. Я распахнула глаза, увидев, что моя кожа покрывается инеем. Над второй лапой пэйярту между тем возникла из воздуха и расцвела призрачная кедровая шишка.

– Одна из моих уникальных способностей, о которой редко пишут в легендах, заключается в том, что я могу подворовывать энергию у людей, – пояснил пэйярту, снимая с меня лапу.

Иней на моей коже тотчас растаял, превратившись в капельки, которые лис непринужденно слизнул горячим шершавым языком.

– Ну ты и жулик, – укорила я.

– Так и есть, – улыбнулся он.

– А вернуть энергию не собираешься?

– Вот этого уже не могу, прости.

– Точно жулик.

– Я лис, чего ты хотела? – фыркнул он.

– А что со способностями других рёххов?.. – спросила я.

Тилвас какое-то время молчал.

– Я не знаю, какая уникальная способность есть у горфуса, если ты об этом, – наконец признался он. – Ни разу не видел, чтобы он прибегал к каким-то нестандартным умениям. В легендах тоже об этом молчат. Тому есть две основные трактовки… – лис задумчиво положил морду на белые лапки. – Либо умение горфуса такое редкое и тайное, что он хочет оставить его в секрете. Либо…

Пэйярту выдержал паузу.

– …Либо у горфуса, единственного из всех рёххов, нет никаких особых умений. Это многое объяснило бы, Джерри.

Например, почему он такой садист и так жаждет власти.

Я устроилась на песке поудобнее.

– А какие умения у остальных?

– Оришейва умеет открывать паучий путь, что ты уже видела. Медведь уйру может говорить на языке деревьев и трав. Альбатрос эндольф – без всяких артефактов ненадолго вселяться в материальные объекты, а также выталкивать из них других рёххов. Люди тоже попадают под категорию «объектов», кстати.

Разморенная предыдущими предложениями, я как-то даже сразу не осознала всю важность последней фразы. А осознав, вскочила на ноги.

– Повтори! – потребовала я.

Тилвас повторил.

– Но ведь это значит, что нам нужен альбатрос! – ахнула я. – Но… как заставить его, могущественного и пофигистичного, помочь нам? Я так понимаю, морским рёххам абсолютно плевать на тот факт, что они упустили горфуса. И на всю наземную жизнь вообще.

– Ага. Зато им не плевать друг на друга, – подмигнул Талвани.

Я вскинула брови, ожидая продолжения.

– Из документов Ордена я узнал, что один из тех младших рёххов, что пропал за прошедшие два года, был из морских духов, – объяснил Талвани. – И вот это их наверняка заденет. Я уверен, морские рёххи и эндольф будут крайне возмущены, если узнают, что горфус взял в плен их маленького друга, живущего в человеке. И вот тут уже и его побег тоже покажется им достаточно мерзким деянием – всё в копилочку претензий! Именно поэтому я сейчас пришел на побережье в облике лиса. Нас ждут переговоры, Джеремия.

Морда пэйярту растянулась в довольной ухмылке. Я призадумалась.

– Но почему ты не предложил этот вариант – переговоры – сразу?

– Во-первых, тогда я был ferkhen, а с «тюрьмой» они бы не стали говорить. К тому же, прах его знает, этого эндольфа – вдруг бы он вырвал меня из меня, считая это справедливостью, и я-Тилвас бы умер? Альбатрос ведь неподражаемый. А во-вторых… Даже сейчас я не уверен, что морские согласятся помочь. Они все-таки жутко ленивые, у них все силы уходят на противостояние рамбловцам, загрязняющим океан. В общем, я до сих пор не уверен, что им захочется во что-то впрягаться. И поэтому не хотел тешить вас ложной надеждой.

Пэйярту поднялся, с удовольствием потянулся и неспешной серебристой трусцой отправился к побережью.

– Я бы хотела остаться и посмотреть, – призналась ему в спину я.

– Без проблем. Но я позову не эндольфа, а деллифо, рёхха помладше. И я не могу гарантировать, что он покажется тебе. Он не очень-то любит смертных, в отличие от модника-павлина.

– А приказать ему ты не сможешь, раз он помладше, как делал это с другими рёххами?

Лис повернулся, забавно встопорщил усы.

– Джеремия, – пропел он. – Тебе не кажется, что «приказы» и «дружеские переговоры» – это слова из разных опер? Через деллифо нам надо убедить всех морских рёххов, что мы – душечки, в отличие от горфуса. Это явно другая тактика, госпожа Барк!

Я примирительно подняла ладони: он был прав. Затем вслед за лисом подошла к кромке воды.