Invenias hominem cum quo potes intueri mare et es felicem.

«Найди человека, с кем можешь смотреть на море, и будь счастлив».

Всю ночь бушевал шторм. Нам пришлось разделиться, потому что ни один житель деревни не хотел принимать сразу трех чужаков, а такого понятия, как гостиница, в Дабаторе не существовало. С буквой «г» тут вообще было туго: «грохот», «гадалки» да «гонги», а «гостиницы» нет.

Меня приютила женщина с кожей морщинистой и темной, как кора корабельной сосны. Она была заклинательницей жемчужин: каждое утро на рассвете садилась в лодку и пела, пела розовой кромке зари так, что ее голос отражался от воды и взмывал в небеса. А в море этот голос преображался, спускаясь в темные впадины, песчано-бархатные ущелья, и заставлял моллюсков приплясывать в своих раковинах, быстрее создавая жемчуг.

Я помогла колдунье приготовить ужин, а потом долго слушала ее рассказы. Ее звали Интиш Фаушах, что в переводе с древнего островного наречия значит «ракушка» и «тростниковая дудочка». Это имя госпоже Фаушах дали по старой традиции, до сих пор распространенной на некоторых островах архипелага. Обычай заключается в том, что перед младенцем выкладывают ряд мелких предметов, и те два, которые он возьмет, станут его именем и, возможно, судьбой…

– Нет, – сказала Интиш в какой-то момент. – Конечно, я не хотела провести в Дабаторе всю свою жизнь: я грезила о путешествиях, богатстве, приключениях… Но день шел за днем, я каждый раз выбирала остаться здесь, откладывая переезд на завтра, и теперь мне кажется, что быть тут – далеко не худшая судьба. Рассветное солнце целует мои плечи, море поет со мной в унисон, а жемчужины, созданные в ритме моих мелодий, поблескивают на прилавках многих стран.

Мне казалось, она лжет: упущенные возможности тяжким грузом лежали на ее сердце, и, как бы она ни пыталась их игнорировать, они омрачали ее мысли и чувства. Но я лишь улыбнулась старухе в ответ.

Потом она легла спать в просоленный гамак, зацепленный посреди комнаты за потолочную балку. Мне предназначался матрас, который хозяйка вытащила из шкафа. Я легла на него, укрылась льняным отрезом ткани, но долго не могла уснуть.

Хижина раскачивалась из-за бури, весь Дабатор ходил ходуном под давлением моря. В окно было видно, как подвесной фонарь на столбе – пучеглазая железная рыба со светящимися глазами – летает туда-сюда булавой, и неуемные мотыльки жадной стайкой следуют за его движением. А дальше – волны. Свинцовые темные волны, пахнущие песком и холодом, сметают пристани, иногда врезаются в стены хижин, скатывают плохо прибитые бочки – утром рыбаки отправятся их искать…

Под тихий храп хозяйки я ворочалась с боку на бок, но сон не шел, и я наконец сдалась: пошла на улицу. Дабатор спал, не горело ни одного окошка – только редкие уличные фонари. Лодки стучали бортами о деревянные настилы, у главной пристани этот перестук был совсем ритмичный – будто пляшущие мертвецы гремели костями.

Я направилась туда: села на почтительном расстоянии от воды и залюбовалась луной и ее мерцающей сизой дорожкой, всё рвущейся под натиском черных волн. Из хижины я прихватила деревянный термос и теперь, сняв с него крышку, наслаждалась запахом крепкого чая с едва заметным молочным оттенком.

– Не спится? – вдруг раздался голос у меня за спиной.

Ну конечно, и ты здесь, пэйярту.

– Талвани, будь добр – не подкрадывайся, а? – неспешно сделав глоток, попросила я.

Аристократ бесшумно опустился на доски рядом со мной.

– Я и не подкрадывался. Я всегда так хожу, а тут еще и волны глушат. Но ладно, если это принципиальный момент, в следующий раз я буду кричать тебе издалека. Что-нибудь вроде: «Госпожа Джеремия Барк, предупреждаю: я стою в двадцати метрах у тебя за спиной и готов пойти на сближение…» Пусть все в Дабаторе знают, да? – подмигнул он, сбросив с глаз каштановую челку.

– Что ты чокнутый? Пусть, – хмыкнула я и примирительно протянула ему термос. Талвани подозрительно принюхался, потом с удовольствием попробовал темное варево.

– Нет. Пусть знают, что я готов пойти на сближение.

Последовала пауза, заполненная лишь моей вскинутой бровью.

– Давай дружить, Джеремия, – пояснил аристократ.

– Хм… Но мы же и так дружим.

Теперь уже Талвани с интересом наклонил голову, ожидая объяснений.

– Мы сотрудничаем, – я пожала плечами. – Вытаскиваем друг друга из передряг. Я знаю главную задницу, случившуюся в твоей жизни. Ты знаешь про Зайверино. У нас похожее университетское прошлое, и, если я заговорю цитатами из Овредия, ты меня поймешь. Наверняка у нас немало общих знакомых – но узнать это иначе, как перечислять имена всех-всех-всех, не представляется возможным, а мне лень. Мы вместе танцевали, путешествовали, делили ужин и даже пару раз целовались – хотя это вряд ли относится к дружбе.

– Это было каким-то недоразумением, а не поцелуями, и я… – ввернул Талвани и явно не закончил на этом, но я перебила, «утешив»:

– Ты слишком самокритичен. Продолжая тему: у нас общий враг, а это, без сомнения, сближающий фактор. А сейчас мы вдвоем сидим под луной в одной из самых обворожительных деревень западного побережья и, если не отползем на пару метров назад прямо сейчас, то нас смоет вон та волна…

Мы отползли. Волна разочарованно разбилась о пристань: будто головой о стену покаянно – «Эх, не удался маневр!»

– Хм. Должен сказать, в твоем пересказе наши отношения звучат внушительно, – усмехнулся Тилвас. – Мне кажется, я вообще впервые слышу от тебя столь долгую речь.

– Настроение такое. Дурное. Не хочу оставаться со своими мыслями наедине, вот и сбегаю в монологи.

– Что случилось?

Я поморщилась и подлила нам еще чаю. Молочный аромат не мог перебить запахи морской соли и пепла, разлитые в воздухе, но придавал обстановке приятный колорит уютной беседки у подножия цветущих гор.

– Все чаще жалею, что я не книжная героиня, – буркнула я.

– Оу. Вот как.

– Я имею в виду: у них в анамнезе обычно тоже есть беда. Что-нибудь поистине дерьмовое, что заставляет волосы вставать дыбом, а читателей – покрываться сладостными мурашками. Но в комплекте с бедой всегда идет цель: вернуть все на круги своя, например. Возродить утраченный золотой век, только сделать его еще лучше, потому что в прошлом скорее всего были свои червячки. А вот будущее однозначно окажется великолепным. Эта цель героини, она… Имманентна. Предопределена. Ее нельзя оторвать от персонажа, никак. Вектор выбран заранее: убить чудовище, выйти замуж за короля, вступить в свои права в том или ином смысле, но… В жизни-то все не так, Талвани. Среди нас очень мало людей с назначенными заранее судьбами, никакие деревенские ритуалы не могут этого изменить. Большинство из нас либо живет без цели, либо придумывает эту цель себе самостоятельно, как умеет, и божественного размаха в этом процессе хватает не многим. Я завидую им, гурх раздери. Этим несуществующим сироткам-избранным, лучшим ассасинкам придуманных миров, всего добившимся уже к семнадцати годам, невероятным главам магических орденов, подпавшим под проклятия принцессам… Им не надо ломать голову над сюжетом, он у них есть по праву рождения. Остается либо согласиться, либо резко воспротивиться – и то и другое дает красивую «арку», не так ли?

– А тебе демиурги, значит, не подкинули готовый шаблон.

– Именно. Зажмотили, твари. Все сама, все сама… Постигать созидание – шутка ли? И ведь постигать не на ерунде какой-то, а сразу на собственной жизни, такой единственной и неповторимой. Лениться нельзя, если хочешь красивую историю. Нельзя «забить». Пустить на самотек. Мне иногда кажется – очень самоуверенное утверждение, заранее прошу прощения, – что мне всё вокруг не по размеру. Что Зайверино – я сейчас страшную вещь скажу – настолько ярче остальных событий моей жизни, что я не представляю, какую цель поставить впереди и кем стать, чтобы оно оказалось лишь шагом к будущему величию. Зачем я здесь, в этом мире? В чем смысл моей жизни? Чего я должна достигнуть? Есть ли у меня путь вверх – или я просто серая филистерка, бездарная фигурка, даже не пешка, а так – пыль в углу доски мироздания? Извне ответов ждать не приходится, а придумывать сюжет самой… Знаешь, не настолько я доверяю себе и своему драматургическому таланту, чтобы создать гениальный сценарий, да такой, в котором не будет этого сраного сладкого-горького конца в стиле наших драматургов. Я хочу великолепный сюжет, в котором при этом все будет хорошо, Тилвас, все хорошо… Но не знаю, как его себе придумать, – я помолчала. – Как у тебя с философией, а, Талвани?

– Да тоже не очень, три балла было, – он задумчиво отмахнулся. – Вообще, я так понимаю, Джерри, ты рассчитываешь на успех в нашей борьбе, раз уже страдаешь из-за недостаточности целей в будущем.

– Что-то вроде того.

– Ну, я тебя понимаю. Но мне всегда казалось, что путь открывается постепенно. И формируется тоже. Сейчас мы поставили целью вот тот горный пик – так давай доберемся до него по возможности живыми, а там наметим следующую амбициозную задачу. Довольно сложно придумать весь сюжет своей жизни разом: мы же растем и меняемся, прах побери. Все меняется. Логично, что ты не можешь сам себе сразу придумать великую кульминацию.

– То есть ты тоже не знаешь, в чем главная цель твоей разнесчастной жизни.

– Конечно, не знаю. И пэйярту не знает. Вообще никто не знает, зуб даю. И в этом есть не только ужас, но и… как думаешь, что?

Я посмотрела на море, уходящее далеко вперед.

– Свобода, – сказала я.

– Да. Свобода, – подтвердил Талвани. И тотчас улыбнулся: – Пугающие банальщины мы изрекаем, воровка.

– Обстановка способствует.

Тилвас кивнул. Потом задумчиво добавил:

– А еще… Как по мне, куда важнее жить, исходя из ценностей, а не из целей.

Я хмыкнула. Интересная мысль.

– А ценностей у тебя достаточно, – закончил аристократ. – Своеобразных, конечно… Не всегда, хм, общепринятых…

Я пнула его под ребро.

– Но тоже красивых, – смилостивился Талвани.

Мы молчали, сидя бок о бок.

Море ночью – странная штука, особенно штормовое. Царила та редкая погода, когда небо очень ясное – звезды можно считать, хватая руками, как ягоды ежевики, а ветер гневливо-шквальный, поэтому темные горы волн вырастают неравномерно и сразу пугающе близко. Вдали – одна лишь чернота, стирающая мысль о горизонте.

Мы передавали друг другу крышку от термоса, наполненную чаем, и маленькими глотками по очереди потягивали темно-зеленую жидкость. Можно было отдать крышку Тилвасу, а самой пить из горла, но мне неожиданно понравился наш ритуал. В нем было что-то правильное: горячий напиток, горячие пальцы – контраст холодной ночи вокруг. Как будто не чай передаешь, а надежду, снова и снова. Все будет хорошо.

Когда чаша опять опустела, артефактор наполнил ее и протянул мне. Но не успела я забрать ее, как Тилвас уверенно и мягко накрыл мои ладони своими.

– Если что, я затронул вопрос о наших отношениях не просто так, – сказал Талвани, поднимая на меня глаза. Взгляд у него был серьезный, внимательный, будто ищущий что-то внутри меня.

Я застыла. Потом, повинуясь давней привычке, надела строго-рассерженное лицо. Нежные руки Тилваса на моих собственных вызывали у меня странное чувство, и оно бесило меня, провоцируя дать кому-нибудь оплеуху. Желательно себе, но можно и артефактору.

– Мы уже выяснили, что мы друзья, что еще тебе надо, Талвани? – буркнула я. – Если ты сейчас предложишь какие-нибудь отвратительно-милые ритуальчики типа скрестить мизинчики или сплести парные браслеты из красных ниточек – я возьму свои слова обратно, предупреждаю.

– Нет. Дело в том, что мне придется доверить тебе свою жизнь, Джерри.

Мои зрачки удивленно расширились.

– Мой ритуал. – Пальцы Тилваса сжались чуть крепче. – Когда первый этап ритуала закончится и пэйярту освободится, я не смогу не то что колдовать и использовать артефакт Объединения, – а вообще дышать не смогу. Ты уже видела это в день нашей встречи.

– Продолжай.

– Кому-то другому придется запустить артефакт и подселить лиса ко мне, пока я буду умирать. Я постараюсь сделать механику артефакта максимально простой, но, боюсь, запуск все равно потребует определённых усилий: у меня просто нет времени и возможности сделать процесс автоматическим, как в Ордене Сумрачной Вуали.

И Талвани объяснил, каких именно усилий потребует ритуал.

Задача звучала сложно. Очень сложно. Я нахмурилась, прикидывая шансы на успех.

– Так что скажешь, Джерри: я могу доверять тебе?

Он не шутил. Его взгляд бродил по моему лицу, ища то ли насмешку, то ли опору. Я внимательно смотрела на него в ответ. Красивые глаза, брови, будто созданные для виртуозной мимической игры, приятно-твердый подбородок. Каштановые волнистые волосы так и пляшут по лбу, повинуясь прихотям ветра.

Я вдруг подумала, что, знай я Тилваса в прошлой жизни, наверняка влюбилась бы. Мой типаж, надо же. Изящный и умный, в праздничной упаковке шуточек и лукавства.

Правда, в этой жизни мои потрепанные «бабочки» уже давно сделали убийственно-агрессивную раскраску крылышек и строятся безнадежным маршем при виде Мокки Бакоа. Помнится, я уже говорила об их дурном поведении. Но прежде вредители-насекомые были бы до пепла довольны образом артефактора…

Эта мысль вызывала смутное беспокойство. Будто предательство. Будто однажды ты выбрал биться головой о прекрасную кирпичную стену, а потом вдруг в крамольной этой башке родилась мысль остановиться. Ужас как непоследовательно. Подозрительно, странно, ошибочно.

– Да. Я сделаю все, что смогу, Тилвас, – пообещала я без налета обычной агрессии.

– Спасибо, – он кивнул, продолжая смотреть мне в глаза.

Мы все еще сидели, сплетя руки вокруг крышки, но теперь ощущение скрытого пламени, исходящего от пальцев аристократа, казалось мне интимным, а не братским.

Тилвас разжал пальцы, и я все-таки забрала чай.

Я сплела ноги в позу лотоса и выпрямила спину. Талвани же расслабленно откинулся назад, обеими руками упершись в шершавые доски пристани. Он поднял лицо к небу, и в свете луны стало видно глубокую ямочку между его ключицами. Из-под ресниц он наблюдал за мной, якобы тайно, но в итоге до неприличия откровенно, как за спектаклем для одного.

Это выглядело как типичный розыгрыш власти в отношениях двух людей. Кто свободнее? Кто сильнее? Кто доминирует? Напрашивался ответ: Талвани. Но я подумала: какого гурха?

Я развернулась и села к нему лицом. Задрала подбородок и, поигрывая пальцами на чашке, начала разглядывать его как будто бы сверху вниз. Тилвас лениво-саркастически вскинул бровь: «А это еще что значит?» Я продолжала вальяжно рассматривать его, позволяя себе изучать, что хочется, не заботясь о приличиях или его комфорте.

Тилвас растянул губы в хитрой улыбке и повернул голову чуть набок, обнажая еще больше шеи, в том числе сонную артерию – универсальный знак доверия у людей и животных… И приглашение к игре.

Не моргая, я глотнула чай и медленно облизнула губы. Талвани лениво сдул с глаз прядку волос и чуть прищурился: мягко, как хищник, изображающий дрёму.

Морские волны разошлись: остервенело бились вокруг, подбираясь все ближе. Я игнорировала их: не хотела разрывать зрительный контакт со своей игрушкой.

Главное правило: боишься, что кто-то возьмет над тобой власть? Возьми ее первой и больше не бойся.

Я твердо смотрела на Тилваса, чувствуя, что мое сердце бьется все медленнее. Тилвас смотрел на меня, его мышцы напряглись, а зрачки постепенно расширялись. Мы не шевелились и не разговаривали, а воздух неумолимо наполнялся электричеством, будто предшествующим грозе. Что-то неясное и темпераментное обволакивало пристань, отодвинув холод и шторм далеко-далеко за пределы мира, и в какой-то момент я поймала себя на том, что мне уже хочется не то чтобы выиграть в нашей спонтанной дуэли – мне просто хочется продлить это приятное ощущение еще немного… И еще… И…

Тилвас вдруг стремительным и плавным движением подался вперед, в полмгновения уничтожив разделявшее нас пространство.

Не успела я опомниться, как он впился в меня поцелуем: быстрым, очень быстрым и клеймящим. Одной рукой артефактор с силой сжал щиколотку моей согнутой ноги, другой – быстро повел вверх по бедру. Ты уверена, что готова шутить со мной, Джеремия? Я в ответ схватила его за плечо, цапнула за губу и царапнула обнаглевшую руку.

Все это заняло какую-то пару мгновений и было похоже скорее на столкновение – страшный удар двух всадников, развивших слишком большую скорость. Когда я опомнилась, Талвани уже равнодушно стоял во весь рост в метре от меня. Только лёгкий запах амбры и горячая острота на губах убеждали: мне не почудилось.

– Волна, – бесстрастно сказал артефактор, скрещивая руки на груди.

– Что? – хрипло переспросила я.

По телу бежали всполохи магических искр, будто кто-то раскинул ловчую сеть, и на контрасте с этим пламенем одна шальная волна – ах, вот ты о чем, Талвани, – неожиданно дотянулась до нашего места и рокотом, ледяным глубинным урчанием накрыла мои голые ноги, тело, мысли.

Спасибо, волна. Охладила дурную голову.

– И это тоже, конечно, не считается полноценным поцелуем, если вздумаешь продолжить подсчет, – едва слышным шепотом в самое ухо уведомил Тилвас, подняв меня после малого пристань-крушения. В глазах его плясал лукавый лисий огонь, но лицо оставалось невозмутимым. Уже в полный голос он добавил: – Доброй ночи, Джерри.

– Доброй ночи, – чинно ответила я, мысленно прибавив «засранец».

Как ни в чем не бывало мы разошлись в разные стороны. В зеркальце, висящем на чьей-то ставне для отпугивания злых духов, я увидела, что Тилвас будто нехотя обернулся, уходя. А потом еще раз. Я молодец: успешно удержалась от подобных соблазнительных идей.

Вернувшись в хижину, я долго не могла уснуть. Да уж, прогулка не спасла от бессонницы, а усугубила её…

Часть моих бабочек переобувалась в полете, и в конце концов я решила, что лучше всего будет завтра их всех перестрелять. Разом. Безжалостно. В монастырь уйти, мать его. Мать их. Обоих.