Жизнь любит, чтобы мы изумлялись. Если твоей фантазии не хватает на то, чтобы множить удивительное, добрая судьба будет макать тебя в сюрпризы снова и снова. Только вот беда: она не видит разницы между хорошим и плохим. Главное – чтобы внезапно.

За что я особенно люблю Морской квартал, так это за то, что жизнь тут кипит круглосуточно.

Все вокруг давно спит, убаюканное дождливой весенней ночью, лучи щербатой луны скользят по закрытым ставням, но здесь – среди магазинчиков и ресторанов, гостиниц и алхимических лавок, на границе с респектабельным Посольским кварталом – всегда горят уличные фонари и слышатся смех и шепот.

А в центре Морской площади стоит чайная телега госпожи Пионии де Винтервилль.

Иногда я думаю, что Пиония – ведьма. Причем могущественная, даже всесильная, скрывающаяся за обликом улыбчивой старушки исключительно смеха ради. Как иначе объяснить то, что лучшая чаевница в городе закрывает торговлю в час ночи, а в семь утра уже вновь оказывается на площади?

Либо у Пионии есть свой таинственный кармашек, личная временная петля, чтобы высыпаться, либо…

– Либо ты ничегошеньки не знаешь о старческой бессоннице, милая! – рассмеялась Пиония, когда я поделилась с ней своими сомнениями.

Возница ждал меня в кебе. Дождь так и лил, но чайную телегу окружал атмосферный купол. Пиония стояла в нем, как статуэтка. Ослик Изергааль, тягловая сила телеги, как обычно, клевал носом. Разнотравье глиняных чайников дымилось всеми сортами ароматных настоек, а благоухающие охапки живых цветов привлекали стайки лесных светлячков, трепетно облепивших купол.

Я заказала несколько кремовых паффов и фирменный облепиховый сбор с собой, на троих. Пока Пиония нагревала пузатый чайник и укутывала его прихватками, чтобы не остыл по пути, я просто стояла рядом с ней и улыбалась, как очень счастливая дурочка.

Госпожа де Винтервилль на всех так действует.

Есть ведь люди – рядом с ними чувствуешь себя хорошо. Просто так. Без особых причин. От них будто исходят волны света – теплого, золотого, пахнущего любовью. Пиония из таких. Мне только интересно: она стала булочницей из-за этого света или свет пришел к ней вместе с выпечкой?

– Тинави, а можно, я задам тебе один вопрос, с моей стороны до крайности неприличный? – неожиданно смущенно спросила Пиония.

Я удивилась:

– Конечно! Вам все можно.

– Ты ведь слышала, что в Шолох скоро приедет мой сын Ноа, архиепископ Саусберийский?

Я кивнула. Ноа действительно ожидался уже на следующей неделе, и каждое утро в ведомстве какой-то шутник зачеркивал датированные черточки, нарисованные на стене, показывающие, сколько времени осталось до приезда архиепископа. Напротив последней черточки было написано лаконичное: «Тут нам конец».

Пиония, поправив голубоватые очки в тонкой оправе, продолжила:

– Так вот, мне говорили, что людям его статуса выделяют Ловчих для слежки и сопровождения… Тинави, деточка, скажи: знаешь ли ты, кто будет сопровождать моего сына?

– Да, знаю! – с улыбкой подтвердила я. И со страдальческой физиономией продолжила: – Но, несмотря на то что я вас всей душой обожаю – честное слово, Пиония, вы просто квинтэссенция заботы и уюта, а это дорогого стоит, – я не могу назвать вам его имя. Протокол безопасности запрещает.

– Я не буду подбивать тебя нарушать закон! – рассмеялась чаевница. – Хотя это звучит едва ли не как приключение… Мне не нужно имя, достаточно твоего мнения: это хороший Ловчий? Он неконфликтный человек? У моего Ноа, знаешь ли, очень тяжелый характер… – Пиония виновато развела руками. – Он может раскритиковать кого угодно в пух и прах. Втоптать в землю настолько глубоко, что тот жить передумает. Причем сын будет действовать исключительно из спортивного интереса. Он называет это «закалкой».

– Оу… – протянула я.

– Честное слово, сколько лет живу, не могу понять, откуда в нем это взялось! – вздохнула лавочница. – Все остальные в нашем роду – вполне приятные люди.

Тут бы к месту была любимая поговорка нашего шефа: «В семье не без урода», – но я решила, что Пиония, при всей своей благости, вряд ли оценит сию вековую мудрость.

Вообще, в сопровождающие к Ноа выделили Ловчего по имени Соувленмох, который был весьма опытным сотрудником, повидавшим на своем веку немало капризных чужеземцев. В том числе Соувленмох уже дважды сопровождал самого Ноа в его предыдущие визиты, так что я совершенно искренне заверила Пионию, что все под контролем. «Подумаешь, неделя унижений!» – пошутил сам Соувленмох, когда услышал о назначении.

– Хорошо, что он опытный! – с облегчением разулыбалась чаевница. Даже чепчик ее посветлел. – В этот раз мой сын будет, скорее всего, еще раздражительнее, чем обычно. Ноа хотел, чтобы мой внук Фрэнсис поехал с ним в проповедническое турне, но тот отказался, сказав, что не хочет пропускать занятия. Он учится на боевого мага, – с гордостью добавила Пиония. – А внучка – на зельеварку. У нее уже получается такой же хороший липовый сбор, как у меня, представляешь, Тинави?

Мы с Пионией еще немножечко поболтали, после чего я вернулась в кеб, нагруженная чаем, паффами и легким предвкушением… Потому что, во-первых, прямо сейчас меня ждали друзья.

А во-вторых, мне, если честно, уже не терпелось увидеть сына Пионии воочию, пусть даже издалека. Просто оценить – так ли он плох, как о нем судачат. И если да… Как так вышло, прах побери, что он возглавляет церковь?!

* * *

Пока я добралась до ребят, дождь кончился.

Ясная половинка луны всплыла на очистившемся небе, как драгоценная чешуйка дракона. Запели, осмелев и выбравшись из укрытий, соловьи.

Эта ночь была слишком хороша для того, чтобы проводить ее в любимой, но все же закрытой пещере Смеющегося[22]. Поэтому мы с Кадией и Дахху выволокли огромный морской матрас наружу и устроились на нем: три горячих искры, чай, сэндвичи и пледы с длинными кистями, чтобы не мерзнуть.

Было иссиня-холодно и темно. Только пели сверчки за пушистыми ивами, заслонившими небосвод. И лягушки – тихонько, в обнимку – шептались в канавах. Из Леса тянуло загадками. От города долетали смешки и стук магботовых весел. Туман плескался вокруг матраса, как будто мы – на плоту, да в неведомом море, да в дороге к бессмертию…

Сколько нас помню, каждую весну мы с ребятами устраивали Уличную Ночь. На матрасе в саду нам казалось, что в мире нет ничего невозможного. Что мы – бесконечны. Было странно испытывать такой оптимизм ни с того ни с сего. Странно, но приятно. Вот она – сила традиций.

Мы лежали в рядок.

Справа Дахху – с моноклем в глазу, который он изредка и не пойми зачем вставляет, с волком Снежком в ногах и с ворохом статей о Марцеле из Дома Парящих, которые я принесла ему из ведомства, вызвав у друга спонтанный выброс дофамина.

Слева – Кадия. Глядя в небо, она подбрасывала и снова ловила мячик для тринапа. То одной рукой, то другой. Правой получалось хорошо. Левой – еле-еле. Но Кадию это лишь подстегивало. «Развивать свои сильные стороны – значит идти быстрее. Улучшать слабые – становиться неуязвимым. Так на фига мне торопиться куда-то, если там меня укокошит первый встречный?» – любила повторять подруга. И – левой кистью – шарик вверх да вверх.

В центре устроилась я. Сложила ладони на груди, как добропорядочный покойник, и вглядывалась в звезды.

Хорошо, когда есть с кем помолчать.

Где-то там, в вышине, в опасном и черном огне Небытия, бродят боги. Вернутся ли они? Будет ли к кому обратиться с молитвой? Или только – внутрь? В надежде найти еще немного сил, чтобы сделать рывок, очередной рывок – и неважно какой, ведь все мы стремимся вперед, даже если не можем сформулировать, куда именно…

Мне казалось, что я рассмотрела в туманности звезд завихренье – абсолютного монстра, за пятьсот квинтиллионов километров от нас – может, вход в царство Зверя? Страшные, распахнутые врата?

Каково там – в Пустошах Хаоса? Так ли тихо, как мы надеемся?

Вдруг Кадия, в сотый раз получившая мячом по лбу, повернулась на бок и уперлась локтем в желе матраса:

– Вы знаете, а ведь на новую должность в страже выбрали именно меня! – как всегда громко сказала она.

Виденье осыпалось хлопьями пепла.

Мы с Дахху изумленно сели. Маленькие оранжевые рыбки, жители морского матраса, тотчас испуганно сиганули во все стороны; изумрудные водоросли заколыхались; вода булькнула и завихрилась тайфуном.

– Уже?! Серьезно? – ахнула я. – Это один разговор на балу так мощно сработал?!

– Ага! – Кадия улыбнулась, хотя в ее пухлых губах мне почудилась тень печали. – Они сразу признали, что я создана для этой работы. Ликуем!

– И когда ты планируешь вернуться в стражу? – должным образом поликовав, спросил Дахху.

– Посмотрим. Но вступительные тесты у меня в конце недели. Это чистая формальность, конечно, я уверена, что сдам их, – Кадия странно хохотнула, – однако дополнительная тренировка никогда не помешает. Так что… Тинави, пофехтуем?

– Давай. Но чем? Я меч с собой не ношу, а у Дахху вряд ли найдется, да?..

– Не «вряд ли», а «точно не», – прыснул друг.

– А давай швабрами, – сузила глаза Кадия. – Считай, почти боевые посохи.

Так мы и сделали.

* * *

Некоторое время спустя, успешно сломав две швабры и перепугав всю округу своими воинственными воплями, мы с Кадией, уставшие и ржущие, как лошади, плюхнулись обратно на матрас.

Дахху так и валялся там все это время, буквально утонув в бумагах и возведя из одеял чуть ли не шатер: то ли чтобы не дуло, то ли чтобы изобразить, что он не с нами, бешеными.

Кадия, как всегда, когда пребывала в хорошем настроении, бодро разглагольствовала:

– Мы – просто красотки! Я не понимаю, почему этот мир еще не принадлежит нам?

– Учитывая, что мир – это на девяносто процентов наши мысли, может, и принадлежит. – Я блаженно жмурилась, чувствуя в мышцах приятную усталость.

– Глупость какая, – заявил Дахху.

И не успела я растеряться – с чего это он такой категоричный? – как оказалось, Дахху говорит не о нас. Друг напряженно смотрел то в документы, принесенные мною, то в свои заметки для будущей биографии Марцелы. Его лицо отражало всю гамму сомнений, описанных в Большом Справочнике Человечьей Натуры, что хранится в Башне Магов, что на проспекте Старых королей.

– До Иджикаяна госпожа Марцела была одного роста, а после – другого, – решительно начал Дахху, хотя его никто и не спрашивал. – До Иджикаяна она была Мастером Превращений, а после стала Шептуном. До Иджикаяна Марцела была экстравертом, а теперь – редкий интроверт… Как бы вы это объяснили?

– Никак, – обиделась Кадия. – Рядом с тобой два великолепных человека, которым срочно нужна порция острых ощущений, а ты унылые загадки множишь.

– В загадках – жизнь, – не согласился Дахху. – Тинави, подтверди.

– Э-э-э, нет, – я не поддалась. – Я не для того на этом матрасе по центру лежу, чтобы служить для вас медиатором.

– А для чего? – полюбопытствовала Кадия.

– Чтобы возвращать вас туда, – я ткнула пальцем в небо. – Чтобы вы не забывали о масштабе. Кто первый найдет созвездие Отшельника? Говорят, вход в Хаос где-то за ним…

Кадия с готовностью завалилась на спину, устроив рыбам очередной катаклизм.

Дахху, аккуратно убрав листки по Марцеле в сумку, вздохнул:

– Кажется, эта биография будет сложнее, чем мне думалось. А Отшельник – вон. Прямо над моей пещерой. Я что-нибудь выиграл?

* * *

Вскоре мы разбрелись по комнатам: крохотным гостевым «кельям», где у нас с Кадией были спальные мешки. Выспаться не удалось: едва пробило семь утра, как меня разбудила почта.

Приятно, когда о тебе помнят. Но еще приятнее – когда помнят о твоем режиме!..

С диким писком в потолочное окошко лезли, ругаясь по-птичьи, две ташени. Одна подмяла вторую, цапнув за крыло, и та заверещала высоко и тоненько. Я лихо прыгнула им навстречу, а то сейчас разбудят Снежка, питомца Дахху, и утро наступит по всей пещере – принудительно… Обе записки, клацнув друг на дружку на прощание, обмякли в моих немагических руках.

Птичка покрупнее была глубокого антрацитового цвета – с белыми чернилами. Так-так! Полынь шлет новости из дворца!

Я сама постеснялась писать ему вчера – Марах показался бы максимально неуместным объектом в белоснежных чертогах, – и поэтому сообщение от Ловчего крайне меня порадовало.

Впрочем, записка оказалась весьма лаконичной. «Это кошмар», – гласила она.

Особенно драматично получилась точка: такая жирная и обреченная, будто перо куратора долго над ней висело, истекая чернилами подобно крови… А королева стучалась, стучалась в это время в дверь… Ну и пошли у меня фантазии.

Я тихонько посмеялась.

Вторая птичка была от Андрис Йоукли: «Тинави, йоу! У нас тут убийство. Селия сказала, чтобы им занялась ты. Я уже на месте. Мы с Эшем пока все огородим, приезжай к восьми тридцати. Ждем!» И адрес.

Так, понятно. Судя по всему, Селия согласилась оставить меня в ведомстве не авансом, а чисто затем, чтобы теперь садистски убить, похоронив под огромным количеством расследований.

С другой стороны, я свободный человек и в любой момент могу отказаться от части нагрузки или даже сменить работу, если меня что-то не устраивает. Так что не лги себе, Тинави из Дома Страждущих! Нравится тебе впахивать, вот ты и поддаешься, кормишь свою любознательность и гордость.

Хотя и поспать тоже хочется…

Я с тоской потерянной возлюбленной посмотрела на свой раскуроченный спальный мешок. Он притягательно пах теплом и уютом. Милый, я буду скучать по твоим пушинкам! Но долг зовет. Прощай.

Я натянула свитер с огромным воротом, высокие гольфы и, не переодевая пока спальных шорт, выползла в основное помещение пещеры.

Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что Дахху тоже не спит.

Друг сидел на высоком барном стуле за кухонной стойкой. Его оранжевый халат, отброшенный назад, спускался до пола, как мантия. Руками Дахху обреченно обхватил лицо. Волосы всклокочены. По столу живописно разбросан ворох бумаг о Марцеле.

– От трудоголизма умирают, между прочим! – предупредила я, подходя.

Смеющийся перевел на меня осоловелый взгляд.

– Или просто становятся другим человеком, как это сделала Марцела… – Он зевнул.

– Может, в документах ошиблись? – Я вскарабкалась на соседний стул и подтащила к себе чашку для кофе, банку с зернами и чайник. Дахху скрутил из пальцев что-то, похожее на фигу: кофейные зерна послушно перемололись и вошли в соитие с кипятком.

Друг покачал головой:

– Нет, так масштабно не ошибается даже правительство. Там не сходится три десятка пунктов, представляешь? Завтра поеду в другие Архивы, поищу объяснение. Я бы спросил у самой Марцелы, но биография – это же подарок… Нельзя испортить сюрприз.

– Или выдать себя врагу. Вдруг Марцела – иджикаянская шпионка?

– И поэтому столько лет пашет на благо Смахового леса, не щадя живота своего, конечно…

Я капнула в кофе сливки и полюбовалась тем, как причудливо разливаются их облака по смолянистой пленке. Плоская темнота вдруг наполнялась объемом, когда сливочный взрыв разбавлял кофейную черноту. Дахху, подперев щеку, смотрел туда же. Из дальней «кельи» доносилось сладкое посапывание Кадии. И, в унисон, храп Снежка.

– Хорошо-то как, – вздохнула я. – Так бы и сидела, знаешь.

– Так сиди. – Друг улыбнулся. – Я тебя что, гоню? Куда несешься?

– Убивать… Ой, то есть наоборот, спасать. Вернее, расследовать – спасать уже некого. Короче, как ни крути, ничего благообразного.

– Я понял. – Дахху рассмеялся. – Великую Тинави ждут великие дела. Путаные, но оттого не менее интересные.

Из гостевой кельи вдруг донеслось довольное причмокивание и сонное бормотание: «брум-брум… повышение… да… я готова».

Мы с Дахху чуть со стульев от хохота не попадали.

В высокие окошки пещеры заглядывало утреннее солнце, игриво скакало по белоснежной шкуре спящего волка, грело горбинку на носу Дахху, считало родинки на моих руках. У солнца явно было немного времени – согласно прогнозу Башни, день обещал быть дождливым, – и светило крутилось, как пчелка, делая максимум возможного.

Я попросила друга:

– Кстати, ты мог бы отправить письмо Полыни, пожалуйста? Во дворец. Вот такое: «Ты справишься! Я в тебя верю!»

– Что у него там происходит? – заинтересовался Дахху.

– Хм. Если кратко: Ловчий столкнулся с тем, что другие люди находят его до пепла привлекательным, и это не всегда так приятно, как кажется.

– Звучит многообещающе, – фыркнул друг.

Он достал из ящика блокнотик с алыми заготовками для будущих ташени, вырвал один лист, задумчиво покрутил в руках.

И вдруг усмехнулся:

– Ох, представляю, как Анте вызверился бы на меня за то, что я отправляю для тебя ташени.

– Он-то здесь при чем?

– Ну, он считает, что ты совершила ошибку, отказавшись от магии. И если бы окружающие не поддерживали тебя в твоем уровне комфорта, ты бы, дескать, все-таки как-то умудрилась вновь приблизиться к божественному… Знаешь, это как вышвырнуть птенчика из гнезда. Пнуть, чтобы летел.

– А если это птенчик птицы киви?!

– Э… Кхм. В общем и целом Анте очень жалеет о твоем потерянном потенциале, суть в этом. Он зол, что ты отказалась от колдовства. И хотел бы показать тебе, что ты потеряла. Потому что… ну… мало ли. Вдруг однажды ситуация изменится. Или тебе как минимум можно развиваться в теоретическом колдовстве. Мы много говорили об этом в поездке.

Я изумленно смотрела на Дахху:

– Отложим нравственный вопрос того выбора – хотя это сложно, привет принцу Лиссаю. В любом случае, я думала, Анте рад моему отказу! Это ведь была его магия. Он бы завидовал, наверное.

– Да, но останься она у тебя – он бы мог… Как бы это сказать… Приблизиться к ней. Давать тебе советы, руководить тобою. А так его сила зря болтается в амулете на шее Авены, которая непонятно где бродит, и толку от этой силы – никакого…

Я с грохотом поставила чашку на стол. Смеющийся ойкнул и позеленел, что было подвигом, учитывая, что он и так всегда какой-то оливковый.

– Ну-ка, повтори! Анте надеялся примазаться и руководить мною? С какой это радости?

– Он все же бог со стажем… А ты могла бы ерунды наворотить с непривычки…

– «Бог со стажем»! Научил бы меня убивать, наверное?

– Э-э… Вряд ли…

Я сузила глаза. Дахху кашлянул и, поколебавшись, швырнул в меня круассаном из хлебницы. Так умасливают зверей – едой.

От неожиданности я растеряла весь свой гнев. Друг выдохнул:

– Ну да что мы о несбывшемся! Диктуй ташени, пожалуйста.

Я предупреждающе подняла палец:

– Анте – пусть только вернется, поганец! Я выскажу!

– …Письмо во дворец, верно?

– Хр-р-хр… Повышение… – доносилось из кельи.