Утро пришло через щель в ставнях узкое как лезвие. Я лежала на узкой койке в сторожке слушала как по крыше бьет ледяная крупа и пересчитывала в голове то что вчера услышала на лечебной. Чужой волос у полки с пустырником. Склянки прежней хозяйки открыты ночью кем-то не потрудившимся вытереть рук. Значит в доме есть кто-то кому я нужна убраться. Значит у него есть ключ или он умеет делать вид что его нет.

Я натянула чулки, накинула платок и пошла через двор к черному ходу. Снег хрустел под ногами, крупа секла лицо. У крыльца я остановилась. На ступеньке лежала записка сложенная вчетверо. Утренний снег еще не присыпал ее, значит положили на рассвете, когда я уже ушла к лечебной. Я подняла записку. Почерк ровный, как линейка, чернила пахли не канцелярией, а сургучом. «Няне. С тобой хотят говорить. Кухня. Через час. Никому.» И подпись маленьким тисненым вензелем с волчьей лапой. Бронислав Карин.

Я спрятала записку в левый карман, к медному ключу без бирки, и вошла в дом. В коридоре пахло подгоревшей кашей и лавандой от корзины с бинтами. Дора хлопотала у печи, спиной ко мне, и я видела как у нее дрогнули плечи когда скрипнула дверь. Она знала что я здесь.

— Дора, — сказала я тихо. — Карин будет здесь через час?

Она обернулась. Лицо у нее было такое, будто она не спала.

— Будет, — сказала она. — С ним кухарка от Ирмы Вольской. И Оксана.

Я поставила чайник на огонь. Руки у меня не дрожали, но внутри все сжалось в тугой узел. Если Карин приехал сразу после того как ночью открыли мою лечебную, значит ночной гость был от него. Значит ему нужна не проверка, ему нужна моя ошибка. А если ошибки нет, он ее сделает.

Я пошла в лечебную, заперла дверь на ключ, вытащила из-под матраса в сторожке запасную связку пустырника и три склянки из запасов прежней хозяйки. Одну капнула на чистый лист — жидкость потекла, оставив темный след. Это не канцелярская краска, это настой. Я подписала склянку «пустырник, настой, год назад», обернула берестой и убрала в короб под лавкой. Если Карин захочет сказать что я подменила зелье или подбросила чужое, пусть ищет там. Если найдет — у меня есть бумага от Доры с перечнем того что стояло на полке неделю назад.

Когда я вернулась на кухню, Дора резала хлеб. Я села напротив нее.

— Если Карин спросит про ночной визит, — сказала я, — скажешь что лечебная была заперта с вечера.

— Была заперта, — повторила Дора.

— А если спросит кто открывал, скажешь что медный ключ у меня, и я его не давала.

Она кивнула. Руки у нее перестали дрожать.

В дверь постучали. Резко, сухо. Дора пошла открывать, а я осталась сидеть, сложив руки на столе, чтобы было видно что я их не прячу. Вошел Карин. Сухой, длинный, в темном кафтане, с папкой под мышкой. За ним кухарка от Ирмы, Оксана и незнакомая мне самка из круга с повязкой на руке — знак проверяющей.

— Таис Ровен, — сказал Карин, не здороваясь. — Вчера в доме нашли чужую шерсть. Сегодня нашли записку с просьбой к няню явиться на кухню для разговора. Почерк похож на ваш.

Он положил на стол лист. Я посмотрела. Почерк был похож на мой, но буква «у» была короткая, без моего длинного хвоста.

— Покажите мне свою руку, — сказала проверяющая самка.

Я положила руки на стол ладонями вверх. Правая была в чернилах от вчерашней записи, левая чистая. Самка достала платок, провела им по моей правой ладони. Платок посинел.

— Чернила те же что и в записке, — сказала она.

— Это мои чернила, — сказала я. — Которыми я вчера писала для Марека Северa итог книги дома. Канцелярская краска не потекла от уксуса, я проверяла. Почерк в записке не мой. Буква «у» короткая, у меня с хвостом. Если хотите проверить, дайте мне перо.

Карин подвинул мне перо и чистый лист. Я написала свое имя, протянула ему. Он положил рядом записку. Разница была видна даже без лупы.

— Этого мало, — сказал Карин. — Шерсть найдена в лечебной. Ключ от лечебной у вас. Поясните.

— Поясняю, — сказала я. — Медный ключ без бирки был на каминной полке. Вчера его туда положил Марек Север для меня. Ночью кто-то открыл лечебную другим ключом или через замочную скважину. Я нашла утром на полке с пустырником чужой светлый волос, а склянки прежней хозяйки были открыты. Я сожгла волос в пепел.

— Где пепел, — спросила проверяющая.

— В печке лечебной, — сказала я. — Можете посмотреть, он еще теплый.

Карин посмотрел на Дору.

— Куда ходила няня ночью?

— Из сторожки к лечебной, — сказала Дора. — Больше никуда. Я видела в окно.

— Кто открыл лечебную ночью, — спросил Карин.

— Не знаю, — сказала Дора. — Я не выходила.

Карин повернулся ко мне.

— У кого есть второй ключ?

— У Марека Северa, — сказала я. — И, возможно, у того кто ночью открывал.

— Вы обвиняете альфу?

— Я говорю что медный ключ у меня, и я его никому не давала. Если второй ключ есть у альфы, то спросите у альфы.

Он замолчал. Проверяющая самка повела платком по моей одежде. Никакого чужого запаха на мне не было — я ночью не выходила из дома, только из сторожки к лечебной по двору.

В этот момент дверь снова скрипнула. Вошел Марек. Он посмотрел на меня, на Карина, на Оксану. Лицо у него было спокойное, но я видела как у него на скулах проступили желваки.

— Записку на крыльце положил я, — сказал он Карину. — Почерк не мой, не няню, и не Доры. Я хотел чтобы няня вышла к проверке, а не пряталась в сторожке. Почерк я подделал сам, перо взял у советника прошлой зимой.

Карин дернулся.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть придет ли няня, — сказал Марек. — И придет ли она с уликами или спрячет их.

Проверяющая самка переглянулась с кухаркой от Ирмы. Я видела как кухарка чуть отступила к двери.

— Шерсть в лечебной, — сказала проверяющая, — от самки с повязкой круга Ирмы Вольской. Запах полыни и меда.

Кухарка побелела.

— Мне дали ее завернуть в платок и положить на крюк в лечебной, — сказала кухарка. — Самка из круга, которая приезжала с Ирмой.

— Кто дал, — спросил Марек.

— Ирма Вольская, — сказала кухарка. — Сказала что няня опасна и шерсть это доказательство.

Карин сел. Проверяющая самка сняла повязку с руки — под ней был синяк от хватки.

— Меня послали подбросить шерсть и подтвердить что няня виновата, — сказала она. — Мне обещали место в круге если я подпишу что шерсть нюхала няню.

Тишина в кухне стояла такая, что я слышала как потрескивает печь.

— Бронислав Карин, — сказал Марек. — Вы получили доказательства. Записку подделал я. Шерсть подбросила Ирма Вольская. Проверяющая самка подкуплена. Кухарка дала показания. Няня не виновата.

Карин поднялся.

— Я доложу совету.

— Доложите, — сказал Марек. — И добавьте что ваша самка из круга Ирма Вольская будет отвечать за подброс улик.

Карин вышел. Проверяющая самка вышла за ним, не оглядываясь. Кухарка заплакала.

Дора поставила на стол чашку воды и глиняную миску с чистым льном. Чайник закипел. Я посмотрела на Марека. Он стоял у двери и смотрел на меня. Поле встало между нами, теплое, без приказа.

— Я подделал записку, — повторил он тихо.

— Я знаю, — сказала я.

— Я должен был сказать раньше.

— Вы сказали сейчас.

Я пошла в лечебную. Замок открылся с моего ключа. Я достала из-под лавки короб, развернула бересту с подписью склянок и убрала обратно. На полке с пустырником лежала моя ладонь, теплая. Поле все еще стояло. Я села на пол у печи и стала ждать когда Марек придет. Он пришел через минуту. Сел рядом. Плечом к плечу, молча.

Я сидела на полу у печи и слушала, как остывает воздух. Марек сел рядом — плечо к плечу, не касаясь. Его поле лежало тонкой пленкой, и я впервые не чувствовала в нем приказа. Только тяжесть и тепло его тела рядом с моим.

— Я должен был сказать раньше, — повторил он.

— Вы сказали сейчас, — ответила я. — Этого хватит.

Дора принесла глиняную миску с чистым льном и поставила между нами. Лед пах мятой и дымом. Я взяла его, приложила к запястью — там, где ночью жгло, когда Марек впервые взял меня за руку у печи. Жжение ушло. Марек смотрел, как я держу лед, и молчал.

Тогда я услышала шаги в коридоре. Тихие, осторожные, детские.

— Мама, — сказал Лучик из-за двери. — Мама каша.

Мира стояла за ним, прижимая к себе угольный карандаш. Глаза у нее были сухие, но губы дрожали.

— Мама, — повторил Лучик и шагнул в лечебную. Он был в человечьей форме, ночной рубашке, с перевязанной ногой. Он посмотрел на меня, на Марека, и подошел ко мне. Сел рядом, привалился к моему боку. Его волосы пахли ромашкой и сонным зверем.

Я положила руку ему на макушку.

— Каша будет, — сказала я. — Сейчас сварю.

Мира не двинулась с места. Она смотрела на нас, и я видела, как в ней ломается что-то, что она строила месяцами.

— Он не спал всю ночь, — сказала она. — Я слышала, как он ворочался. Утром я зашла — его нет. Я нашла его здесь, у двери. Он сидел и ждал тебя.

Я почувствовала, как Лучик прижался ко мне крепче. Его маленькие пальцы легли на мою руку поверх льда. Марек не шевелился. Он сидел на полу, в трех шагах от нас, и я видела, как его кулаки медленно разжимаются.

Поле встало стеной — не вокруг меня, не вокруг детей, а вокруг нас всех. Без звука, без приказа. Марек закрыл глаза, и я поняла, что он впервые за эту зиму не пытается командовать чужим сном.

Лучик закрыл глаза тоже. Его дыхание выровнялось. Мира подошла, села по другую сторону от меня. Она не прижалась, но ее колено коснулось моего. Тоже тепло.

Минуту мы сидели так. Потом Марек открыл глаза.

— Я не сварю, — сказала я. — Если встану, он проснется.

— Я сварю, — сказал Марек.

Мира посмотрела на него. Впервые я увидела в ее глазах не страх и не злость, а удивление. Она хотела возразить, я видела, как у нее дернулась щека, но не стала.

Марек встал, и Лучик действительно шевельнулся во сне. Я прижала его крепче, и он успокоился. Марек вышел из лечебной. Я слышала его шаги по коридору, потом по лестнице, потом на кухне. Через минуту запахло кашей.

Мира наклонилась к моему уху.

— Он никогда не варил, — сказала она тихо. — Ни разу. Мама варила, потом Дора.

— Теперь он варит, — ответила я.

Лучик спал, и его сон был человечьим — мягким, без звериного дыхания, без рычания. Поле стояло. Я чувствовала его кожей и знала, что оно не упадет, пока Марек варит кашу на кухне, пока Мира сидит рядом, пока Лучик спит у меня на коленях.

Я впервые подумала: я могу остаться. Не из страха, не из долга. Из-за того, что у печи в чужом доме спит ребенок, который назвал меня мамой только потому, что я не ушла.

Но я тут же вспомнила: стая через три дня ударит через дыру с кузнецом. Ирма ответит за подброс шерсти. Карин доложит совету. Бронислав Карин — я выучила это имя так, как не учила ни одного зимнего заклинания.

Дора принесла чашку воды и поставила рядом с миской льда. Чайник закипел на кухне, и я услышала как Марек с кем-то говорит. С Мирой? Нет, голос был ниже, чужой. Дора?

— Это Оксана, — сказала Мира, не поднимая головы. — Она пришла мыть полы. Он ее не пускает.

— Сюда? — спросила я.

— На кухню, — сказала Мира.

Я кивнула. Оксана — это кухарка от Ирмы, которая только что дала показания. Марек не пускает ее на кухню, потому что варит сам. Это было странно и немного страшно.

Лучик проснулся, потянулся.

— Каша, — сказал он требовательно.

— Сейчас принесут, — ответила я.

Мира встала, помогла мне подняться с пола. Лучик не отпускал мою руку, и я не стала отпускать его. Мы вышли из лечебной вместе. На кухне Марек стоял у печи, в муке, с черпаком. Он посмотрел на нас, и я увидела в его лице что-то новое: не приказ, не злость. Страх, что каша не удастся.

— Сядь, — сказала я. — Я доварю.

Он сел. Впервые при мне. Лучик залез на лавку, и я налила ему кашу из котла. Горячую, с маслом.

— Мама, — сказал Лучик, пробуя.

— Моя, — сказала я.

Мира ела молча. Марек пил чай. Поле стояло.

Я домыла миску из-под каши, поставила ее на сухую полку и спрятала бересту Марека в карман вместе с ключом. Миска была горячая, через полотенце жгла пальцы. Лучик все еще сидел на лавке с деревянной ложкой в руке, и его сонное лицо было спокойным, человечьим, без рычания.

— Мама, — сказал он, посмотрев на меня снизу вверх.

— Моя, — повторила я уже в третий раз за утро и поняла, что голос у меня дрогнул.

Марек встал из-за стола, не оборачиваясь, и вышел в сени. Я услышала, как он открыл наружную дверь, и холодный воздух потянул по ногам. Кто-то вошел — тяжелый, в мокрой обуви, с запахом мокрой псины и конского пота.

— Альфа Марек, — сказал мужской голос. — Гонец от совета. Бронислав Карин зовет на круг до полудня. Дело о шерсти и подбросе. Ждут тебя и няню.

Марек не ответил. Я вытерла руки полотенцем и вышла в сени. Гонец стоял у порога — высокий, в плаще, с мокрыми брызгами на сапогах. Лицо у него было скучное, привычное к чужим поручениям.

— Няня тоже, — добавил он, увидев меня. — Совет требует обе стороны.

— В котором часу сбор, — спросила я.

— В десять, — сказал гонец и ушел, не дожидаясь ответа.

Я вернулась на кухню. Марек стоял у печи, и его плечи были напряжены так, что ткань рубашки натянулась на лопатках. Лучик доедал кашу, а Мира сидела с прямой спиной и смотрела в тарелку.

— Через два часа, — сказала я. — Мне нужен платок с шерстью и книга дома.

Марек кивнул и пошел в кабинет за ключом от кладовой. Мира встала, собрала тарелки. Я взяла Лучика на руки — он сразу обхватил мою шею и прижался щекой к плечу. Рана на его ноге ныла, он шипел через сон.

Я пошла в лечебную. Достала с верхней полки короб, вынула платок с рыжей шерстью. Запах полыни и меда был резче, чем вчера — от тепла. Я поднесла платок к лицу Лучика. Тот не шевельнулся.

Утро было тихое и холодное, пахло хлебом и дымом. Я закрыла короб, спрятала ключ в карман и пошла в кладовую за книгой.

Марек ждал меня у двери.

— Я понесу, — сказал он и взял книгу.

— Неси осторожно, — сказала я. — На ней подпись твоей руки и подпись Карина. Если уронишь, совет скажет, что я фальшивомонетница.

Он посмотрел на меня. В глазах не было злости, только усталость.

— Я не ронял, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

Мы вышли на крыльцо. Снег лежал ровным слоем, и на нем уже стояли следы гонца. Лучик на моих руках смотрел на снег и тянул к нему руку.

— Нельзя, — сказала я. — Рана.

— Каша, — сказал он.

— Потом, — пообещала я.

Марек пошел первым. Я за ним. Мира осталась в доме с Дорой. Снег скрипел под ногами, и я чувствовала, как Лучик засыпает у меня на руках — ровно, глубоко, по-человечески.

До совета оставалось полтора часа. У меня в кармане лежала береста, в руках — спящий ребенок, а в чужой книге под чужим именем стояла сумма, которую я должна была сегодня назвать вслух.

Я не боялась. Это было хуже.

Снег скрипел под ногами, и я считала шаги не до совета, а до того момента, когда Лучик на моих руках перестанет дышать мне в шею. Он не переставал. Его ладонь лежала у меня на ключице, маленькая и тяжелая, как кусок теплого хлеба.

Марек шел впереди, и я смотрела на его спину. На ней под рубашкой двигались лопатки, и это было странно — я никогда не смотрела на мужчину так долго и так близко. Он нес книгу дома обеими руками, прижимая к груди, как ребенка.

— Дай мне, — сказала я. — Устанешь, уронишь.

— Не уроню, — ответил он не оборачиваясь.

Я не стала спорить. Поле шло за нами мягко, и я знала, что оно не упадет, пока он несет чужую правду в чужих руках. Лучик спал, и его сон был человечьим.

Мы вышли на площадь. Три крыльца с резными столбами, между ними — утоптанный снег и две кадки с замерзшей водой. У среднего крыльца стояли двое в плащах. Я узнала одного — советник стаи. Лицо гладкое, сытое, борода подстрижена ровно.

— Альфа Марек, — сказал он. — И няня. Совет ждет.

Марек остановился. Я встала рядом. Лучик на моих руках проснулся и спмотрел на чужие лица, и я почувствовала, как его пальцы сжались у меня на шее.

— Мне его нести нельзя, — сказала я советнику. — У него рана.

— Оставишь у крыльца, — ответил советник.

— Он мой, — сказала я. — Я его не оставлю.

Советник посмотрел на Марека. Марек не шевельнулся.

— Пусть войдет с ребенком, — сказал Марек. — Совет не запрещает.

Мы вошли. Зал был низкий, с дубовыми лавками, пахло старым деревом и воском. За столом на возвышении сидели трое. Я узнала Карина — маленький, седой, с пером в руке. Рядом — крупная самка с золотой цепью на груди. Третьего я не знала.

— Садись, — сказал Карин, не поднимая глаз.

Марек сел на лавку у стены. Я осталась стоять. Лучик у меня на руках смотрел на самку с цепью, и я почувствовала, как он напрягся.

— Няня Ровен, — сказал Карин. — Объясни совету, откуда у тебя платок с рыжей шерстью.

Я молча достала из кармана платок и положила на стол. Карин взял его двумя пальцами, поднес к лицу, и его брови дрогнули.

— Пахнет, — сказал он.

— Пахнет полынью и медом, — сказала я. — Это самка из круга Ирмы. Ее зовут Зоряна. Она приезжала с Ирмой за меркой и подбросила шерсть на крюк в моей лечебной. Служанка Оксана дала показания Доре. Дора подтвердит при совете.

В зале стало тихо. Самка с цепью наклонилась к платку, понюхала.

— Это шерсть Зоряны, — сказала она наконец.

— Значит, няня не подбрасывала, — сказал третий, незнакомый.

— Значит, — повторила я.

Карин положил платок обратно на стол. Перо в его руке скрипнуло.

— Книга дома, — сказал он. — Где записи о няне?

Марек встал, подошел к столу и положил книгу. Карин раскрыл, полистал. Я видела, как его пальцы остановились на странице с моим долгом.

— Здесь записано, что няня должна за молчание, — сказал Карин.

— Это ваша запись, — сказала я. — Советник Карин. Я прошу показать, чья рука в графе «за что».

Карин побледнел. Самка с цепью посмотрела на страницу, потом на Марека.

— Это его рука, — сказала она тихо. — Тут хвост у буквы «у».

Марек молчал. Поле стояло, и Лучик у меня на руках снова закрыл глаза.

— Альфа Марек, — сказал Карин. — Объясни.

— Я записывал то, что мне приказано было записывать, — сказал Марек. — Мне приказал круг. Я подчинялся.

В зале стало очень тихо. Я слышала, как за стеной скрипнуло дерево.

— Совет требует, — сказала самка с цепью, — чтобы альфа Марек публично отрекся от записи в графе «за что». И чтобы круг вернул няне право на школу.

— И чтобы круг больше не присылал проверяющих в дом без согласия альфы, — добавила я.

Карин посмотрел на меня. Я не отвела глаз.

— Совет согласен, — сказала самка.

Марек выдохнул. Я увидела, как его плечи опустились, и поле дрогнуло, но не упало. Лучик у меня на руках спал, и его сон был ровным. Я стояла посреди чужого совета с чужим ребенком и чужим долгом в кармане, и впервые за зиму чувствовала, что меня слышат.

Я перехватила Лучика поудобнее и нащупала под рубашкой его лопатку. Сердце у него стучало ровно, и волчонок во сне сжал мою кофту у горла. Марек шел впереди, не оборачиваясь, и я видела как у него на затылке поднялись мелкие волоски от мороза.

— Подожди, — сказала я.

Он остановился. Не сразу, через шаг. Я подошла ближе и положила свободную руку ему на спину, ровно между лопаток. Под рубашкой ходили мышцы, и жар прошел через ткань к моей ладони. Поле дрогнуло и снова встало стеной.

— Вот так иди, — сказала я. — Не оборачивайся. Пусть Лучик не почувствует, что ты его несешь. Он у меня.

Марек сглотнул и кивнул. Я убрала руку. Мы пошли дальше.

В людской было тепло и пахло хлебом. На столе уже стоял чугунок с кашей, и Дора разливала по мискам молоко. Увидев нас, она поставила половник и подошла.

— Положи сюда, — сказала она, подвигая на лавке шерстяное одеяло.

Я опустила Лучика на лавку. Он не проснулся, только свернулся калачиком и подтянул колени к груди. Я поправила ему рубашку и увидела на боку свежий синяк от чужого локтя, старый, желтый по краям.

— Это не я, — сказала Дора тихо. — Это с кухни, когда он вчера за кружкой полез.

— Я знаю, — сказала я.

Дора накрыла Лучика одеялом и посмотрела на меня. Глаза у нее были красные.

— Няня, — сказала она. — Я не знала про платье. Мне сказали, что это для Миры на именины. Я бы не стала.

— Знаю, — повторила я. — Мне Карин отдал мерку через тебя. Ты не виновата.

Дора опустила голову. Я села рядом с Лучиком и положила ладонь ему на спину. Дыхание было ровное. Я считала удары его сердца под рукой, чтобы не сорваться.

Марек вошел в людскую следом и остановился у двери. Он не сел. Я видела его отражение в медном ковше на стене. Лицо серое, губы сжаты.

— Иди к Мире, — сказала я, не оборачиваясь. — Она ждет.

Он постоял еще секунду и вышел. Шаги были тяжелые, я слышала как он поднимается по лестнице.

Я наклонилась к Доре.

— Слушай меня внимательно. Сегодня ночью кто-то открывал склянки Лины. Кто-то, у кого есть ключ или кто умеет делать вид что его нет. Проверь у всех слуг, кто сегодня выходил из дома после полуночи. И посмотри, не пропало ли что в кладовой.

Дора кивнула и вытерла руки о передник.

— И еще, — сказала я. — Платок с шерстью. Я его сожгла в печке лечебной, пепел в жестянке из-под мази. Жестянка у меня в кармане. Если кто спросит про платок, скажи, что я его сожгла, и точка. Не говори, что пепел у меня.

Дора посмотрела на меня долго. Потом сказала:

— Няня, ты же понимаешь, что теперь тебя сожгут.

— Меня уже жгли, — сказала я. — Одного раза хватит.

В коридоре послышались шаги. Я узнала походку Миры, быструю и неровную. Она влетела в людскую, остановилась у лавки и посмотрела на Лучика.

— Спит, — сказала я.

Мира села рядом со мной и взяла брата за руку. Я видела, как она держит его пальцы, осторожно, как стеклянную вещь.

— Няня, — сказала она тихо. — Карин сказал, что Ирма завтра приедет.

— Я знаю, — сказала я.

— Она опять будет в детской.

— Нет, — сказала я. — Не будет. Я только что подписала с советом, что самки круга в дом не ночуют.

Мира посмотрела на меня. В глазах у нее стояло что-то взрослое и очень усталое.

— А днем? — спросила она.

Я не ответила. Я не знала, что сказать. Я погладила ее по голове и почувствовала, как она прижалась к моему плечу.

— Иди к отцу, — сказала я. — Он наверху. Ему сейчас плохо.

Мира встала и пошла к двери. У порога она обернулась.

— Няня, ты не уйдешь?

— Я обещала остаться, пока вы мне нужны, — сказала я. — А не пока стае удобно.

Мира кивнула и ушла. Я слышала, как она поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Я осталась сидеть рядом с Лучиком. Дора молча поставила передо мной миску каши и чашку с молоком. Я посмотрела на молоко и вспомнила его чашку.

— Дора, — сказала я. — Мне с сахаром. Я помню.

Дора подвинула ко мне сахарницу. Я положила в молоко две ложки и размешала. Потом отпила половину и поставила чашку на стол.

Лучик у меня на коленях чихнул во сне и свернулся еще туже. Я положила ладонь ему на спину и стала считать вдохи. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Ровно. В человечьей форме, без хвоста, без ушей. Только ребенок.

В окно людской я видела двор. Снег все так же скрипел под ногами Карина, который уходил к саням. Самка из круга ждала его у задка, кутаясь в шубу. Ирма стояла чуть поодаль, и я не могла разобрать выражения ее лица, но видела, как она сжала кулак в муфте.

Я отвернулась. У меня в кармане лежала жестянка с пеплом, ключ без бирки и записка Карина. Три вещи, которые могли меня убить. Три вещи, которые я прятала под рукой спящего ребенка.

Лучик чихнул еще раз и открыл глаза. Посмотрел на меня снизу вверх и улыбнулся двумя углами рта.

— Каша, — сказал он.

— Каша, — согласилась я.

Я подвинула к нему миску и помогла сесть. Он взял ложку и начал есть, глядя на меня. Каша текла у него по подбородку, и я вытерла ему лицо краем своего платка.

— Тять, — сказал он.

— Тять, — согласилась я.

Я поела с ним из одной миски. Каша была горячая и соленая, и я почувствовала, как у меня дрогнули руки. Я положила ложку и посидела так, пока дрожь не прошла. Потом снова взяла ложку и доела.

В сенях послышались шаги. Марек. Я узнала его по тяжелому ритму. Он остановился в дверях людской и посмотрел на нас с Лучиком. Я не подняла головы.

— Каша есть, — сказала я.

Он подошел к столу и сел напротив. Дора молча поставила перед ним миску. Он взял ложку и начал есть. Мы ели втроем, и никто не говорил ни слова. Только стук ложек о миску и ровное дыхание Лучика.

Когда миска кончилась, Марек положил ложку и посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответила. Просто собрала миски со стола и отнесла к Доре. У меня дрожали руки, и я уронила одну миску. Она звякнула о чугунок, и Лучик поднял голову.

— Все хорошо, — сказала я. — Пошли в детскую. Мира ждет.

Я взяла Лучика на руки и пошла к лестнице. Марек встал из-за стола и пошел за мной. Мы поднимались по ступеням, и я слышала за спиной его дыхание, ровное и тяжелое. На середине лестницы он остановился.

— Я не дам вам зиму, — сказал он тихо. — Я дам вам утро.

— Утро мое, — сказала я, не оборачиваясь. — Зиму я продам сама.

Я поднялась наверх и понесла Лучика в детскую. Мира сидела у окна и рисовала углем. Увидев нас, она отложила уголь и подошла.

— Спит, — сказала я.

— Нет, — сказала Мира. — Уже нет.

Я опустила Лучика на кровать. Он сразу свернулся под одеялом и закрыл глаза. Мира села рядом и взяла его за руку. Я стояла у двери и смотрела на них.

Марек поднялся наверх следом и остановился в коридоре. Я вышла из детской и прикрыла дверь.

— Сегодня я ночую в сторожке, — сказала я. — Завтра приходи к лечебной после рассвета. Я перевяжу тебе ссадину.

Он кивнул.

— Няня, — сказал он.

Я посмотрела на него. У него в глазах было что-то, что я не могла назвать. Я отвернулась и пошла по коридору к черному ходу.

Мы вышли на крыльцо. Снег все так же скрипел. Лучик на моих руках не проснулся.

— Спасибо, — сказала я Мареку.

Он не ответил. Просто пошел вперед, и я пошла за ним, и поле шло за нами до самой усадьбы.