Письмо лежало на столе, как забытый нож. Белый лист, сургучная печать, буквы, выведенные ровно, как по линейке. Я села на лавку и подвинула к себе свечу, чтобы чернила не казались тенью.

Дверь была заперта на ключ с вечера. Ключ висел у меня на поясе, теплый от тела, потому что я так и не легла. Лучик уснул час назад в человечьей форме, свернувшись возле печи, и Мира впервые за две недели улеглась рядом, не у двери, а на коврике. Дора отнесла им миску с маком и вернулась, качая головой. Я слышала, как она бормотала в коридоре: «Уснули, и слава богу».

Я не могла уснуть. Мне нужно было это письмо.

Я взяла его двумя пальцами, как траву, у которой не знаешь названия. Поднесла к свету. Буквы не дрожали. «Милая моя Лина. Я давно тебе не писала. У меня все хорошо. Работаю у добрых людей. Береги детей. Когда вернусь, все расскажу». Подписи не было. Только число, процарапанное ножом, почти полгода до ухода Лины из дома.

Почерк был чужой.

Я знала почерк Лины по тетради в саквояже. Она писала быстро, с наклоном, буква «у» в конце слов всегда ходила хвостом вправо, как будто ей не хватало места. Тут буква «у» стояла ровно. Буква «д» была прямой, без верхней петли. Это писал человек, который не привык торопиться. Это писал человек, который хотел, чтобы поверили.

Я достала тетрадь Лины. Положила рядом. Свеча зашипела, оплывая на край, и я подвинула подсвечник, чтобы воск не капнул на стол.

«Лин, ты мне снишься. Лучик плачет по ночам, Мира не ест. Я не знаю, что им сказать. Береги себя. Жду. Марек».

Это он писал ей, когда она уже ушла. Почерк Марека я тоже знала, он расписывался в платежных книгах, которые Дора вела по хозяйству, и буква «у» у него ходила вправо, как у Лины. Это семейное, подумала я тогда. Теперь я смотрела на письмо, которое якобы она прислала ему, и видела почерк человека, который никогда не торопился.

Я сложила письмо и убрала в саквояж под тряпицу. Тетрадь положила сверху, чтобы буквы Лины легли на буквы чужого человека. Так, как их впервые положил Марек, когда нашел кладовую и не знал, что правда бывает двух цветов.

Я не стала его будить. Я пошла в большую залу, потому что мне нужен был свет и стол, за которым не спят.

Утром совет должен был собраться снова. Ирма Вольская приехала с двумя самками круга, и они стояли в сенях, не снимая шуб, как будто дом им не принадлежал и они лишь проверяли, не слишком ли он грязен. Дора подала им чай в глиняных чашках, не в серебряных, и я видела, как Ирма разглядывала трещину на боку, будто чашка была уликой.

Мне нужно было понять, кто написал это письмо. Мне нужно было понять, зачем.

Я села за стол, достала из саквояжа чистый лист и угольный карандаш. Не перо. Уголь. Потому что перо оставляет след, а уголь можно стереть, если ошибешься.

Лучик вошел в залу босиком, в длинной рубашке, и сел рядом, привалившись к моему боку. Я не отодвинулась. Мира прошла следом, встала у двери, сложив руки, как взрослая, и я увидела в ее глазах то, что видела каждый день: она ждала, что я уйду. Я не ушла.

— Теть Таис, — сказал Лучик, — а страх можно нарисовать?

— Можно, — сказала я. — Если знаешь, чего боишься.

— Я боюсь, когда тять кричит.

Я положила карандаш ему в руку. Провела его ладонь по листу, чтобы уголь не скрипел. Мира шагнула ближе, встала за плечом брата. Я не стала говорить «рисуй», я сказала:

— Покажи, откуда дует.

Он провел углем быстро, одним длинным движением, как махнул хвостом. Тень легла на лист, и я увидела: волк, но голова человечья, и от головы тянется запах. Я не видела запаха. Я видела, как волчонок втянул воздух и задержал дыхание. Тень на листе качнулась. Развернулась. Ушла в угол, как дым, и я поняла направление, откуда она шла.

Со двора. С ворот. С той стороны, где утром будет стоять Ирма.

— Стой, — сказала я. — Откуда ветер?

Лучик показал пальцем на угол стола. Я подвинула свечу. Тень на листе шевельнулась и пошла к двери. К той двери, за которой ждал совет.

Я услышала шаги. Марек стоял в коридоре, не входя, и я впервые увидела, что он не спит третьи сутки. Глаза красные, подбородок серый, но он стоял и смотрел на лист, как на карту.

— Это откуда? — спросил он.

— От страха, — сказала я.

Он подошел. Сел рядом, не вплотную, на расстоянии локтя. Я видела, как он втянул воздух, как Лучик, и как его плечи опустились. Он не приказывал ребенку не бояться. Он просто сидел рядом.

— С ворот, — сказал он. — Это ветер с ворот.

— Да, — сказала я. — И если завтра совет сядет в зале, а у ворот будет стоять самка круга, тень ляжет туда, куда надо ей. Не тебе.

Мира сказала тихо, не поднимая глаз:

— Я знаю, кто писал это письмо. Это почерк Северины Полк. Она у нас гостила летом, когда мама еще жила. Я видела, как она пишет.

Я положила ладонь на лист, прижала уголь, и тень под ней остановилась.

— Завтра, — сказала я, — ты это скажешь совету. Не я. Ты.

Утро пришло через серое окно, как вода через щель. Я не легла. Я сидела за столом в большой зале, и передо мной лежали три листа: чужое письмо, тетрадь Лины и чистый лист, на котором Лучик нарисовал страх. Угольный силуэт замер в углу листа, и я не хотела его трогать. Он был живой, пока его не трогаешь.

Дора принесла мне чай без подноса, просто в руках, как милостыню. Глиняная чашка, та же трещина на боку. Я отпила. Горький. Не чай, а наказание.

— Они там, — сказала Дора, кивнув на сени. — Ирма и две самки. В шубах. С бумагой.

— Я знаю, — сказала я. — Пусть войдут, когда соберется совет. Не раньше.

Дора посмотрела на меня, как на чужую, потом кивнула и пошла к детям. Я слышала, как она стучала в дверь детской каблуком, и как Мира встала, и как Лучик что-то промычал спросонок. Я допила чай, вытерла пальцы о подол и пошла к лечебной.

Там я зажгла свечу, закрыла дверь на ключ и достала из саквояжа серебряную коробочку с кольцом. Кольцо лежало на черном бархате, тонкое, без камня, с процарапанной буквой «С» и волчьим клыком, перевитым вокруг обода. Личная печать Марека для венчания первой жены. Я не отдала ему это кольцо вчера. Я не отдам его и сегодня. Это не мое, но это и не его. Это печать, которую он поставил на чужую руку и забыл спросить, хотела ли она этой руки.

Я положила кольцо обратно, закрыла коробочку и спрятала под тряпицу. Потом достала тетрадь Лины и нашла последнюю запись. Почерк быстрый, наклонный, буква «у» ходит вправо. «Я давно тебе не писала. У меня все хорошо. Работаю у добрых людей. Береги детей. Когда вернусь, все расскажу». Подпись: «Лина». Число, процарапанное ножом, за полгода до ухода.

Это она написала ему. Не чужой человек. Это она.

Я достала чужое письмо, найденное в кладовой, то, что Марек считал ее прощанием. Положила рядом. Буква «у» стояла ровно. Буква «д» была прямой. Это писал человек, который не торопился. Это писал человек, который хотел, чтобы поверили. Это писала Северина Полк, гостья лета, когда мама еще жила. Мира видела.

Я сложила оба письма вместе и перетянула тесьмой. Положила в саквояж сверху тетради. Если совет спросит, покажу оба. Если не спросит, покажу Лучику.

В коридоре затопали. Совет собирался. Я слышала голос Бронислава Карина, мягкий и ровный, как у человека, который привык решать чужие судьбы по бумаге. Слышала голос Ирмы, сладкий, с холодком. Слышала шаги Марека, тяжелые, неровные, человека, который не спал третьи сутки.

Я вышла из лечебной, заперла дверь, ключ убрала в левый карман, где уже лежал школьный ключ и береста с его подписью. Три вещи вместе. Я подержала их в кулаке, пока шла по коридору. Они были теплыми, потому что я не выпускала их из рук всю ночь.

В большой зале уже сидели. Дора поставила на стол глиняные чашки, не серебряные, и Ирма посмотрела на трещину, как на личное оскорбление. Бронислав Карин разложил бумаги, и я увидела сургуч: печать круга, не совета. Бумага, которая имеет право только советовать.

— Няня, — сказала Ирма, не вставая. — Совет ждал вас.

Я села напротив, не рядом с Мареком, не у двери, а на лавку у стены, где всегда сидела Дора. Это мое место. Я его не выбирала, но я его заняла.

— Я не няня, — сказала я. — Я травница при детях. По контракту.

Марек молчал. Он сидел во главе стола, и я видела, как у него на скулах ходили желваки. Он не спал. Он ждал.

Бронислав Карин положил передо мной бумагу.

— Совет круга, — сказал он, — постановил просить вас освободить детскую до полудня.

Я положила ладонь на бумагу, не читая. Я уже знала, что там написано.

— Это просьба, — сказала я. — Или приказ?

— Это совет, — сказал Карин.

— Тогда я советую совету прочитать устав, — сказала я. — Печать круга имеет право совета, не приказа. Чтобы приказ, нужна печать совета старейшин и подпись альфы.

Ирма встала. Самка с родовой булавкой встала рядом. Вторая самка осталась сидеть, и я видела, как она сжала губы.

— Вы забываетесь, — сказала Ирма.

— Я читаю, — сказала я. — Это разные вещи.

Марек кашлянул. Тихо, в кулак, но все замолчали.

— Моя няня, — сказал он, — останется при детях. Бумагу я подпишу позже. Когда прочитаю.

Я не посмотрела на него. Я смотрела на Ирму. У нее на воротнике шубы висела капля дождя, и я видела, как капля сползла по меху и упала на пол.

— А пока, — сказала я, — я попрошу совет выслушать мою дочь.

Мира стояла в дверях. Я видела, как она сжала руки. Я кивнула ей. Она вошла, встала рядом со мной, и я положила перед ней оба письма, перетянутые тесьмой.

— Прочитай, — сказала я. — То, что сверху. Вслух.

Мира развернула чужое письмо. Голос у нее дрожал, но она читала. «Милая моя Лина. Я давно тебе не писала. У меня все хорошо. Работаю у добрых людей. Береги детей. Когда вернусь, все расскажу».

— Это почерк Северины Полк, — сказала Мира. — Она гостила у нас летом. Я видела, как она пишет. Буква «у» стоит ровно. У мамы буква «у» ходит хвостом вправо.

Я развернула второе письмо, то, что написала Лина.

— А это, — сказала я, — почерк вашей матери, Марек Север. Узнайте его сами.

Тишина была как снег, который не падает.

Бронислав Карин побледнел. Ирма села, и я услышала, как у нее хрустнуло в спине. Самка с родовой булавкой смотрела в стол.

— Откуда у вас это письмо? — спросил Карин.

— Из кладовой, — сказала я. — Где ваш круг хранит свои доказательства.

Я встала. Забрала оба письма. Убрала в саквояж, под тряпицу, рядом с кольцом.

— Завтра, — сказала я, — я приведу сына. Он нарисует страх. И если совет не захочет его слышать, совету придется слышать меня.

Я вышла из залы. В коридоре стоял Лучик, босой, в длинной рубашке. Он держал угольный карандаш и смотрел на меня.

— Теть Таис, — сказал он. — Я нарисую.

Я взяла его за руку. Пальцы у него были холодные, но не дрожали.

— Завтра, — сказала я. — Сегодня каша с маком.

И мы пошли на кухню, где Дора уже грела молоко.

Кухня пахла молоком и подгорелой кашей. Дора стояла у печи, спиной ко мне, и мешала в котле так, будто хотела стереть с чугуна всю вчерашнюю ночь. Лучик забрался на лавку, прижал колени к груди и не отпускал мой подол. Угольный карандаш он спрятал в кулаке, как тайну.

Я сняла с гвоздя чистую тряпицу, обмотала ею клещики, сняла с полки глиняную миску. Дора обернулась, посмотрела на меня так, будто впервые видела, но ничего не сказала. Я насыпала в миску мака, плеснула теплого молока, добавила каплю меду из кувшина. Лучик потянулся к миске обеими руками.

— Теть Таис, — сказал он, — а страшное завтра?

— Завтра, — сказала я. — Сегодня мак.

Он кивнул и начал есть, аккуратно, без обычной торопливости. Я села рядом, на расстоянии ладони, и тоже положила руки на колени. Мне нужно было, чтобы он не видел моих пальцев. Они у меня подрагивали, и я не хотела, чтобы кто-нибудь это заметил.

Дора налила мне чай в ту же кружку с трещиной. Я подержала ее в обеих руках, потому что чай был горячий и потому что мне нужно было хоть что-то держать, кроме собственного лица.

— Они уехали? — спросила я.

— Нет, — сказала Дора. — Ждут ответа. У ворот.

Я кивнула. Значит, бумага осталась у Карина, совет висит, Ирма не уехала. Это хорошо. Мне нужно, чтобы Ирма ждала. Мне нужно, чтобы совет не успел придумать новую формулировку до утра.

В кухню вошла Мира. Босая, в длинной рубашке, с красными от бессонной ночи глазами. Она посмотрела на меня, потом на Лучика, потом на Дору.

— Можно, — сказала она, — я посижу тут?

Я подвинулась. Мира села рядом, теплая, пахнущая сном и мылом. Лучик протянул ей ложку с маком, и она лизнула, и сказала едва слышно:

— Сладкий.

Я смотрела на них и думала: вот мой дом. Не усадьба, не лечебная, не сторожка. Вот этот кусок стола, эта миска, этот мак. Если завтра совет прикажет мне уйти, я уведу Миру и Лучика с собой. Я согрешу против контракта, но не против них.

В дверь постучали. Не в кухонную, в парадную. Дора пошла открывать, и я услышала тяжелый шаг, от которого вздрогнула сковорода на полке. Марек. Он вошел, не снимая мокрой шубы, и в кухне сразу стало тесно. Глаза у него были красные, на скулах проступила щетина. Он посмотрел на нас, и я видела, как у него дрогнуло горло.

— Таис, — сказал он. — Выйди.

Лучик вцепился в мою юбку. Мира положила руку на плечо брата. Я не двинулась с места.

— Нет, — сказала я.

— Выйди, — повторил он. — На крыльцо. Ненадолго.

— Говори тут, — сказала я. — У меня дети.

Он стянул шубу, бросил на лавку. Под рубашкой справа я видела тонкий шрам, как женский браслет, под рубашкой слева я видела, как у него ходит ребро. Он подошел к столу, оперся кулаками.

— Карин требует твою подпись под новой бумагой, — сказал он. — До утра. Иначе совет снимает опеку.

Я выпрямилась.

— Какой бумагой?

— Что ты остаешься только до конца зимы. И что зимой ты не выйдешь замуж за альфу другого рода.

Я закрыла глаза. Потом открыла. Лучик смотрел на меня, и я не хотела, чтобы он видел мое лицо таким, каким оно было.

— А если я не подпишу?

— Тогда совет пришлет своих нянь, — сказал Марек. — Из круга. И я не смогу им отказать.

— Ты уже не можешь, — сказала я. — Ты подписал бересту. Ты согласился, что я не твоя. А теперь они требуют от меня письменное обещание, что я не выйду за другого. Что дальше, Марек? Потребуют клятву, что я не рожу? Что я не буду кормить грудью? Где у них кончается эта бумага?

Он молчал. Мира прижала к себе Лучика и закрыла ему ухо ладонью.

— Я не подпишу, — сказала я. — Я не буду обещать совету, что не выйду замуж. Это моя жизнь. Не их.

— Тогда я не смогу тебя защитить, — сказал он.

— Ты не смог защитить Лину, — сказала я. — Не пугай меня тем, что уже не работает.

Он отшатнулся, как от удара. Я не хотела этого говорить. Я не хотела, чтобы это прозвучало так. Но я устала за ночь, и у меня не осталось мягких слов.

Дора поставила между нами чашку с водой. Просто поставила, и вода качнулась.

— Ты ставишь мне условие, — сказал Марек.

— Я ставлю дому условие, — сказала я. — Ты не обязана любить меня, но ты обязана не разрушать. А разрушаешь совет. Не я.

Он кивнул. Медленно, как человек, который учится на ходу. Потом повернулся к Доре.

— Чаю, — сказал он. — Крепкого.

И сел на лавку, на расстоянии вытянутой руки от меня. Не на пол. Не вплотную. На расстоянии, на котором можно думать.

Я посмотрела на Лучика. Мира убрала ладонь с его уха. Он отпустил мой подол и взял ложку.

— Тять, — сказал он. — Каша.

— Каша, — согласился Марек.

Дора налила ему чай в ту же кружку с трещиной, потому что другая была у меня. Он взял, не поблагодарив, и я видела, как у него дрогнули пальцы. Он сделал глоток, закрыл глаза и долго не открывал. А когда открыл, я уже налила себе еще воды, и в кухне было тихо, и Лучик доедал мак, и Мира молча грела ладони о мое плечо.

Кружка остыла у меня в руках, и я не почувствовала. Лучик доел мак, облизнул ложку и положил ее рядом с миской, ровно, как я его учила. Мира грела ладони о мое плечо, и я только сейчас поняла, что у нее пальцы ледяные, хоть она и сидела рядом с печью.

Марек допил чай, поставил кружку на стол и долго смотрел в нее, как будто там было что-то, кроме донышка.

— Я поеду к Карину, — сказал он. — Сам.

— Зачем? — спросила я.

— Скажу, что бумаги не будет.

— Он спросит почему.

— Скажу, что дети не продаются.

Лучик поднял голову.

— Тять, — сказал он, — мы не на рынке.

Марек посмотрел на него, и я увидела, как у него дрогнуло горло. Он наклонился через стол, поднял ладонь, но не дотронулся до сына. Просто подержал в воздухе и убрал обратно.

— Не на рынке, — сказал он. — Никогда.

Мира убрала ладонь с моего плеча и села ровно. Я подвинула к ней миску с остатками мака, она покачала головой. Я налила ей воды в чистую чашку, потому что кружек на всех не хватало.

Дора собирала посуду молча, не оборачиваясь. Я знала, что она слушает каждое слово, и была ей за это благодарна. Дора не вмешивалась. Дора просто была рядом, и от этого кухня держалась.

— Таис, — сказал Марек. Он не смотрел на меня, он смотрел на свои руки, лежащие на столе. — Мне нужна одна вещь от тебя. Не подпись. Не клятва. Только одно.

Я ждала.

— Если совет завтра пришлет своих нянь, — сказал он, — уведи моих детей в лечебную. Там потайной ход в подпол, он выходит к ручью за конюшней. Дальше лесник знает, куда вести. Ярек Лесной отвезет их в деревню к старому Северу.

Я посмотрела на него. Это был не приказ. Это была просьба, и он сам не знал, как ее произносить. У него выходило медленно и неуклюже, как у человека, который учится ходить заново.

— Дети не уйдут без тебя, — сказала я.

— Поэтому я прошу тебя.

— Я не обещаю, — сказала я. — Я делаю.

Он кивнул. Потом встал, надел шубу и вышел, не оглядываясь. Я слышала, как его шаги протопали по сеням, как скрипнула дверь, как всхрапнула лошадь у крыльца. Потом стало тихо.

Я села обратно на лавку. Лучик снова прижался к моему боку, и я положила ладонь ему на макушку. Волосы у него были мягкие, пахли сном и молоком.

— Теть Таис, — сказал он. — А если страшное придет, я нарисую.

— Нарисуешь, — сказала я. — А я его узнаю.

Мира посмотрела на меня, и я увидела в ее глазах что-то, чего не видела раньше. Не страх. Решимость.

— Я буду с тобой, — сказала она. — В лечебной.

Я повесила полотенце на крюк у двери и пошла в лечебную не через коридор, а через людскую. Так короче, и мне не придется проходить мимо кабинета альфы. Не хотела я сейчас думать про альфу. Не хотела про завтра.

В людской пахло щами и мокрым деревом. Служанка Оксана спала на лавке, подложив под голову скатерть. Я перешагнула через ее ноги и на секунду остановилась у окна. За стеклом висела темнота, и в ней медленно кружились белые хлопья. Первый снег в этом доме шел не как снег, а как сахарная пудра, которую кто-то сыпал с неба на мою голову.

Я открыла дверь в лечебную своим ключом. Медный ключ без бирки скрипнул в замке, и я вспомнила, как утром положила его в карман, а потом забыла про него, потому что Мира привела Лучика. Потом был рисунок. Потом было письмо. Потом был совет, который ждал до вечера.

В лечебной горела одна свеча, та самая, которую я оставила на столе. Я зажгла вторую и поставила обе на пол, у половицы. Достала кончик ножа из-за печного заслонки, где я его прятала, поддела доску. Доска поддалась со стоном, и из-под нее пахнуло сухой мятой и медным холодком. Там лежал запасной ключ, тот самый, второй, который я сняла с кольца на каминной полке, пока Дора варила кашу.

Я подержала его в руке. Тяжелый, холодный, гладкий. Такой же, как первый.

Завтра, если совет пришлет своих, я не буду искать ключ под рукой. У меня будет ключ в кармане. Чистый платок в правом. И береста в левом. И я уведу детей, если дойдет до этого.

Но я надеялась, что не дойдет.

Я положила ключ в карман, задвинула доску на место и присыпала щель песком из жестянки, которую Дора дала мне под золу. Потом огляделась. На столе лежала связка пустырника, та самая, которую сушила Лина. Рядом стояли три склянки с ее записями. Я подошла и поднесла свечу к полке.

На одной из склянок я увидела пятно. Маленькое, почти незаметное, как от пальца. Я провела по нему подолом рукава. Пятно не оттерлось. Я подумала, что это деготь, но пахло не дегтем. Пахло полынью и медом. Тем самым запахом, которым пахла рыжая шерсть на платке, который мне подбросили.

Я оставила свечу на полке и пошла к двери. Замок был заперт. Я отперла, вышла, заперла снова. Ключ убрала в карман, проверила, что он на месте.

В коридоре было тихо. Только из-за двери кабинета альфы пробивалась полоска света. Я постояла, прислушалась. За дверью скрипнуло перо. Кто-то писал. Не Дора, та бы не стала писать в кабинете. Значит, Марек. Я представила, как он сидит за столом, как его плечи лежат на столешнице, как он смотрит на чистый лист. И почему-то подумала, что у него сейчас болит голова. Не от вина, от того, что он не знает, что писать.

Я не постучала. Не мое дело. Я пошла к себе в сторожку.

У меня в кармане лежали теперь два ключа, и оба были холодные. Я засунула руку глубже, сжала их в кулак. Медь нагрелась от ладони, и я почувствовала, как ключи прижались друг к другу, как два зуба в одном рту. Завтра я покажу их совету. Если совет захочет войти в лечебную, я открою им сама. Если не захочет, я заберу детей и уйду через заднее крыльцо, мимо людской, через огород, через прясла, в лес. Там меня не найдут. Я знаю эти места, я здесь выросла.

Но я надеялась, что не дойдет.

В сторожке было холодно. Я скинула сапоги, натянула на ноги сухие чулки, залезла под одеяло. Полог из рогожи колыхался от сквозняка. Я слышала, как за стеной кто-то ходит. Не Марек, тот ходит тяжелее. Не Дора, та шаркает. Кто-то из слуг. Или, может, мне показалось.

Я закрыла глаза. Перед глазами стояло письмо. Буквы, выведенные ровно, как по линейке. Запах полыни и меда. Три склянки на полке. Пятно, которое не оттерлось.

Я подумала, что завтра Лучик нарисует свой страх. И страх оживет. И совет увидит, что я не вру. И тогда, может быть, мне не придется никуда уводить детей. А может, придется. Я не знала. Я знала только одно: у меня в кармане два ключа, и они теплые.

Я уснула, не раздеваясь.

Я кивнула. Потом встала, забрала у Доры полотенце и пошла мыть миску. Руки у меня больше не дрожали. Мне нужно было сделать что-то руками, чтобы думалось яснее. За стеной слышно было, как Дора тихо переговаривается с Мирой, как скрипит лавка, как Лучик возится с угольным карандашом.

Я вытерла миску, повесила полотенце и пошла к себе в лечебную. Мне нужно было достать из-под половицы запасной ключ и положить его в карман. Если завтра совет пришлет своих, я не буду искать ключ под рукой. У меня будет ключ в кармане, чистый платок в правом, и береста в левом. И я уведу детей, если дойдет до этого.

Но я надеялась, что не дойдет.