*Гектор*
Дом был небольшой, двухэтажный, со светлыми стенами, садом за забором и голыми деревьями.
Я стоял у ворот и смотрел на освещенные окна второго этажа. С двадцать третьего прошло три дня, я дал ей время, считал дни с той точностью, с какой считают что-то важное. Три дня — это было правильно. Четыре было уже слишком долго.
Нажал на звонок. Услышал легкие, быстрые шаги, это точно была не Нора. Потом за дверью раздался детский голос:
— Кто там?
— Меня зовут Гектор. Я знакомый твоей мамы.
Пауза, девочка думала. Серьезно, как думают перед принятием важного решения, молодец.
— Мама не говорила, что придет кто-то по имени Гектор.
— Я не предупредил.
Еще одна пауза.
— Это невежливо, — сказала девочка.
Я не нашел, что ответить, потому что она была абсолютно права. Потом послышались другие шаги, те самые, которые я узнал бы среди любого шума. Щелкнул замок, дверь открылась.
Нора стояла в проеме.
Три дня — казалось бы, немного. Но я смотрел на нее и думал, что три дня — это неоправданно долго, и что в следующий раз я не буду ждать три дня.
На ней был простой свитер, волосы распущены, та же Нора, что просыпалась в лесном доме, которую я видел в темноте и на свету, от которой отвык ровно настолько, чтобы заново ощутить, насколько точно я помню каждую ее черточку.
— Нашел, — сказала она.
— Нашел.
Она секунду смотрела на меня с выражением лица, которое я всегда читал как проверку, совпадение между тем, что она ожидала, и тем, что есть. Потом чуть отступила, пропуская меня внутрь.
За ее спиной стояла Лотта.
Восемь лет, русые волосы, светлые глаза, взгляд такой же, как у матери. Изучающий, прямой, без церемоний. Я встретился с ней взглядом и подумал, что Нора явно не единственная в этом доме, у кого быстро работает голова.
— Ты Гектор, — сказала Лотта, и это был не вопрос.
— Да.
— Почему ты не предупредил, что придешь?
— Лотта, — сказала Нора.
— Нет, это честный вопрос, — сказал я. — Хотел сделать сюрприз.
Лотта обдумала это.
— Сюрпризы бывают хорошими и плохими, — сообщила девочка. — Ты хороший или плохой сюрприз?
— Надеюсь, что хороший.
— Надеяться недостаточно. Нужно знать.
Нора смотрела в сторону, туда, куда смотрят, когда пытаются не улыбаться. Я это заметил, и внутри у меня что-то потеплело. То самое, чего я давно перестал ждать от жизни, но что появилось три недели назад и никуда не исчезло.
— Ты права, — согласился я с Лоттой. — Это логично.
Она еще секунду оценивающе смотрела на меня. Потом, видимо, приняла какое-то внутреннее решение и ушла на второй этаж молча, с достоинством, как уходят, когда первичная проверка пройдена и требуется время для более детального анализа.
Мы остались в прихожей вдвоем.
— Она права насчет предупреждения, — сказала Нора.
— Знаю. Ты бы сказала, что не нужно приезжать.
Пауза.
— Наверное, — призналась она. — Сказала бы, что справлюсь, что рано.
— Вот именно.
Она смотрела на меня. Потом сделала то, чего я не ожидал — шагнула вперед и обняла. Просто так, без предисловий, прижавшись лбом к моей груди. Я обнял ее в ответ. Осторожно, как обнимают, когда не хотят спугнуть что-то хрупкое, хотя она никогда не была хрупкой.
Мы простояли так несколько секунд.
Я думал о том, что это простое действие, когда один человек обнимает другого, оказалось тем, чего мне не хватало в тихой съемной квартире. Не работы, не следующего шага, не плана. Простоэтого.
— Адам, — тихо сказал я ей в волосы.
Она чуть отстранилась и посмотрела на меня.
— Я знаю про него.
Я смотрел на нее внимательно.
— Про документ у Верховского, — уточнила она. — Про то, что он сделал семь лет назад. Я нашла это сама — давно, в архиве, случайно. Не говорила тебе, потому что это моя история, и я не знала, стоит ли.
— Я нашел то же самое, — сказал я. — Хотел сказать.
— Знаю, что хотел.
Мы смотрели друг на друга. Два человека, которые молча несли одно и то же и ничего не сказали. Это было одновременно нелепо и совершенно в нашем духе.
— Мы оба, — сказал я.
— Оба, — согласилась Нора.
Что-то промелькнуло в ее глазах, искра, которую я видел. Почувствовал, как мои губы сами складываются в нечто похожее на улыбку.
— Ты смеешься?
— Немного.
— Это правда смешно, — согласилась Нора.
Тихий, но настоящий смех, тот, что бывает, когда что-то абсурдное оказывается слишком точным, чтобы стало невозможно не рассмеяться. Два человека, которые умеют все, нашли один и тот же документ, оба молчали, оба думали, что берегут друг друга.
Наклонился и поцеловал, просто потому, что она смеялась и стояла близко, а эти дни тянулись неоправданно долго. Нора ответила без удивления, ее руки легли мне на плечи.
Потом с лестницы донеслось:
— Вы целуетесь?
Мы отстранились. Лотта стояла на середине лестницы и смотрела на нас тем же изучающим взглядом, каким смотрела на меня у двери.
— Да, — спокойно ответила Нора.
— Ясно, — сказала Лотта. Подумала секунду. — Между прочим, ужин готов. Если вам интересно.
Развернулась и ушла обратно наверх. Нора посмотрела на меня. Я посмотрел на нее.
— Она точно твоя дочь, — констатировал я.
За ужином Лотта методично меня допрашивала.
Вежливо, со всей серьезностью, которая была ей присуща, наверное, во всем. Просто задавала вопросы и ждала ответов. Я отвечал честно, в той мере, в какой честные ответы уместны для восьмилетнего ребенка.
— Ты откуда? — спросила она.
— Из России.
— Далеко. Зачем приехал?
— Навестить твою маму.
— Только навестить?
Нора за ее спиной снова смотрела в сторону.
— Посмотрим.
Лотта восприняла это без комментариев, видимо, ответ был достаточно честным.
— Чем ты занимаешься? — спросила она потом.
Я секунду размышлял. Нора молча ждала, что я скажу.
— Решаю сложные задачи, — сказал я.
— Какие?
— Те, которые не могут решить другие.
— Как мама? — Лотта задумалась.
— Немного по-другому. Она работает с цифрами. Я работаю с людьми.
— Люди сложнее цифр, — уверенно сказала Лотта.
— Обычно да.
— Значит, у тебя работа сложнее.
Посмотрел на Нору, она смотрела на Лотту с тем выражением на лице, которое я раньше видел только тогда, когда она говорила о дочери по телефону: тепло, без прикрас, просто по-человечески.
— Наверное, — согласился я с Лоттой.
Она ела суп методично, не торопясь. Потом подняла голову:
— Ты умеешь играть в шахматы?
— Умею.
— Хорошо играешь?
— Средне.
Девочка посмотрела на меня с легким скептицизмом, который говорил о том, что «средне» для нее недостаточно.
— Я хорошо играю, — сообщила она. — Лучше папы.
— Верю.
— Сыграем после ужина?
Я посмотрел на Нору, она смотрела на меня с выражением: «Ты сам выбрал, я не предупреждала».
— Хорошо, — сказал я.
Лотта удовлетворенно кивнула и вернулась к супу.
Она обыграла меня за двадцать минут.
Не случайно — профессионально, с тактикой, с тем терпением, которое бывает у людей, умеющих ждать нужного момента. Я проигрывал и думал, что это самый странный вечер за последние несколько месяцев и при этом один из лучших.
Когда она объявила мат, то сделала это без торжественности. Просто констатировала факт.
— Ты играешь не средне, — сказала она. — Ты играешь плохо.
— Да, — согласился я.
— Но ты не злишься из-за проигрыша.
— Нет.
Она смотрела на меня оценивающе.
— Это хорошее качество, — серьезно сообщила. — Папа злится, когда проигрывает.
Я ничего не ответил. Нора у окна тоже молчала.
— Сыграем еще? — спросила Лотта.
— Завтра, — ответила Нора. — Тебе пора спать.
Лотта аккуратно сложила фигуры одну за другой. Потом посмотрела на меня.
— Ты завтра еще будешь здесь?
— Да.
Она кивнула тем же серьезным кивком, которым принимала важную информацию. Встала, попрощалась и ушла наверх. Я слышал, как она идет по коридору, как закрывается дверь в ее комнату.
В гостиной стало тихо. Нора подошла и села рядом на диван.
— Она тебя проверяла.
— Знаю.
— И?
— Пока не знаю. Но, кажется, я прошел первый тур.
Нора смотрела на меня. Потом тихо сказала:
— Ты не обязан это делать. Становиться частью всего этого. Это сложно, и это не то, к чему ты привык.
Я думал о том, что она говорит. К тому, что она права, я не привык. Много лет я существовал без этого: без дома, без человека, к которому важно вернуться, без восьмилетнего ребенка, который обыгрывает тебя в шахматы и говорит, что проигрывать без злости — хорошее качество.
Без всего этого было проще в одном смысле. И совершенно невозможно в другом — это я понял несколько недель назад и с тех пор не разубеждался.
— Нора.
— Да.
— Я купил билет не на один день. Я знаю, что не умею жить как все, — продолжил я. — Не умею и не знаю как. Но я умею учиться. И мне нравится учиться именно здесь.
Пауза.
— Именно здесь — что значит?
— Рядом с тобой.
Она долго смотрела на меня. Потом что-то в ее лице изменилось — едва заметно, но я умел это читать. Не улыбка, что-то глубже.
— Хорошо, — сказала она.
Мы сидели в тишине в маленьком норвежском доме, с шахматной доской, с Лоттой, которая спала наверху, с голыми деревьями за окном.
Я думал о том, что совсем, можно сказать, недавно я стоял в мертвом углу камеры на подземной парковке и держал эту женщину на прицеле. Думал о расчетах и переменных, о том, что убивать ее было неправильно по рациональным причинам.
Рациональные причины давно закончились.
Нора просто так, без объяснений, положила голову мне на плечо. Я не шевелился. Я смотрел на шахматную доску и думал, что завтра Лотта снова меня обыграет и что это совершенно нормально.
Что-то во мне, что долго молчало, говорило, что это правильное место. Я не знал, как с этим жить. Не умел, не пробовал, не было инструкции.
Но мне нравилось, и пока этого было достаточно.