*Гектор*

Проснулся в пять утра. По внутренним часам, они не ломаются уже много лет. Лежал секунду, возвращая привычный порядок: лесной дом, две кровати, пять дней до Данна, сегодня начался отсчет

Потом повернул голову.

Нора спала на своей кровати, наконец спала, это я понял сразу. Не так, как лежат, когда притворяются, и не так, как лежат, когда спят тревожно. Глубоко, без движения, одна рука под щекой. Темные волосы рассыпались по подушке.

Она не спала долго — это я знал точно. Не потому что слышал. Чувствовал. Навык, который вырабатывается, когда достаточно долго живешь в местах, где ошибка стоит слишком дорого.

Чувствуешь пространство вокруг даже во сне. Она лежала тихо, дышала ровно, не двигалась, но не спала. Я чувствовал это, как чувствуют присутствие человека в темной комнате — не видишь и не слышишь, но знаешь.

Она не спала и думала о чем-то в темноте. Или смотрела на меня, я не знал точно, и первый раз за долгое время меня занимало то, чего я не знал точно.

Встал тихо, оделся, вышел на крыльцо.

Утро было сырым. Лес стоял темный и неподвижный, река за деревьями давала о себе знать холодным запахом хвои, без городского привкуса. Я сел на ступеньку, закурил.

Думал не о Данне. Это само по себе было уже информацией, я всегда думаю о работе первым делом, это рефлекс, который не давал сбоев много лет. Сейчас давал.

Я думал о том, как Нора стояла рядом и аккуратно, без лишних движений прикладывала тряпку к моей скуле, и о том, что убрала тряпку раньше, чем нужно, и отошла к раковине. Постояла там чуть дольше, чем требовалось. Я заметил, всегда замечаю детали, которые не совпадают с ожидаемым.

Эта деталь не совпадала.

Попытался разобрать по частям, это мой метод — разобрать, назвать каждое по имени, убрать лишнее. Итак: она умная, точная, не просит ничего, чего я не могу дать, несет свое без жалоб и без спектакля. Это привлекает, это объяснимо.

Необъяснимо другое.

Почему я лежал ночью и слышал ее бодрствование как физическое присутствие, как тепло, которое чувствуешь, не прикасаясь? Почему сейчас, в пять утра, на холодном крыльце думаю о том, смотрела ли она на меня в темноте, и если да — то как именно смотрела?

Это не было просто физическим. Физическое я умею объяснить, оно понятно и управляемо, с ним никогда не было проблем.

А вот с тем, что сверх него, я давно разучился. Настолько давно, что почти забыл, как это устроено, когда человек занимает в голове больше места, чем должен занимать по всем разумным расчетам.

Мое настоящее имя — Герман.

Герман Крайс. Немецкий дед по отцу, русская мать, Екатеринбург. Отец ушел, когда мне было три, не умер, просто ушел, мать никогда это не приукрашивала.

Она была из тех женщин, которые говорят правду коротко и идут дальше. Я многому у нее научился, в первую очередь тому, что слова должны весить ровно столько, сколько весят, не больше и не меньше.

Потом много чего было, и я много где был и что делал. Герман во мне исчез после первого задания, появился Гектор, подростком фанател от греческой мифологии.

Дверь за спиной скрипнула.

Не обернулся, Нора встала рядом, чуть сбоку, и я почувствовал ее присутствие так же, как ночью, как физическую плотность воздуха рядом. Куртка накинута на плечи поверх того, в чем спала, волосы уже убраны, всегда убирает первым делом.

Молчала. Смотрела в лес.

Я тоже молчал. Так мы стояли, наверное, минуту — без слов, без работы между нами, без схемы и пяти дней. Просто утро, сырой воздух, темные ели.

— Не спится?

— Выспался.

— Я слышала, как ты встал.

— Ты тоже не спала долго.

Пауза.

— Слышал?

— Чувствовал.

Она ничего не ответила. Я видел краем взгляда, как что-то изменилось в том, как она держит плечи, едва заметно, на долю секунды. Потом снова ровно.

Я смотрел на нее не прячась, что было ново. Обычно смотрю так, чтобы человек не замечал, сейчас не прятался.

Думал: вот оно. Вот то, что не раскладывается по полочкам и не объясняется физическим. Не ее ум, не точность, не то, что несет молча, все это вместе плюс что-то еще.

Что-то, что бывает, когда рядом человек, который мог бы понять Германа, а не только Гектора. Таких людей было мало. Максим — один. И то, что я думал об этом в пять утра на крыльце, стоя рядом с женщиной, которую три недели назад пришел убить, это было бы смешно, если бы не было так точно.

— Герман, — сказал я.

Нора повернула голову, посмотрела на меня.

— Мое настоящее имя. Герман Крайс. Гектор — это потом, от татуировки, прилипло. Максим всегда называл Германом. Больше никто.

Она смотрела на меня дольше, чем обычно смотрит, и я не мог прочитать ее лицо. Что случалось редко.

— Герман, — повторила тихо. Просто попробовала слово на языке. Не оценивала, не анализировала, просто произнесла, и в том, как произнесла, было что-то, что я почувствовал где-то в районе грудины.

Не сильно. Но почувствовал.

— Спасибо.

— За что?

— Ты знаешь, за что.

Знал. Она понимала, что я дал ей что-то, чего не давал никому давно, не по расчету и не по плану, в пять утра на сыром крыльце. Просто так вышло. Иногда вещи выходят без плана.

Нора снова смотрела в лес, ее плечо было в десяти сантиметрах от моего. Я чувствовал это расстояние точнее, чем любое другое расстояние вокруг, и именно это точное знание этих десяти сантиметров что-то делало с моей головой, которая привыкла работать ровно.

Лес светлел медленно. Ноябрь, рассвет нехотя.

Я думал, что рано. Не время. Пять дней, Данн, синхронизация — это сейчас важно, это требует головы, которая работает без помех, и то, что происходит, когда она стоит рядом, — это помеха, которую я не могу себе позволить.

Думал так. И не двигался.

Нора повернула голову в сторону, смотрела на что-то в лесу. Профиль в сером утреннем свете, ресницы, линия скулы. Прядь выбилась из узла, она не поправила. Я медленно поднял руку и заправил эту прядь за ее ухо.

Она замерла.

Не от испуга, просто замерла, как замирают, когда что-то неожиданное оказывается точным. Моя рука задержалась, секунда, не больше, пальцы у ее виска, я чувствовал тепло ее кожи.

Нора повернулась ко мне.

Мы смотрели друг на друга. Близко, ближе, чем было за все это время, я видел в ее глазах то, что не умею назвать точно, но узнал сразу: она тоже не спала ночью и думала о том же, о чем думал я. Это было очевидно и это делало расстояние между нами — уже не десять сантиметров, меньше — совершенно невыносимым.

Я не думал больше о том, что рано. Наклонился и поцеловал ее.

Не жестко, не так, как ответ на слова, не так, как в споре. Просто — поцеловал. Медленно, и она не отстранилась, секунду стояла не двигаясь, потом ее рука поднялась и легла мне на грудь. Не отталкивая, просто легла, как будто ей нужно было почувствовать, что это реально.

Потом она отстранилась. Не далеко, всего на один шаг, смотрела на меня. Дышала чуть иначе, чем обычно, и этоиначе я чувствовал, как собственное.

Молчала. Я тоже молчал. Ждал — не объяснений, просто ждал, что она сделает с этим.

— Пять дней.

— Пять дней.

Едва заметно кивнула, вошла в дом. Я слышал, как ставит чайник. Как открывает ноутбук. Остался на крыльце. Лес светлел. Холодный воздух, запах хвои и воды. Я стоял и думал о том, что Максим сказал бы, если бы видел: крыльцо, утро, поцелуй, который никто не планировал.

Наверное, засмеялся бы. Громко, неожиданно. А потом сказал бы: «Вот видишь, Герман. Иногда все-таки иначе».