Когда у меня просят совета, я обычно теряюсь и впадаю в ступор. Не хочется казаться навязчивым или слишком серьезным. Ну как я могу кому-то что-то советовать?

Я не знаю Правил Игры. Я никогда их не знал – просто потому, что моя собственная жизнь всегда была эдакой путаницей и головоломкой (в хорошем смысле, потому что до сих пор она складывалась весьма неплохо). Оглядываясь назад, лет на 50, я вспоминаю то ясное декабрьское утро в Лос-Анджелесе, когда меня вдруг озарило: моя жизнь – это вообще не мое собачье дело; и, что еще более тревожно, я осознал, что она никогда не была моим делом. Это трудно объяснить, но я почувствовал, словно за мной присматривала какая-то иная сила, какая-то другая сущность. Странное ощущение. Я до сих пор не могу объяснить это внезапное озарение, поскольку это было именно озарение – звонок будильника, вырвавший меня из сна. И это был мой первый глоток свободы от всепоглощающего чувства безнадежности.

До этого моим главным решением проблем всегда было: «Ну и что? Какая разница? Молчи. Не лезь. Не высовывайся. Ничего не чувствуй». И эта эмоциональная нечувствительность, казалось, отлично работала долгое-долгое время.

Но если снова вернуться в мои почти забытые школьные годы, то вспомнится еще один сюрприз, о котором я уже упоминал: наш учитель английской литературы вдруг вызвал меня и велел встать перед всем классом. Зачем? Чтобы прочесть стихотворение. Стихотворение? Я? «Да, ты». Мне было 15. Я не знал о поэзии ровным счетом ничего. Стихи – это скука смертная, но учитель предложил именно мне прочесть стихотворение классу, набитому угрюмыми, равнодушными подростками. Почему он вызвал именно меня? Я же виртуозно владел искусством оставаться незаметным. Я был человеком-невидимкой. Не смотрите на меня. Не разговаривайте со мной. Но меня по какой-то неведомой причине вывели на чистую воду. Я неохотно вылез из-за своего укрытия – парты на самом последнем ряду – и поплелся к учительскому столу. Встал там как идиот. Что дальше?

Учитель протянул мне тяжеленный том «Золотой сокровищницы» Палгрейва. Одного вида этой книги было достаточно, чтобы броситься наутек. Но ничего не поделаешь: книга была открыта на стихотворении, которое мне предстояло прочесть. Это был «Западный ветер» Джона Мейсфилда. Я уставился на страницу, не зная, что делать.

– Ну, давай же, – поторопил учитель. – Читай.

Я набрал в грудь побольше воздуха и начал декламировать стихи классу, полному равнодушных оболтусов. Я старался не смотреть на них, потому что не хотел сталкиваться с их безразличием. Но внезапно первые строки затянули меня, словно они пришли из какой-то другой, спрятанной глубоко внутри меня жизни.

Ритм этого стихотворения, слова, каденции – все это пробрало меня до глубины души. И угрюмая компашка скучающих одноклассников вдруг странно притихла. Заворожила ли их моя декламация? Не уверен, но впечатление она точно произвела. Хоть убейте, я до сих пор не могу объяснить, почему мне удалось прочесть это так, что сам расчувствовался чуть ли не до слез. А ведь расплакаться перед толпой суровых пацанов было бы настоящей катастрофой. Мальчишки не плачут. Дочитав, я вернул книгу учителю.

Повисла тишина, абсолютное безмолвие, и учитель – его звали мистер Артур Кодлинг – произнес: «Молодец. Превосходно. Отлично прочел». Он велел мне вернуться за парту.

Это была единственная похвала за успехи в учебе, которую я когда-либо получал в своей жизни. После уроков мистер Кодлинг отдал мне эту книгу. Это был подарок, и он стал моим посвящением в поэзию.

И сегодня единственный совет, который я могу дать, звучит так: слушайте музыку. Любую музыку. Или читайте. Читайте все подряд. Прозу. Стихи. Да что угодно. Я начал читать «Большие надежды» Чарльза Диккенса в 10 лет. Почему? Сам не знаю. Этот роман давался мне с трудом, но я его осилил, а затем прочитал следующий – «Оливера Твиста».

У стихов дурная репутация (по крайней мере так мне говорили), но лично мне они нравятся.

Я бы не стал никому навязывать свои вкусы, но мне по душе такие поэты, как Т. С. Элиот, Майя Анджелу, Эзра Паунд, У. Оден, Лэнгстон Хьюз, Филип Ларкин, Дилан Томас, Уильям Шекспир.

В школе я прочитал «Великого Гэтсби» Фицджеральда. И это стало для меня еще одним моментом поиска «личной» идентичности. Но почему? Это ведь американский роман. Он не имел абсолютно никакого отношения к моей жизни. С чего бы мне привязываться к американской книге, действие которой происходит в 1920-е годы? Но эти последние строки о разбитых мечтах, об одиночестве Гэтсби… «Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое»[194]. Я не берусь сравнивать свою ситуацию с той надеждой, что жила в сердце Гэтсби. Но мне кажется, что именно надежда и безнадежность завладели мной и в итоге привели в эту точку моей удивительно долгой жизни.

Музыка также сыграла колоссальную роль в моей судьбе. Stabat Mater Пуленка, Девятая симфония Бетховена (особенно в исполнении сводного оркестра под управлением Леонарда Бернстайна, которое стало музыкальным символом падения Берлинской стены), «Тоска» Пуччини с Франко Корелли, «Норма» Беллини с Марией Каллас. Тосканини. Виолончельный концерт Брамса в исполнении Жаклин Дю Пре. Третий концерт Рахманинова в исполнении Горовица.

Я вообще не сноб во всем, что касается высокой культуры. Я просто получаю удовольствие от самой разной музыки. От всего вышеперечисленного до Лотте Леньи, Фрэнка Синатры, Долли Партон, Леонарда Коэна и Гэри Брукера из группы Procol Harum. И так далее.

На следующих страницах вы найдете не только стихи, которые я выучил еще мальчишкой, но и те, что оказали огромное влияние на моего отца. Он частенько просил меня прочесть ему что-нибудь из них. Сам он не мог похвастаться образованием, зато у него был потрясающий дар заучивать стихи. Незадолго до смерти отец признался мне, что в поэзии находит утешение от тоски и тревоги. Полагаю, она давала его мятущейся натуре хоть какую-то точку опоры. Больше всего он любил «Рубайят» Омара Хайяма: