В тусклом свете пыльной лампочки по стенам и по полу разбежались чёрные насекомые, словно горсть семечек рассыпали. Тараканы. Я их сто лет не видела. Тем более, таких огромных, чёрных…

– Не бойся. Они сами тебя боятся, – усмехнулся Вадим, но в этой усмешке не было ни намёка на веселье.

Когда мои глаза привыкли к свету, от которого успели отвыкнуть в машине и в подъезде, я начала осматриваться. Грязные обои, отставшие от стен, были в потёках и пятнах. В углу валялись пакеты, вещи были набросаны холмами вдоль стен коридора. Вглубь квартиры вела узкая тропинка между ними. Я боялась, что в этих горах могли быть мыши.

Я шагнула за порог.

Боже, зачем же мы здесь?!

Вадим всё ещё молчал, давая мне время осмотреться.

Всё, что я видела представляло собой хлам. Хлам, покрытый пылью, плесенью и грибками. За наваленными мешками, пакетами, одеждой, текстилем, какими-то предметами, сухими цветами, горшками с землей, книгами, кастрюлями почти не было видно мебели. Та мебель, что виднелась из-под этих гор, была родом из восьмидесятых, покрытая потрескавшимся лаком, без дверей, с торчащими ржавыми петлями.

Я заглянула на кухню. Там помимо всего прочему, громоздились пустые бутылки из-под масла, молока, коробочки из-под йогуртов, грязные вёдра, пластиковые бутылки. На одной из гор высилась светло-голубая табуретка с черными обводкой по периметру. Наверное, подгнивающая. Я почему-то посмотрела наверх. Над табуреткой висела одинокая лампочка, а на провод была намотан шнур от утюга.

– Вот здесь самое интересное, – Вадим открыл дверь в конце коридора. – Спальня.

Спальня была до самого потолка набита хламом. Если кто-то когда-то и заходил туда, то только верхом, пролезая в узкую щель между плотно набитым слоем мусора и верхней частью дверного проёма.

– Какой кошмар! – я руками рот зажала в ужасе. Такое только во всяких скандальных пабликах показывают и во всяких телепередачах новостных. Я не представляла, что однажды увижу это вживую.

– Кто-то здесь живёт? – с ужасом предположила я.

– Жил. Очень больной человек. Этот диагноз называется силлогомания или по-другому патологическое накопительство. Ещё синдромом Плюшкина называют.

– Я не понимаю…

Я так и не могла взять в толк, почему он привёл меня в этот ужас.

Вадим завёл меня в другую комнату. Там было почище, но всё равно общую картину это не меняло. Старая продавленная кровать-полуторка на пружинном матрасе, большой стеллаж с книгами. На кровати стоял старенький ноутбук с маленьким экраном, он был открытым, словно его тут бросили, отчего-то спасаясь. Возле кровати покосившаяся тумба, на тумбе фото ребёнка и рыжеволосой женщины. Ребёнок был очень похож на Вадима.

– Я здесь жил. С матерью. Лет до четырнадцати.

Боже, как можно жить в таких условиях?! Сейчас тут давно опека бы прописалась…

– Надо продать её уже. Эту квартиру. Раз уж я пришёл сюда спустя десять лет. Сколько можно коммуналку вхолостую платить, – он хмыкнул. – Вызвать клининг, пусть вынесут всё на помойку. Цену выставлю минимальную. Только мне рукоприкладчик, наверное, понадобиться. Я как-то ещё не думал над этим вопросом…

– В смысле рукоприкладчик? Зачем?

– Квартира в собственности моей матери, а она признана недееспособной. Я её опекун.

Я замолчала, давая возможность Вадиму продолжить.

– Моя мать работала надзирательницей в женской колонии. Отца я не знал, но как потом выяснил, им, скорее всего, мог быть начальник этой самой колонии, который уволил мою мать как раз в год моего рождения. Потом она в следственный изолятор устроилась. У неё, конечно, дикая была профдеформация, а со временем всё начало принимать всё более дикие формы. Я тогда мелким был, много не понимал. Например, за тройки она мне пальцы ножом резала.

Вадим посмотрел на свою руку, на пальцы, где я давно заприметила сетку мелких шрамов. Природу которых он, оказывается, тщательно замалчивал.

– Я думал тогда, что она меня просто наказывает, что я сам виноват. Я уже не говорю, про то, что она разговаривала только криками и приказами, что материла меня на чём свет стоял. Однажды я её застал за тем, как она крушит квартиру. Натурально летали вещи по стенам. Я даже все ужастики вспомнил про экзорцистов. Потом она впала в ступор. Тогда я здорово перетрухал, пытался её как-то расшевелить. Потом такое повторялось с разной периодичностью. Появились другие странности, например, она могла собраться на работу, но так и не выйти из квартиры, потому что её «дверь не пускает». Меня она могла заставить мыть руки с неразбавленной хлоркой, потому что ей казалось, что на улице эпидемия оспы. Я не перечил ей, потому что она свято убеждала меня, что нет никого на свете правее её. Что она моя мать, и всю свою жизнь посвятила мне и я обязан делать то, что она говорит мне. И я даже почти поверил в это. Именно глядя на мои обожжённые руки тревогу забила моя учительница по истории в пятом классе. У меня тогда и друзей-то особо не было, я не делился ни с кем. Психологов в школе тогда тоже не было, и эту роль учительница взяла на себя. Начинала открывать мне глаза, говорить, что что-то не так, что это всё неправильно. Просилась ко мне в гости поговорить с матерью, но мама никого кроме меня не пускала. Она не ходила на собрания, просила меня говорить классной, что болеет. Потом, когда её уволили из изолятора, она вообще перестала выходить днём из дома. Только по темну. И начала приносить в дом хлам с помоек, соседей пугала. А когда мне тринадцать исполнилось, случился поворотный момент. У матери в очередной раз случилась стадия перевозбуждения она выбросила меня в окно. Я тогда уже рослый был парень, хоть и подросток, но она как-то умудрилась с какой-то нечеловеческой силой дотолкать меня до распахнутого окна и выкинуть. Я тогда в ступоре был, не мог я её ударить или оттолкнуть, она же мама… Тогда была для меня…

Вадим взял паузу. Я пыталась переварить услышанное.

– Шрамы на спине у меня оттуда. Упал на куст и на колышки возле клумбы. Зима была, сугроб был под окном, я тогда сильно не пострадал. Об этом, конечно, все сразу узнали, потому что средь бела дня случилось. Бабка на лавке сидели, всё, как полагается. Сразу поняли всем домом, что мать у меня крышей поехала. Но ничем не могли помочь. Тогда опека по первому писку не приезжала, да и детский дом мне попасть не улыбалось. Тогда я уже с Ленкой дружил, она упросила тётку свою приютить меня. Спасибо этой святой женщине, Валентине Ивановне, царствие ей небесное, как только у матери начинались психозы, я тут же сваливал к ней. Параллельно изучал информацию, как матери помочь, почему она так себя ведёт. Так я и принял решение, что мне надо в психиатричку идти учится. На психиатра у меня баллов не хватило поступить, это же медицина, с биологией у меня было не очень, пошёл вот на психолога. Ленкины родители помогли мне комнату в студенческой общаге получить, не давали мне, потому что я местный, а местным и так есть, где жить. Так и съехал. Пока учился и когда отучился, пытался её спасти, как-то помочь, уговаривал пойти к врачу, но она ни в какую, а без согласия пациента нельзя… Но за это время произошло органическое поражение мозга и при очередном приступе пришлось вызывать психбригаду. Её увезли в больницу, так она там и живёт теперь.

– В психиатрической клинике?

– Да. У неё целый букет диагнозов. С очередным приступом от личности больного остаётся всё меньше и меньше, бред полностью захватывает человека, и он скатывается к деменции. Эта форма шизофрении с эпизодическим типом течения с нарастающим дефектом называется приступообразно-прогредиентная.

Мне это ни о чём не сказало, но навеяло жути.

– Боже мой…

– Понимаешь теперь, что это не совсем то, о чём хочется рассказывать на свидании с прекрасной девушкой, – хмыкнул Вадим.

Я росла в до зубовного скрежета среднестатистической, скучной в своей обычности семье. Папа главный инженер на производстве, мама домохозяйка-цветовод. То, что рассказал Вадим, было для меня чем-то из другой плоскости. Как будто кадры из скандального ток-шоу.

– Понимаю. Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через такое.

– Я не хотел, чтобы ты это всё знала.

– Почему? Думаешь, это что-то меняет?

– Этовсё меняет.

– Разве?

– У людей, выросших в дисфункциональных семьях, очень развито чувство стыда. Я был уверен, что тебе будет неприятно со мной общаться после этого.

– Или тыкать тебя, как эта Лена твоя?! Вадим, ты не прав. Я не она.

Ну, а Вадим не Костя. И зря я примеряла на него его двуличную шкуру.

Я понимала, почему он не говорил мне об этом. Это действительно не то, о чём будешь заявлять во всеуслышание. Это большая боль, не надо сильно глубоко разбираться в тонкостях человеческих душ, чтобы это понять. Мне лишь было жаль, что он решил, что я не приму эту его сторону. Но мы ещё поговорим об этом.

– Лена нашла отличную болевую точку для манипуляций. Но я уже расплатился с ней за всю её помощь.

– Похоже, ты психолог, которому нужен психолог, – я улыбнулась.

Вадим взглянул на меня. Впервые за этот час я увидела на его лице нечто похожее на облегчение. Я взяла его за руку и сделала шаг навстречу. Посреди этих руин мы обнимались так, будто заново познакомились и заново решили, что будем вместе, несмотря ни на что.