Договариваемся встретится завтра в час дня в «Софи и Аннабель». Тянуть нечего, а то так можно и передумать.

Это маленькое уютное кафе на Ново-Садовой. Там вкусный кофе. Был, во всяком случае. Года четыре назад, когда я ещё куда-то выбирался. С женой, конечно же, она у меня любила покушать вне дома, хотя готовила прекрасно. Лучше самых знаменитых поваров. Ида сама его выбрала, я не был против. В этом наши с ней мнения сошлись тоже.

Я снова плохо спал, но уже не из-за тяжелых мыслей, ворочающихся в башке, а от предвкушения. И несмотря на адский недосып внутри какая-то лёгкость, энергия бурлит.

Я прыгаю в «Крузак» и впервые за долгое время решаю не ехать в промозглой тишине. Включаю радио.

Радио «Монте-Карло». Хочется чего-то такого-эдакого — духа беззаботности прошлых эпох, игривости джазовых аккордов, лёгкости восьмидесятых.

Это просто кофе. Ничего лишнего, никаких далеко идущих планов. Пообщаюсь с человеком, который не вариться со мной в одном котле, но который меня понимает. В конце концов, иногда нужен глоток свежего воздуха.

По большому счёту всем чхать на горести ближнего своего. Больше скажу, от горюющих, как и от смертельно больных стремятся держаться подальше.

Люди будто подсознательно боятся «заразиться» горем и притянуть к себе неудачи. Так наш с Маришкой круг общения постепенно рассыпался.

Друзья, выполнив все траурно-поминочные обязательства в течение года, растворились в забвении. У них жизнь шла по спиральному развитию вверх — рождение детей, покупки дорогие, путешествия, а я плотно встал на месте. Особенно беременности и детей от меня скрывали тщательнее, боялись разбередить раны. Или что завидовать буду, чёрт их знает. Дело их. Мне в какой-то момент стало всё равно.

У меня оставалась работа. И пустая квартира в элитном ЖК «Гранд Империал», которую я покупал для расширяющейся семьи. Сейчас там две пустующие комнаты, в которых я так и не успел доделать ремонт. А продавать не хочется, пусть и коммуналка бешеная. Тратиться мне не на кого теперь, долгосрочных планов, кроме рабочих, не имею, так смысл экономить? Вид там шикарный с моего двадцатого этажа, этот вид тоже то немногое, что мне нравится в моей вынужденно свободной жизни.

Я уже не помню, когда в последний раз кафе-ресторанах был. Чувствую себя дикарём, который вырвался из своей пещеры в цивилизацию. Слишком резко дёргаю на себя ручку, буквально врываюсь в двери. Сразу же ловлю на себе влажный взгляд администраторши. А я ведь даже не побрился.

Не успеваю ответить на «добрый день» встречающей меня девчонке в фартучке, как вижу её.

Иду Рейнгольд.

Она похожа на киноактрису. Неземная, тонкая, почти прозрачная. И имя красиво смотрелось бы в титрах. Она сидит возле окна за столиком и смотрит на улицу. Волосы платиновые собраны в хвост, так что виднеется тонкая шея и эта жилка, которая тянется от уха к ключице…

Я чувствую себя слоном в посудной лавке, потому что смотрю только на неё и едва не налетаю на чей-то столик. Улыбаюсь, извиняюсь. Она поворачивает голову на шум.

Яркие голубые глаза. Глубокие, как омут. Бездонные. В них печаль и вековая мудрость. Мягкое тепло и бешеный шторм, который сбивает с ног и утаскивает на глубокое морское дно. Тягучая печаль и одичалость раненой волчицы, которую забрали из леса и посадили в вольер, чтобы подлечить.

Будто она тоже забыла, каково это быть среди людей, а не среди призраков.

Первая мысль — надо разворачиваться и уматывать прочь к чёртовой матери, потому что я начисто пропадаю.

Но ноги несут меня вперёд, и тело не слушается, и улыбка такая широкая, словно режет лицо на две части. Плюхаюсь на диванчик напротив. Улавливаю знакомый аромат. Сладкий, девичий. Шумно сглатываю.

Пропал.

— Прости, опоздал. Совершенно недопустимое поведение.

Пытаюсь хохмить-юморить, хотя внутри под клеткой рёбер сердце колотится так громко, что, кажется, она может услышать.

Её красивые губы, не по-современному тонкие и от этого аристократичные, улыбаются мне. Я смотрю на её лицо, как на пазл — глаза, рот, нос — и не могу собрать всё воедино. У меня всё плывёт перед глазами.

— Ничего. Я только что зашла. Но кофе уже заказала.

И я впервые слышу её голос. Низкий, грудной, объёмный. Неожиданный для такой хрупкости. А если представить, как она этим голосом стонет…

Бардин, тормози!

Ко мне вовремя подходит официантка, даёт мне меню и передаёт кофе Иде. Я прошу показать, где тут у них раздел с кофе, потому что сосредоточиться сейчас не способен.

— Лавандовый раф? Что это за ерунда? Что, реально туда лаванду добавляете?

Я треплюсь с официанткой, она что-то мне с улыбкой объясняет про сиропы и сушеные листки лаванды, а я всё смотрю на Иду и не могу оторваться. Прошу обычный чёрный кофе. По классике.

— Я тоже не понимаю эти лавандовые, тыквенные и прочие вкусовые извращения, — произносит Ида, когда официантка уходит. — Кофе — это очень честный напиток. Одолжен быть горьким.