Несмотря на то, что ещё по дороге мне стало чуть лучше, меня госпитализировали. Рос настоял, наотрез отказавшись от моей кроткой просьбы позволить мне отлежаться дома. Он отвёз меня в клинику, всё оплатил и оформил и приезжал каждый день. С цветами, фруктами, шоколадом, всякими историями, которые призваны были меня немного отвлечь.

Оказывается, отравление выхлопными газами — это серьёзная штука. Мне пришлось перетерпеть ИВЛ и круглосуточное наблюдение в первые сутки, врачи опасались развития токсической пневмонии. Потом меня запирали в барокамере с кислородом, спасая от гипоксии головного мозга. Я плавала между сном и явью, потому что всё время была на каких-то седативных лекарствах. Лекарств действовали хорошо — мне было спокойно и ровно почти на всё.

На третий день ко мне пришла Вера, принесла мне вещей, а то у меня ни пары трусов даже не было.

— Ну ты меня чуть с ума не свела, — она качает головой и достаёт из запечатанного в три слоя кулька контрабанду. Две чашки кофе. Ещё горячих. И даже не пролила ни капли!

Боже, какое блаженство! И почему же мне сейчас его нельзя?! Это несправедливо!

Адвокат держал меня в курсе дела, о чём я с облегчением поделилась с подругой.

Заседание суда уже назначено и пройдёт без меня.

Папу убила тётя Тамара: заманила в гараж, сбила машиной с ног, заблокировала и затравила угарным газом. Папа тогда был ещё слаб, даже небольшой удар по ногам не позволил ему подняться и защитить себя. Тётю Тамару в тот день никто не видел, потому что накануне сторож сильно напился, только владелец СТО, с которым разговаривал Рос, дал показания, что видел в тот день вишнёвую девятку, въезжавшую внутрь. Камера в магазине напротив была рабочей и запись с неё подтверждала слова этого человека.

Валера оказался лишь слабым соучастником. Он знал о преступлении матери и пытался стереть следы, продавая землю под застройку. Он делал это из страха потерять ещё и мать. Согласно примечанию к статье 316 УК РФ, лицо не подлежит уголовной ответственности за заранее не обещанное укрывательство преступления, совершенного его близким родственником. Валера не знал о случившемся, а закон чтит кровные узы и право не свидетельствовать против родных. Он будет жить дальше, на свободе, и, надеюсь, подальше от меня. Я временно отдала Росу бразды правления моей частью бизнеса, он обещал уладить всё в лучшем виде, чтобы больше нас с Валерой ничего не связывало.

Тётю Тамару удалось откачать, сейчас она находилась в больнице. Ей повезло меньше, чем мне — гипоксия разрушила часть её мозга, её чистосердечное признание, даже если она повторит его в суде, уже ничем ей не поможет. Она потеряла дееспособность и останется прикованной к постели в тумане своего разума.

Об Артёме ни я, ни Вера ничего давно ничего не слышали. Вера узнавала, что он поехал в ту пургу в Прибрежный, сразу вслед за Росом, но неизвестно, доехал или свернул куда-то. Там я его не видела, это точно. И в городе его тоже давно не видели. Мы могли только предположить, что он уехал насовсем, но куда и к кому, нам было неизвестно.

— А я замуж выхожу, — буднично бросает Вера, и у меня буквально округляются глаза.

Вера. Мой личный столп силы, эталон абсолютной независимости и женщина, которая годами отрицала брак как изживший себя социальный институт. Услышать от неё такое — всё равно что узнать о внезапном ледниковом периоде в тропиках.

— Это как это?! — только и могу выдавить я.

— А вот так. Решила дать человеку шанс, раз он так настойчиво его выпрашивает. Но я сразу расставила флажки: готовить не буду, стирать — тем более. Если ему нужна стерильная чистота, пусть вызывает клининг. Работа для меня всегда на первом месте, и точка. Представь, всё «схавал». Ну, посмотрим, как он справится с этим квестом на выживание.

— Ну, раз согласился на такие условия...

— Ой, Ид, они все сначала соглашаются, — Вера скептически хмыкает. — А потом тихой сапой начинают подламывать границы, прощупывать почву. Но мы-то с тобой уже закалённые. Нас не то что сломать — нас даже погнуть не получится! Да, Ид?

Я смотрю на неё, всё ещё не в силах переварить новость. Вера тем временем переводит прицел на меня.

— Кстати, о птичках. Твой спаситель-строитель кольцо-то уже приволок?

— Нет.

— Правильно делает. Не спешит, — она смеётся. — Боится, что ты соскочишь. Вцепился в тебя, как клещ. Вообще нормальный мужик вроде. Одобряю. Только не расстилайся! Держи марку! Даже самый святой мужик расхолаживается, если с него начать пылинки сдувать! — строго наставляет меня Вера. Она смотрит на меня с суровостью опытного наставника, и в этом взгляде читается вся её непоколебимая жизненная философия.

Из больницы Рос забирает меня с огромным облаком нежно-розовых пионов. На фоне колючего декабрьского снега они выглядят почти инопланетно — хрупкие, ароматные и совершенно экзотичные. Мне нравится этот его нестандартный подход; я одобряю выбор безмолвной, но искренней улыбкой.

— Врач сказал, что тебе жизненно необходим покой, поэтому завтра мы улетаем, — сообщает он, открывая передо мной дверцу машины. — Как раз к вечеру тридцать первого декабря, за пару часов до полуночи, будем у океана. Будем восстанавливать твоё здоровье в правильных декорациях.

— Куда?! — я замираю, не успев сесть. — Где?!

— В Доминикане. Хуан-Долио, — он достаёт телефон и с нарочито серьёзным видом, будто зачитывает важный доклад, начинает цитировать: — «Место известно как оазис спокойного и размеренного пляжного досуга. Отдыхающих ждут отели «всё включено» и уютные гостевые дома на побережье Карибского моря, рестораны со столиками прямо на песке или на пирсе, пляжи, идеально подходящие для семейного купания и кайтсёрфинга».

Я смотрю на него, и внутри бушует настоящий шторм. Мне хочется одновременно отхлестать его этим роскошным букетом по щекам за такую самоуверенность, расплакаться от облегчения и просто упасть в его объятия.

Я так долго мечтала о море. Я грезила о том, чтобы оказаться там именно с ним. Но сейчас мои мечты будто утратили свою обжигающую остроту. Они больше не полыхают стеной огня, а греют тихим, уютным костерком. Наверное, не зря говорят: самые заветные желания сбываются именно тогда, когда ты перестаёшь ими бредить.

— Давай я завезу тебя к тебе домой, ты спокойно соберешь вещички и отдашь мне загранник, я как раз всё дооформлю.

Я честно пытаюсь вызвать в себе хоть каплю привычного сопротивления, но с удивлением понимаю — я не хочу бороться. Я позволяю ему везти меня, слушаю его голос, отвечаю на какие-то вопросы, а сама прислушиваюсь к новому чувству — густой, обволакивающей теплоте, разливающейся в душе. Неужели теперь так будет всегда? И как я буду чувствовать себя, если эта безмятежность станет моей новой реальностью?

— Я тебя очень люблю, Ида, — говорит он мне на прощание.

Рос ослепительно улыбается — той самой живой, заразительной улыбкой, которая всегда выбивала у меня почву из-под ног. Он садится в свой «Лэнд Крузер», сияющий свежей краской на отремонтированном капоте, и скрывается в предновогодней суете города, оставляя меня наедине с ароматом пионов и предвкушением новой жизни.

Спустя пять лет.

Оказывается, быть подкаблучником — это так здорово!

Оказывается, быть подкаблучником — это так здорово! Я стою на террасе нашего небольшого, но удивительно красивого загородного дома и наблюдаю, как утреннее солнце играет в волосах Иды. Она сидит в шезлонге, а вокруг нее суетятся наши дети — четырёхлетний Максим и полуторогодовалая Лиза. Пять лет назад я и мечтать не мог, что моя жизнь превратится в эту идиллическую картину. Что она скажет мне «да» и позволит надеть ей кольцо на палец.

Каждый мой вдох пропитан благодарностью. Я смотрю на свою жену и до сих пор чувствую легкий трепет в груди, как в день нашего первого свидания. Мы только недавно закончили обустройство нашей новой просторной квартиры в центре, но именно здесь, среди зелени и тишины, я чувствую абсолютную полноту бытия. Ида смеется над какой-то шуткой сына, и этот звук для меня — лучшая музыка на свете.

Я буквально сдуваю с нее пылинки. Если она хочет кофе — я уже на кухне. Если ей нужно отдохнуть — я забираю детей и увожу их играть в сад. Это не обязанность, это моя потребность. Я бесконечно ценю тот второй шанс, который она мне дала, сумев перешагнуть через прошлое и простить меня. Моя любовь к ней граничит с обожанием, и я не стесняюсь этого.

Сын подбегает ко мне и тянет за руку, призывая включиться в игру, а Ида поднимает на меня взгляд, полный нежности и спокойствия. В этом взгляде я нахожу свое искупление и свою силу. Я готов горы свернуть ради этой женщины и наших малышей. Быть тем, кто живет ради счастья своей семьи — это и есть настоящая свобода, которую я, после стольких испытаний на прочность, наконец-то обрел.

Я осознаю, что самое важное — это умение смотреть вперед, не позволяя теням прошлого омрачать сияние настоящего. Мы научились оставлять старые обиды за порогом, выбирая каждый новый день проживать с чистого листа. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на бесконечные сожаления, и слишком прекрасна, чтобы не замечать, как расцветает все вокруг, когда рядом находится твой человек.