– Миш, чёрт, я надеялась, ты хоть пару раундов продержишься! – голос Катерины внедряется в сознание, будто иглой в башке поковыряли. Миха не сразу соображает, где находится – свет здесь приглушён, а звуки доносятся, как сквозь войлок. Он точно уже не на ринге. А всё ведь так неплохо начиналось… – Что случилось?

Ему бы кто ответил! За всю свою карьеру в ММА он никогда не проигрывал нокаутом. По очкам да, по решению судьи, но нокаутом… За то его «Скалой» и прозвали. Нокауты, конечно же, были, но давно, он ещё в боксе был малолеткой. До того, как он свалился с переломом лицевой кости, у него была трехлетняя беспроигрышная серия. А потом шли месяцы восстановления, бои ни то, ни сё, победы, проигрыши, травмы… Но чтобы вот так вот, двух минут не продержавшись. Майка штормит, страшно хочется пить и блевать, в башке звенит, но это ничто по сравнению с жутким чувством стыда. «Скала», мать твою… «Скала», которая нихрена не выстояла. А всё из-за чего?

– Рожу знакомую увидел, – отвечает он, сплёвывая кровь прямо на пол.

– И что? Надо было клювом щёлкать?!

– Глянь в списках. Наталья Малаева. – Ему до одури надо убедиться, что там была она или что его заглючило. Сейчас это становится задачей номер один, потому что это хоть как-то отвлекает от бесконечного прокручивания в башке своего позора.

– Сам гляди. Мне делать больше нечего, по-твоему?

Катька швыряет ему списки и выглядывает за дверь, контролирует происходящее. В её руках шипит рация, она что-то кому-то говорит, кто-то что-то говорит ей, но Миха не слушает, он перелистывает замасленную множеством пальцев бумагу, игнорируя усиливающуюся от зрительного напряжения головную боль. Аж две Натальи: Шимина и Антонова. Малаевой среди них нет, значит, показалось.

– … сумеет ли он достойно проложить семейное дело? Встречайте, «Скала»-младший. – Доносится сквозь приоткрытую дверь, и Миха вскакивает на ноги.

– Там мой сын.

От резкой смены положения у него темнеет в глазах и кружится голова. Мишка, опираясь рукой о стену, блюёт прямо на пол. Ему срать, где он, что он, как он, ему позарез нужно к «клетке», даже если он будет ползти туда на брюхе. Вытерев губы ладонью, он упрямо, держась за мебель, движется к яркой полосе света, сочащейся в комнатушку из зала.

– Сиди, у тебя сотрясение.

– Там мой сын.

Отодвинув Катерину и игнорируя характерную для сотряса светобоязнь, Мишка вываливается в зал, чтобы увидеть своего сына там, где он когда-то мечтал его увидеть. Теперь же он мечтает вывести его оттуда за руку. Вывести, как завёл однажды его шестилетнего – маленького, восторженного, пугливого.

Звучит гонг. В такт ему сердце Кострова пропускает удар.

Миха без отрыва смотрит, как Ярослав переступает босыми ногами по бледно-красным кровавым разводам, оставшимся после предыдущих участников. Его соперник – второй из двух друзей-вдвшников – идёт по его следам, наседает, выдавливает его к сетке. Этот сраный вояка выше и крупнее Ярослава, его только скоростью брать, но со скоростью у Ярика уже не так хорошо, как двенадцать лет назад. Ему не стоит пропускать от него удары – любой из них может закончиться плачевно. Вояка пробует бить, сын уклоняется, кулак проходит вскользь, но Миха будто бы ощущает на себе отдачу – ноют локти и в голове усиливается звон. Ещё два синхронных шага, и спецназовец обрушивает на него град ударов, от которых Ярослав уходит перебежками. Он присматривается, приценивается, не спешит атаковать, даже здесь подходя к делу ответственно, пока не находит лазейку в обороне. Ярик пробивает в челюсть. Чувака это тормозит, но ненадолго – у него железная башка, такого только валить и ломать, но для этого надо быть равным по весу, а Ярик легче фунтов на тридцать. Когда они сходятся в клинче, Мишка невольно закрывает глаза. У Ярослава нет шансов выстоять.

Под лопатками жжётся стыд, а ярость, чувство вины и ненависть к самому себе сжирают прямо с кишками. Миха сквозь ватный шум в ушах слышит вопли возбуждённой толпы, чувствуя себя при этом поганым трусом, которому стыдно и страшно посмотреть в глаза правде. В глаза собственным ошибкам.

– Господи, сын, лучше сдайся. Лучше ты сдайся, – шепчет он, запуская руку себе в волосы и с силой натягивая на себе скальп, чтобы сделать больно. Чтобы заставить себя открыть глаза. И признать, какой он, Михаил «Скала» Костров, на самом деле говнюк. Судьба подарила ему шанс стать отцом, нормальным отцом, а он его бездарно просрал. И кто виноват? Родители? Общество? Может, Наташка Малаева?! Миха привык винить всех, кроме себя, но виноват лишь он сам, потому что только он делает в своей жизни выбор и только он несёт за него ответственность. Это бремя взрослых людей. Миха взрослым так и не стал, и это упущение заставило его отдать собственного сына на растерзание Катерина суке и «Кровавой жатве».

Бойцы зарубились не на шутку – когда Миха концентрирует плавающий взгляд на «клетке», судья разводит противников по сторонам, и сразу же даёт знак сойтись снова. Бойцы бросаются друг на друга, как бешеные – рожа вояки уже в крови, у Ярослава кровоточит ухо и губа, вздулась скула. Миха не узнаёт сына, он не понимает, откуда в нём столько злости – будто всё то, что он копил в себе годами, вдруг находит выход здесь, на ринге. Ярика переполняет азарт, Мишка видит это в его всё ещё цепком, несмотря на наверняка одолевающую с непривычки боль, взгляде. Он этот азарт подхватывает, бросаясь к сетке и выкрикивая:

– Давай, сын! Вали его нахрен! Давай!

Оба дважды едва не попадают в нокдаун, коснувшись покрытия коленями, уставший вдвшник пропускает от Ярика подсечку. Ярослав перекидывает противника через спину, падает сам, зажимает тому руку и ногу в болевом. Миха не может поверить своим глазам. Прошло всего четыре минуты с начала боя. Четыре минуты от полной уверенности, что сын не выстоит, до невозможности поверить в реальность происходящего – вояка стучит по полу, признавая поражение.

– Это мой сын! Вы видали, а?! Это мой сын!

Миху настолько переполняет изумление и гордость за сына, что собственный, бездарно проигранный бой выветривается из головы. Цепляясь за сетку, он тычется по кругу, напрочь забыв, где вход. Ему так хочется скорее забраться в «клетку» и обнять его, что он не замечает, как в руках друга проигравшего появляется нож – отталкивая Миху плечом, он залетает в «клетку» раньше.

– Эй, бычара, ты охуел? – кричит ему в спину Костров, пытаясь поймать себя в вертикальном положении.

Сквозь суету, царящую в «клетке», Миха видит, как рука с ножом совершает замах. Вопли из зрительного зала оглушают, люди вскакивают со своих мест: кто-то в ужасе, кто-то с нездоровым восторгом льнёт к клетке. Сквозь мельтешение чужих спин Миха видит, как Ярослав оседает на пол с кровоточащей раной в боку.