– Простите? – Эвану кажется, что он ослышался.

– Я Наталья Малаева. Твоя мать.

Малаева Наталья Викторовна. О, да. Он прекрасно знает это имя. Он помнит, как отец орал, увидев это имя в его свидетельстве о рождении. Документ Михаил закинул на дальнюю полку, и Ярик больше не видел его ни разу. Но имя запомнил навсегда. Он запомнил навсегда, как отец рявкнул на него, стоило лишь раз упомянуть это имя вслух, какие дикие у него были глаза. «У тебя нет матери!» – въелось в подкорку и воспринималось как аксиома, не требующая доказательств. Ярик делает шаг назад, стремясь спасти свой стремительно разрушающийся мир.

– У меня нет матери, – вторит он словам отца. Отвернувшись, он начинает судорожно копаться в замке, надеясь свалить раньше, чем она успеет перебежать дорогу вслед за ним.

– Я знаю, что совершила ошибку, я расплатилась за неё сполна, поверь…

– Меня это не касается.

– Ярослав, – она возникает из-за его плеча и хватает его за рукав.

От её прикосновения словно дёргает током. Она касается его, значит, она живая. Не призрак, не плод его воображения, не детская фантазия. Ярик резко разворачивается, сбрасывает с себя её руку, смотрит ей в лицо. Это от неё он взял голубые глаза против отцовских каре-зелёных, это от неё у него по-бабски пухлая нижняя губа – охренеть какая неудобная штука для тех, кто часто получал по лицу на тренировках. Они с ней слишком похожи, чтобы сомневаться хоть минуту.

– Отец наверняка говорил обо мне и я прекрасно представляю, что он говорил, но прошу, позволь мне рассказать всё, как было, с моей стороны.

– И ты решилась на это спустя двадцать восемь лет? Никак не раньше?! – Она издевается. Точно издевается. Ярослав не хочет слышать больше ни слова, он распахивает дверь и зашвыривает на сиденье сумку с вещами. – Мне это уже не интересно.

Своё он уже отдумал, отстрадал и отплакал ещё лет в восемь. Тогда его ещё мучили вопросы «почему» и «за что», но отец на них не отвечал, лишь требовал закрыть на эту тему рот. А потом Ярик вырос, и острая нужда в родительском тепле отпала сама собой. Мать ему больше не нужна. Он был не нужен ей. Разговоры не нужны никому.

– У меня рак. Мне осталось год или два максимум. Прошу тебя, Ярослав. Дай мне шанс объяснить.

Ярик прикладывается лбом к двери. Слишком много эмоций. Слишком много эмоций, в которых чертовски сложно разобраться. Наверное, всё проклятая профессиональная деформация – как только кто-то говорит о проблемах со здоровьем, внутри сразу же включается спасатель. Даже если человек не заслуживает ни спасения, ни шанса. Ведь не заслуживает? Отец ведь ничего ему не рассказал, она не права. И это желание узнать: почему, забитое на самое дно души, вдруг вырывается наружу.

– Точный диагноз?

– Лимфома Ходжкина.

– Это не приговор, – Ярик вспоминает всё, что знает о раке лимфоузлов. В девяноста процентов случаев при своевременном обнаружении эта вещь излечивается. – Найди другого врача.

– Я поздно обратилась в больницу. Самая длительная ремиссия длилась два года. Потом всё заново. У меня четвёртая стадия.

– Область поражения?

– Печень.

Ярослав вздыхает, задирает голову к небу, смотрит, как медленно ползут на запад ртутно-серые тучи, волоча с собой холодный осенний дождь. Хочется, чтобы это небо свалилось ему на голову.

– Я не прошу сочувствия. Я просто не могу спокойно умереть, зная, что ты меня ненавидишь.

Она действительно умирает. Странно, но Ярослав больше не чувствует ни зла, ни ненависти, только пустоту, огромную как чёрная дыра.

– Садитесь, – бросает он, не глядя на неё. Открыв дверцу, он садится за руль и ждёт, когда она заберётся на заднее сиденье. Ярик надеется, что за весь путь до ближайшей кофейни она не произнесёт ни слова.