Кофе обжигал нёбо, пока Кир рассказывал ей о трудностях рабочих будней в той степени, в какой позволял ему договор о неразглашении информации, подписанный ещё в лохматом сорок третьем. Разумовский почти профессионально давил на жалость, но Даша была непривычно молчалива.

Она разглядывала улицу сквозь панорамное остекление, а он смотрел на неё. Почти не накрашенная – ресницы лишь чуть тронуты тушью, с растрёпанным узелком волос на макушке, Даша казалась моложе, чем написано в паспорте. В растянутом свитере и узких джинсах, облегающих худые бёдра и широкий просвет между ними, она выглядела нежной и беззащитной до вполне ощутимой боли меж лопаток, а её отчуждение, опасение снова быть обманутой вбивало иголки под ногти и прихватывало под диафрагмой нетерпеливой дрожью.

Нынешний Разумовский давно наплевал на сентименты, на прелюдии и нормы, бесстыдно заливая про то, как два месяца торчал в жопе мира без возможности сделать ни единого звонка тупо из-за отсутствия сотовых вышек. Он отчаянно жаждал хоть немного тепла и понимания, которого тёлка за десять тысяч рублей ему не предоставит даже в качестве допуслуги. А почему выбор пал именно на эту Дашу, одну из десятков тысяч «Даш», и «Маш», и «Саш», рассыпанных по городу, он не знал.

– Я не знаю, что тебе ответить. Это всё… грустно, – она ворошила по дну чашки остатки молочной пенки, прокручивая в голове застопоренной киноплёнкой их последнюю встречу, когда она ехала домой, до сладкой судороги сжимая бёдра на заднем сиденье. Это было по-шлюшьи, непристойно, неправильно, но, чёрт возьми, так захватывающе, что даже сейчас воспоминания накатывали тёплой волной по всему телу, заставляя соски топорщиться под майкой. – Отец говорил, что сейчас на Востоке творится. Он новости всё время в телеге читает.

Восток, Африка, да какая разница?

Она решилась поднять взгляд, заворожённая яркой синевой его глаз, полных вины и неподдельного интереса к её персоне. То, что капитан Разумовский, смелый воин и опасный враг, так настойчиво добивался сейчас именно её, льстило и одновременно заставляло размышлять, что же в ней такого необыкновенного. Вшитый в подкорку инстинкт самосохранения верещал тонким голоском, чтобы она фильтровала всё сказанное им и почаще стряхивала с ушей лапшу, но организм предательски бунтовал, не позволяя оторвать задницу от стула и топать домой, заниматься конспектами.

– Даша, если б я мог рассказать тебе всё… – каждый день быть один на один с самим собой, выпотрошенным и вывернутым наизнанку, осточертело до блевоты.

Оставалось плыть по течению, разбивая голову об айсберги и царапая рожу об каменистое днище, и искать спасения в кратких эмоциональных всплесках на стороне, будь то очередная драка, или задание, или Даша…

– Ну, так расскажи. В чем проблема? – она пожала плечами, мол, ну а что особенного, будто вот так запросто можно сбросить груз с плеч, просто языком почесав. Если б это было так, то бездарные психоаналитики «Сокола» не зря бы получали своё космическое жалование.

– Я не имею права. Ты ведь теперь всё знаешь.

Разумовский только мог сказать, что военный. Про то, что он на самом деле наёмник, лучше помалкивать. Во многих странах наемничество не считается законным, трубить об этом на всю округу не полагалось. Только из «Вагнера» в своё время сделали попсовый проект и загнали под ноготь минобороны. Нам же, мелким и борзым, лучше не отсвечивать, а то тоже руки начнут выкручивать.

– Я скучал по тебе, – Кир коснулся её мягкой, прохладной ладони, ощущая, как она трепещет и снова сомневается, как прячет взгляд, и как розовеют её щеки с детскими ямочками. Даша была хорошей девочкой, похожей на того самого Кирюшку Разумовского, мальчишку, которого ещё не пообломало судьбой, благородного и чистого помыслами. Тому Кирюшке такие девочки нравились. С одной такой хотелось провести жизнь и остаться навсегда запечатлённым на пожелтевших семейных фотографиях. Жизнь вывернула всё на сто восемьдесят градусов, а сопляк Разумовский подрос и безнадёжно испортился, однако вкусы его остались прежними, и одному дьяволу известно, как теперь всё это совместить. – Ты веришь в любовь с первого взгляда?

В каких сопливых мелодрамах он подсмотрел эту банальщину, Разумовский не помнил, но подействовала она отменно, Даша вспыхнула и спрятала предательски заблестевший взгляд на дне чашки. Чудесная, доверчивая девочка, а упрямству Разумовского противостоять было невозможно ни раньше, когда он изо всех сил рвался в армию, чтобы уехать подальше от того звездеца, в котором он жил, от безвольной мамаши, от психа-отчима, ни сейчас, когда желанная цель так близко. Это качество лишь то немногое, что осталось в нём без изменений.

Даша позволила ему целовать свои руки, обнимать, награждала его трепетными взглядами из-под опущенных ресниц и лёгкой улыбкой, которая обещала многое. Почти на час, огромный, бесконечный час он старался быть таким, как хотела она, держать её за руку, и слушать её девчачьи глупости, и порывы ветра, путающиеся в её волосах и кронах деревьев вдоль парковых аллей. А она в рот ему заглядывала, восхищённая, наивная дурочка, хотя он до скотской боли в грудине понимал, что ничем не заслужил такого отношения. Разумовский не смел резко менять курс и выбранную тактику, но прислонить её к шершавому стволу ближайшего клёна, развернуть спиной и спустить ей джинсы хотелось до потемнения в глазах.

Она – лишь горькая припарка, она не лечила и не спасала, а лишь ворошила ту гниль, что бурлила у него в душе. Он не станет прежним, и обманывать себя без толку. Её раздражающую правильность, колчерукое кокетство и неопытность хотелось содрать и растоптать к чертям, вытрахать из неё всё напускное, все эти обидки и долбаный бабский этикет, потому что мир устроен гораздо проще, а ломать и портить куда легче и приятнее.

Этим вечером Даша оказалась сговорчивее – не то повлиял его геройский статус, не то действительно простила и прониклась, Кир решил не думать об этом, по крайней мере, не сейчас. В квартире пусто, Лизка где-то загуляла, и Даша пригласила его зайти. Разумовский до последнего держался, сжимая руки до белых костяшек, пока за его спиной не захлопнулась дверь, превращая маленькую бесхитростную квартирку двух молодых студенток в капкан.

– Кир, отпусти меня в душ… хотя бы, – её умоляющий шёпот, дыхание на срыве выключало самоконтроль на ноль, а её тонкое тело под пылающими ладонями хотелось вбивать в стенку, пока перед глазами у неё не потемнеет.

– Потом, позже, – до первой горизонтальной поверхности, а там гори всё в аду.

«Даша, Даша, Даша» через каждый вдох, чтобы она не одумалась и не начала сопротивляться снова, выискивая тысячу причин откладывать неизбежное, чтобы подготовиться, привести себя в порядок, произвести тучу ненужных манипуляций, когда он хотел её прямо сейчас, сию минуту.

У неё губы мягкие, податливые, и сама она покладистая, отзывчивая на любые прикосновения, просто мечта, а не девушка. Джинсы слишком узкие, ему не справиться, только рвать их в клочья, раня грубой тканью нежную кожу. Даша снимает их сама, аккуратно усевшись на краешек постели, пока Разумовский избавлялся от рубашки, рассыпая по полу выдранные с мясом пуговицы. Кир не видел её без одежды, в тот раз густое болото ночи скрыло всё, что сегодня неограниченно доступно, а её напряжение и стеснение первых минут Разумовский своим напором раздавил, скомкал и подмял под себя.

Её тело хрупкое, чувствительное. Даша протестовала, и красивое личико морщилось от боли, когда он слишком сильно сжимал её мягкую грудь, когда слишком больно кусал плечи, шею и маленькие, твёрдые полукружия сосков. Выгибалась дугой под его горячим языком, пока он прокладывал себе путь от плоского живота до аккуратно выбритого лобка и насквозь промокших трусиков.

Её глаза туманило желание, болезненно нарастающее от каждого его прикосновения. Невнятный опыт не в счёт, Разумовский следовал инстинктам и скудным познаниям женской физиологии, пробуя на вкус её возбуждение, а Даша сходила с ума под его пальцами и губами, теряя связь с реальностью. Терпкое удовольствие от мимолётного обладания не шло ни в какое сравнение с постепенным, нарастающим наслаждением от прелюдий, а видеть и ощущать, как ей хорошо под ним, и что он делает всё верно, раскидывало кипяток по венам, по каждой клеточке тела.

Кирилл решил искупить свой промах по полной. Даша шумно вдыхала сквозь сжатые зубы, раскрывалась, подставлялась, до боли сжимала волосы на его затылке, чтобы в следующую секунду распрямиться стальной пружиной оргазма, закусывая свою ладонь, заталкивая обратно слишком громкие для многоквартирного дома крики.

Он вошел в нее резко, когда последние мышечные спазмы внизу живота ещё не утихли, вызывая новую волну, слишком невыносимо, пыточно яркую, что Даша неосознанно отстранялась, тщетно выворачивалась из плотного кольца его рук. Её сдавленные стоны в такт толчкам подначивали двигаться ещё быстрее и глубже, поднимать её ноги выше, почти себе до плеч, становиться на коленки перед её распластанным по постели телом, чтобы кончить ей на живот и на грудь, достигая развязно подставленной шеи. Острое удовольствие стискивать ещё твёрдый член в кулаке, выжимая последние капли и смотреть, как она касается пальцами густых, терпких следов семени, размазывает их по телу, будто снова заигрывает с ним, пока они не застывают саднящей коркой на коже.

– Теперь точно пора в душ, – она в ответ молчала, лишь улыбалась и, как кошка, тянулась, чтобы размять мышцы и показать одуряющую красоту своего тела, томную, ленивую после соития. Разумовский поднял её с постели и рывком закинул себе на спину, а она такая лёгкая, что с нею на плечах можно сделать десяток подходов со штангой.

– Я боюсь высоты! – воскликнула она, выплёвывая из лёгких последний воздух, и Разумовский шутки ради едва не уронил её по дороге, подхватив над полом в самый последний момент. Даша отчаянно сопротивлялась, смеялась и чем-то там грозилась, пока он ставил её на дно ванной и закрывал за собой пластиковую перегородку, сужая пространство до минимума, вталкивая её в холодную кладь плитки, чтобы начать всё заново.

Разумовский на ощупь вывернул краны. Пространство заполнилось шумом воды, заволоклось паром, пока Кир заставлял её прогибаться в спине, наклоняться ниже, грубо подстраивая под себя, сжимая упругие ягодицы до бордовых отметин. Он имел её быстро, резко, ничуть больше не заботясь о её удовлетворении – своё она уже получила с лихвой, а Разумовский с каждой секундой всё острее понимал, что останавливаться не хочет. Узкая спина, изящный прогиб поясницы, хрупкие рёбра, поломать которые можно одним неосторожным сжатием ладони – проще, чем крылья бабочке оторвать. Она давала самозабвенно, компенсируя с лихвой свою неумелость, маленькая, сладкая девочка с задатками первосортной шлюхи, осталось только направить её способности в нужное русло.

Ощущение власти над ней, многократного превосходства в силе открывало безграничный простор для самых смелых фантазий, экспериментов с формами и способами обладания желанной женщиной.

На палец, проникающий в тугое кольцо мышц, Даша отозвалась мгновенным напряжением всего тела, но сопротивляться не посмела. Как чертовски заводила эта её податливость, беспрекословность, а лёгкое недовольство так вообще срывало тормоза. Хотелось иметь ее везде, куда можно и нельзя, а всё, что нельзя хотелось проделать с удвоенным рвением.

– Я не хочу. – Наверное, он слишком расслабился, потерял концентрацию, потому что Даша непостижимым образом вывернулась из крепкого захвата, оказалась с ним лицом к лицу. Прищуренный, строгий взгляд заволочен туманной дымкой – желания близости у неё, казалось, ничуть не убавилось. Она сама потянулась за поцелуем, встав на носочки, смело притянула его к себе за шею, требуя нежности взамен грубого сношения. Разумовский ответил ей, кусая её припухшую нижнюю губу до удивленных вскриков боли, до железного привкуса крови во рту, врываясь в её рот, сталкиваясь зубами, поднял её, усадил на себя, рискуя знатно навернуться на скользком дне душевой.

– Я люблю тебя, люблю, люблю! – в порыве выкрикнула Даша, содрогаясь от мышечного спазма, предвестника очередного оргазма.

Волна холода прошила позвоночник, отзываясь колючим нытьём костей от темени до поясницы, Разумовский едва не отцепил руки, позволив ей ссыпаться сломанной куклой на пол. Её тело ещё содрогалось, и дыхание срывалось на тихий скулёж, когда Кир сжал в кулаке её волосы, задрал ей голову и заставил смотреть себе в глаза.

– Враньё, – тон слишком ледяной, слишком спокойный для его положения, когда он всё ещё был внутри её влажного, горячего организма.

Она ни черта о нём не знает. Все, что может быть в этой маленькой, милой головке о любви, сильно ограничено. Это её люблю отчего-то выкинуло его из реальности в горькую, почти неостановимую паничку на грани со злобой и яростью.

Так рано «люблю» не говорят. Да и за что его любить? Он ничего не сделал хорошего.

Если только за жалование хорошее. Да, с такой оплатой жить можно безбедно. Пока жив, конечно.

О том, чего ему всё это стоило, и в каком болоте дерьма он увяз по самое горло и продолжает вязнуть, это создание не имело ни малейшего понятия. Её немое восхищение вызывало отторжение – нынешний Разумовский не считал себя достойным его, а её доверчивая наивность манила разбить её об острые угли реальной жизни.

Она замолчала, а удивление и растерянность на дне её глаз сбились глубоким, болезненным толчком, потом другим и третьим, после которых Разумовского накрыло, и в голову ударило до потемнения в глазах. Острый, бесконечно долгий оргазм заставлял сбиваться дыхание и упирать ладони в мокрую плитку, опустошаться прямо в неё, наплевав на предосторожности.

– Чёрт! – Даша злобно посмотрела на него. После первого их раза, тогда, на улице ей пришлось заехать в аптеку, и от выпитой капсулы ей неделю было мучительно плохо – побочных эффектов в ней было больше, чем положительных результатов. Делать это ещё раз она совершенно не хотела.

– Что такое? Ты же любишь меня, значит должна хотеть от меня детей! – с каждой секундой высокий градус атмосферы в крохотном закутке ванной падал, стремясь к абсолютному нулю, и Даша отчаянно искала в этом вмиг похолодевшем взгляде отголоски благородного, обходительного защитника, которого ей так отчаянно хотелось в нём видеть. – Или я чего-то не понимаю в этой жизни?

– Да ты не в себе, похоже?! – если столь резкие перемены её и пугали, то она храбро не подавала вида, всё ещё надеясь, что это какая-то дурная шутка. Голос Разумовского отравлял слух ядом, пропитавшим каждое слово, а руки болезненно сжимались на талии, оттягивая кожу, словно хлопковую ткань простыни, и она вот-вот треснет по швам.

– Или тебе просто льстит моё звание? И моя зарплата? – кулак прилетел в плитку возле её головы, оставив на ней сколы и полосы, Разумовский вымелся из душевой кабины, едва не снеся хлипкую пластиковую перегородку, и даже дверь за собой не закрыл. Даша лишь закусывала губу, вывернув смеситель до температуры арктического льда, чтобы собрать себя в кучу.