Всё начинается с того, что пятого числа Антону привозят смокинг от «Бриони». Это его первый костюм от этой люксовой марки. На ценнике красноречиво и издевательски страшными чёрными буквами зияет цифра семьсот семьдесят тысяч.

У меня глаза чуть не вытекли, когда я получила пакет от курьера.

— Это для симпозиума банкиров, — с широкой улыбкой произносит Антон и забирает пакет у меня из рук.

Уже тогда я начинала понимать, что он врёт. Но я всё ещё не хотела снимать пасту карбонара со ушей. Или не видела в этом смысла. Пока.

Я превратилась в стороннего наблюдателя, стараясь отключиться эмоционально. Привычка верить в лучшее истиралась, сменяясь девизом «Надейся на лучшее, но готовься к худшему». Я до последнего хотела верить клятвенным обещаниям мужа, хотела верить в его любовь и в то, что важна ему. Хотела надеяться, что мои слова и чувства для него не пустой звук.

Антон взлетает на свой личный Олимп, оставляя меня далеко у подножия. Я не стремлюсь за ним — знаю, чувствую кожей, что обожгу крылья, как Икар, и камнем рухну вниз. Если он так жаждет падения, разве в моих силах его удержать?

Он надевает свой Бриони и швейцарские часы — подарок отца за полмиллиона. От него до тошноты разит ароматом "Имаджинариумом" от "Луи Виттон". Этот парфюм, купленный со скидкой за девяносто пять тысяч, я ненавижу каждой клеткой тела; у меня на него физическая аллергия. Когда он целует меня на прощание и садится в такси, внутри окончательно кристаллизуется правда: он меня обманул.

Как только машина скрывается за поворотом, я медленно, с достоинством обреченной Анны Болейн, идущей на эшафот, направляюсь в гардеробную. Достаю из корзины для химчистки его новогодний костюм и запускаю руку в карман. Пальцы нащупывают карточку с дорогим шелковым тиснением. Я лихорадочно ищу вторую, но ее нет.

Антон уехал не на симпозиум. Его цель — Гадкий Сочельник.

Я должна увидеть это своими глазами. Чтобы окончательно поставить точку. Чтобы больше не поддаваться на пустые клятвы и не позволять пускать себе пыль в глаза. Мне нужно убедиться, что того человека, за которого я выходила замуж, больше не существует.

Длинное летящее платье из черного шелка, злосчастная рысья шуба и тонкие шпильки. В кулаке — ключи от «Мерседеса». Я двигалась по идеально вычищенным дорожкам элитного поселка, словно хищница в засаде, стараясь не нарушать звенящую тишину этого места. Коммунальные службы здесь не знали каникул, в отличие от здравого смысла. Я не знала точного адреса, но интуиция безошибочно вела меня туда, где за высокими заборами пульсировало чужое, ужасающее веселье.

На входе встречает охрана, берет карточку, просвечивает меня до трусов, оповещает, что все электронные устройства, телефоны, ноуты, камеры, наушники и прочее проносить категорически запрещено, изымают у меня телефон и брелок от машины. Выдают простую чёрную карнавальную маску

Охранник со второго поста, не спрашивая разрешения, подставил локоть и повел меня под своды уличной арки. Она была сплетена из черных роз, плетями висящих на кованых решётках. Цветы подсвечивались изнутри багровыми фонариками. Казалось, розы истекают свежей кровью.

У входа в дом третий кордон у меня ещё раз проверяет карточку, выдаёт мне бархатный мешочек и вручает бокал с прозрачной жидкостью. Я взяла всё, но пить не стала. Оставила неизвестный мне напиток на ближайшую горизонтальную поверхность, раскрыла мешочек. Внутри мешочка– золотой контейнер, в контейнере — капсулы. Будто Кощеева смерть в миниатюре. И ещё что-то шуршащее — оказалось, презервативы.

И у меня всё рушится внутри.

Только теперь я осознала, что вокруг — люди. Десятки теней в масках. Мужчины в дорогих костюмах и женщины, чей дресс-код варьировался от вечерних платьев до кружевного белья с чулками.

Но настоящий ужас внушают официанты. Они абсолютно голые. Мужчины и женщины, лишенные даже намека на стыд, снуют между гостями. Я невольно фиксирую взглядом мужские тела — их достоинства в разной степени готовности, от агрессивно выставленных вперед «орудий» до скучающе покачивающихся в такт шагам — видимо, на настроению. Воздух кажется густым, как мазут. Я проваливаюсь в него, застреваю, каждое движение дается с трудом, будто я иду по колено в липкой смоле.

Маски здесь были лишь формальностью, они ничего не скрывали. В одной из фигур я с содроганием узнала ту самую женщину-нотариуса, о которой твердила Ирина. На её дряблом, расплывшемся теле колыхался прозрачный пеньюар, обнажая всё то, что должно было остаться скрытым. Недалеко от неё танцует её супруг, всегда тихий и задавленный этой властной женщиной, теперь он отрывается на танцполе в компании двух совершенно голых девушек. Я спешно отвела глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Это был не праздник. Это был спуск в ад.

Включается слух. Ритмичная музыка бьет басами прямо в грудину, выбивая естественный сердечный ритм. Дым-машина выплевывает облака химозной взвеси, а лучи прожекторов чиркают по глазам, словно острые лезвия. Этот хаос света и звука гонит меня вперед, в самую гущу тел, копошащихся, словно черви в клубке. Прямо по курсу диване, на нём — два здоровенных кавказца, а между ними — женщина с острой восточной красотой. Дилара. С мужем и его "почти братом". С которым у них "всё общее". На ней нет платья, только хитросплетение кожаных ремней, впивающихся в голую плоть. Её руки… я не вижу её рук. Они потеряны где-то в паховой тьме у этих двух мужчин.

Людей много. Непозволительно много для такой вечеринки. Каждая пара глаз, пара рук и ног смешивается с вязким, терпким мазутом, который чёрной копотью покрывает моё тело и душу. И этот запах. Запах приторно-телесный, будто от ношеных трусов, застревает в носу и вызывает желание проблеваться в ближайший угол. Наверное, тут что-то распрыскивают, может, феромоны. Или это запах «Луи Виттона». Тяжёлая восточная амбра, которая вызывает у меня мигрень и тошноту тянет меня в другой зал.

Там, в центре, возвышается деревянный столб. К нему привязана обнаженная девушка. Вокруг — хворост, щепки и зажженные свечи, насмешка над любой техникой безопасности. На стене кроваво-красным выведено: «Сожжение ведьмы» в окружении каких-то рун и пятиконечных звёзд. На мраморных плитах разложены инструменты для пыток, и по их виду ясно: их использовали. Кожа девушки сочится кровью, но её лицо застыло в маске блаженного экстаза, а огромные черные глаза смотрят в никуда.

Я иду на запах амбры по лабиринтам дома. В одной из комнат запах становится отчётливее, у меня чешется в носу и ком желчи тихонько подкатывает по пищеводу прямо к горлу. Напротив входа длинное широкое ложе. На нём двое. Я вижу лишь разведённые мужские колени со спущенными вниз брюками, а над коленями — женщина, в белом парике и коротком шёлковом платье цвета игристого. Она сидит сверху, и я отчётливо вижу ритмичное, тягучее медленное движение. Вверх и вниз. Поршень-гайка, гайка-поршень. Как у папы на заводе. Я была там как-то. Только владелец поршня — мой муж. А гайки — Ирина в парике Мэрилин Монро.

Я смотрю туда и вижу, отчётливо вижу, нет на поршне никакой защиты. Вспоминаю про справки. Никаких справок у меня на входе не попросили. Значит, они тут по обоюдному желанию, на свой риск, без лишних барьеров. Антон не любит презервативы, потому что они «притупляют ощущения»…

— Милая, кончай поскорее. К нашему новенькому спешит хозяйка вечера.

А это Иринин муж, он сидит на кресле в облаке сигарного дыма и лицезреет эту сцену. Ирина, издав гортанный звук, сходит с позиции. Я вижу, как в комнату вплывает высокая, сбитая блондинка с длинными волосами и бесконечными ногами в чёрных ботфортах.

Анжелика. Вот она какая, эта хозяйка вечера и супруга Умара. Она ловко перекидывает ногу через безвольно сладко кайфующего Антона и садиться на его безропотно подставленный орган. Мне на мгновение думается, что Антон не отдаёт себе отчёта в происходящем, что он под чем-то, но его руки опускаются на ягодицы наездницы и твёрдым, уверенным жестом и задают ритм её движениям.

Вверх и вниз. Гайка и поршень.

— Милая, сколько? — лениво спрашивает голос из дыма.

— Уже восемнадцать палочек, котик, — слышу по-кошачьи мурлыкающий голос Ирины.

— Молодец. Идешь на рекорд. Продолжай, — Василий смачно хлопает жену по голой ягодице.

Мир окончательно рушится. Я блюю в какую-то металлическую вазу, чувствуя, как из меня выходит всё человеческое. Сквозь муть, дым и сладкую вонь я прорываюсь в коридор, путаясь в поворотах, отчаянно ища выход из этого порочного лабиринта.

— Заплутали? — чья-то рука касается моего локтя. Я дергаюсь, словно меня прижгли каленым железом.

— Не трогайте меня! — мой голос срывается на хрип.

— Выход там, — мужчина бесстрастно указывает направление.

Я срываюсь с места и на своих высоченных шпильках бросаюсь туда, где чувствуется ток свежего воздуха. Вылетаю на парковку, прыгаю в свой Мерседес и бью по газам.

Я еду, не разбирая дороги. Поселок, который раньше казался мне оазисом благополучия, теперь выглядит как декорация к фильму ужасов.

Наматываю круги вокруг поселка, выезжаю на трассу, снова возвращаюсь. Заезжаю на какую-то заправку, беру кофе, который на вкус кажется жидким пеплом. Доезжаю до первого приличного кафе, беру завтрак, смотрю на редких посетителей, которые празднуют Рождество. Теперь я не могу смотреть на мир как прежде. За каждым приличным лицом, за каждым дорогим пиджаком или доброй улыбкой мне чудятся страшные желания и жажда извращенных, острых ощущений. Кругом лицемерие.

Мир превратился в маскарад монстров. Я больше не могу доверять ни единому звуку, ни единому жесту. Хочется немедленно, прямо сейчас, вернуться домой, швырнуть вещи в чемодан и исчезнуть из этого проклятого места. Только куда? На другую планету?

Уже под утро, когда небо окрашивается в грязно-серый цвет, я возвращаюсь в поселок другой дорогой, через старый подлесок. Глаза слипаются от слез и усталости, но вдруг я замечаю странное шевеление в кустах у обочины.

Резко бью по тормозам. В нескольких метрах от дороги, на талом снегу, я вижу ее. Девушка. Молодая. Полностью голая в белом снегу. Я бы и не увидела её, если б не тонкие, глубокие кровоточащие полосы, пересекающие ее грудь и бедра, а рядом с ними — страшные, вздувшиеся пузырями ожоги.

Она едва дышит, ее веки дрожат, но она не открывает глаз. Я опускаюсь на колени, не зная, с чего начать, как помочь, не сделав ей ещё больнее.

С ужасом узнаю её. Эта та самая девчонка с вечеринки, которая была привязана к столбу. Они что, реально "жгли ведьму"?!

Внезапно тишину подлеска разрезает рокот мощного мотора. Из-за поворота медленно, словно черный призрак, выплывает "Бентли" цвета самой чёрной бездны. Я уже как-то видела эту машину на въезде в посёлок.

Дверь открывается, кто-то спешно выходит с водительского места.

— Отойдите, — негромко говорит он. Его голос звучит ровно, почти буднично, и это пугает меня больше, чем сама находка.

Я подчиняюсь, отползая в сторону. Он опускается рядом с девушкой и с какой-то странной, профессиональной аккуратностью заворачивает ее в шерстяную ткань. Его пальцы не дрожат. Он делает это так, словно уже сотни раз подбирал в лесах изломанные человеческие судьбы.

Я смотрю на свои ладони — они испачканы в ее крови и дорожной грязи. В голове пульсирует только одна мысль: мир, который я знала, окончательно мертв. За фасадами элитных поселков и блеском бриллиантов скрывается не просто ложь, а первобытная тьма. И мой муж — теперь часть этой тьмы.

Мужчина поднимает девушку на руки, легко, будто она ничего не весит, укладывает её на заднее сиденье машины.

Я закрываю машину, ставлю её на сигналку и, ни секунды не мешкая, сажусь в салон «Бентли».

— В больницу? В полицию? — спрашиваю я, когда мужчина усаживается за руль, и машина гладко, мощно и стремительно стартует, словно взлетающий самолёт.

— Ко мне, — коротко бросает он, не отрывая взгляда от дороги.

— А вы кто? — мой голос дрожит, но я заставляю себя смотреть прямо на его профиль.

Я смотрю на него, пытаясь ухватиться за детали, но его внешность словно ускользает.

Он высокий, в строгом темном костюме, который сидит на нем безупречно. В нем нет грубой мощи перекачанных охранников, но в каждом движении чувствуется опасная, скрытая сила. У него нет особых запоминающихся черт — обычный профиль, обычный разлет бровей — но от него веет чем-то хищным и бездонно глубоким. Аура, исходящая от него, заставляет кожу покрываться инеем.

А его голос я уже слышала.

Заплутали? Выход там.

— Санитар леса.

Я вижу, как в уголке его губ мелькает хищная, едва заметная ухмылка. Он лезет во внутренний карман пиджака и достает оттуда черную карнавальную маску.