Мама явилась в восемь ноль-ноль и ни минутой позднее. По ней можно было часы сверять. Всё такая же строгая, подтянутая и немного сердитая, словно только что отчитала нерадивого подчиненного. В модном вязаном пальто, идеально сидящих брюках-дудочках и элегантных туфлях-слингбеках. От неё веяло дорогим парфюмом и безупречным вкусом.

По ней ни за что было не угадать работника ручного ремонтного труда, на котором она сколотила себе пятикратную прибавку к пенсии в виде процентов от вклада. Эталон независимости и выживаемости, мама дала мне прекрасную базу, научив стоять на своих ногах, но почти не дала любви и тепла, которые так нужны были в детстве. Я давно решила с ней все вопросы, приняв эту данность, и теперь мы общались как добрые знакомые, но на приличном, безопасном расстоянии.

И поэтому меня удивила тема, на которую она перескочила после привычных разговоров о работе, бизнесе, новых веяниях в ремонте и дизайне и финансах, которые обычно исчерпывали наш лимит общения. Её голос стал чуть ниже, а взгляд – пронзительнее.

– Мне тут Григорий звонил. Сказал, ты его заблокировала. Почему я ничего не знаю о том, что ты снова разводишься?

Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя внутри всё вспыхнуло яростью от одного упоминания его имени.

– Ну развожусь и развожусь. Тоже мне известие, – ответила я, нанося матери базу под гель ровным слоем.

Мы с ней не общались уже порядка месяца, каждая была погружена в свои заботы и это было в наших отношениях в порядке вещей. Даже о фундаментальных изменениях в моей жизни я не сообщала ей. А зачем?

– Ну не скажи.

– И что он тебе сказал? – спросила я, уже предчувствуя очередную порцию его инфантильных требований.

– Попросил повлиять на тебя, чтобы ты отозвала заявление на раздел имущества.

Я только бровь подняла. Так высоко, насколько мышцы лба позволили, почти до линии роста волос. Вот уж незамутнённый разум! Просто попроси, и тебе дадут. Три ха-ха. Я тебе не маменька, чтобы соску приносить по первому писку.

– А также чтобы разблокировала его и вернулась в семью.

У меня аж гель на стол капнул от шока.

– Он что вместе с маменькой крышей двинулся?

– Да чёрт их знает, – мама пожала плечами. – Повлиять на тебя это конечно он громко сказал. Разве на тебя возможно повлиять? – мама усмехнулась.

– Ну в этом мы с тобой похожи.

На меня повлиять мог только Сергей, но сейчас мысли о нём не вызывают ничего кроме острого приступа боли.

– А знаешь почему я с твоим отцом развелась?

Я непонимающе посмотрела на неё. Тема отца у нас всегда была запретной. Они развелись, когда мне и четырёх не было, я его практически не помню, как и не помню попыток его со мной связаться, когда я стала старше.

– Загулял он, а я гордая была. Когда пришел назад, не пустила. Жалею. И тебе такой жизни, как у меня была, не желаю. Подумай.

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и неожиданные. Моя мать, эта железная леди, вдруг призналась в сожалении? Это было настолько не в её духе, что я на мгновение потеряла дар речи. Но потом привычная стена отчуждения снова встала между нами.

– Ты мне желаешь жизни с тупым инфантилом и идиотом? И с его неотъемлемой часть – Олечкой Михайловной, свекровушкой? Ой, мам, лучше бы ты мне ничего не говорила.

Мама посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и я приготовилась к привычной отповеди или холодному молчанию. Но вместо этого она лишь тяжело вздохнула.

– Я не говорю, что он идеален, – произнесла она, и в её голосе снова промелькнула та непривычная мягкость. – И уж тем более не говорю, что ты должна терпеть то, что тебе не по нраву. Но жизнь длинная, и иногда стоит подумать, что важнее: сиюминутная гордость или то, что останется потом. Я вот осталась одна. И гордость меня не греет.

Её слова, сказанные так просто, без привычного назидания, пронзили меня насквозь. Моя мать, эта скала, эталон самодостаточности, вдруг призналась в одиночестве. Это было так не похоже на неё, что я на мгновение забыла о Григории, о его маменьке, обо всём.

Я увидела перед собой не железную леди, а просто женщину, которая когда-то сделала выбор и теперь несла его последствия. И это было страшно. Страшно потому, что я, кажется, шла по её стопам, только с ещё большей скоростью.

– А любовь? – вырвалось у меня.

– А с этим я тебе не подскажу, Надя. Не сталкивалась, так сказать, – она горько усмехнулась.

Остаток маникюра мы провели в молчании. В конце мама оплатила всё по прайсу, поблагодарила и ушла.

«Думай головой, а не сердцем». Этот девиз привёл нас обеих к одиночеству. Головой я думала, выходя замуж оба раза. Надо замуж. Надо рожать. Надо мужчину в доме. А кому надо? Непонятно.

На следующий день я приехала в дом к Сергею на такси. Без предупреждения. Нужно было взять вещи, документы. Сергея дома не оказалось. Моя белая машина стояла под навесом, а его «Танка» на месте не было. На обочине стояла маленькая «Гранта» с наклейками клининг-сервиса.

Может, он и с клинершей шуры-муры водит?

– Здравствуйте, а Сергей Иванович где?

– Уехал утром. У него внук заболел?

– Надолго?

– Не сказал. Там что-то серьезное. Внук в больнице вроде, – пожала плечами она и принялась снова чистить кухонные шкафы.

Меня охватило беспокойство. Я хотела ему позвонить, но не решилась, а написать не успела, потому что сын позвонил. Послезавтра у нас заседание суда по разделу имущества.