Это «не смог», сказанное почти шёпотом, но твёрдо. И честно. Потому что глаза цвета потопленной в коньяке вишни не умели лгать. Вся его отстранённость и деловая холодность была лишь защитным панцирем, потому что после того поцелуя он, как и я не знал, как теперь быть.

Я шумно вдохнула, чтобы забросать его очередными ядовитыми стрелами обвинений, но застыла. Потому что внутри вдруг стало пусто.

Я сказала ему всё, что хотела.

Я больше не чувствовала злости.

У меня в груди зияла дымящаяся дыра, будто мне туда гранату вставили и выдернули чеку.

Я отвернулась и потопала было на кухню, но Гридин схватил меня за руку.

— Нет. Сегодня ты никуда не убежишь!

В его тёмных глазах больше не было ни боли, ни ярости, только бездонная тоска и невысказанное желание. Он притянул меня к себе, и я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань моей домашней футболки.

Его свободная рука легла мне на талию, прижимая еще ближе, так что между нами не осталось ни единого зазора. Я подняла голову, посмотрела на него чистым взглядом, без толстого искажённого стекла прошлого, покрытого рябью трещин, и как будто увидела впервые. Как тогда, на той дурацкой дискотеке в военном училище.

Его губы коснулись моих – сначала нежно, будто прося разрешения, потом с нарастающей силой, требовательно. Это был поцелуй, в котором смешалось все: горечь разлуки, боль обид, нежность воспоминаний и жгучая, неутолимая жажда. Я ответила ему с такой же отчаянной страстью, вплетая пальцы в его волосы, притягивая его еще ближе, словно пытаясь раствориться в нем, стать единым целым.

Воздух вокруг нас загустел. Мои легкие горели, но я не могла оторваться. Его язык скользнул по моим губам, требуя доступа, и я приоткрыла их, позволяя ему углубить поцелуй.

Мир вокруг нас исчез, остались только мы двое, наши бьющиеся сердца, наши дрожащие тела, наши души, наконец-то нашедшие друг друга после долгого блуждания в темноте. Его руки скользнули по моей спине, очерчивая изгибы, а мои пальцы сжимали его рубашку, сминая ткань.

Это было не просто желание, это была потребность, исцеление, обещание, что теперь все будет по-другому. Даже если не будет.

Что мы больше никогда не отпустим друг друга. Даже если больше никогда не увидимся.

— Я скучал, — прошептал он хрипло, его голос был полон такой искренности, что сердце сжалось. — Так чертовски скучал по тебе.

Его руки скользнули под мою футболку, и я вздрогнула от прикосновения его горячих ладоней к моей коже. Мои руки сами потянулись к его пиджаку, стащили с плеч и бросили на пол, с футболкой он справился сам. Такой красивый. На мне самое обычное хлопчатобумажное бельё, просто топик и трусы. Такие высокие, что закрывали пупок. Как панталоны бабулькины. Мне удобно, но мне не сексуально, потому что я к свиданиям не готовилась.

Но Демьян смотрел на меня так, будто на мне самое шикарное и дорогое кружевное бельё на свете.

Демьян, не отрываясь от поцелуя, поднял меня на руки. Так легко, словно я ничего не весила, и понес. Я обхватила его ногами, прижимаясь всем телом, чувствуя каждый его мускул под кожей. Чувствуя его горячный темперамент, которым щедро одарили его горные предки. Он нёс меня в спальню, где у меня был совершенно чудовищный бардак. Но мне было плевать.

Он опустил меня на кровать, не отрывая взгляда, и я почувствовала мягкость матраса под собой. Его тело нависло надо мной, и он снова поцеловал меня, на этот раз медленно, глубоко, исследуя каждый уголок моего рта, словно пытаясь наверстать все упущенные годы. Его руки скользнули по моим бедрам, поднимаясь выше, к талии, а затем к груди. Я выгнулась навстречу, чувствуя, как каждая клеточка моего тела отзывается на его прикосновения.

В его глазах горел огонь, который я помнила. Огонь, который когда-то сжигал меня дотла. И он смотрел только на меня.

Ночь наступила незаметно, растворяя остатки дня.

Мы лежали в моей постели, обнявшись. Его рука покоилась на моей талии, моя голова лежала на его плече, и я чувствовала биение его сердца. Ритмичное, спокойное. Впервые за долгое время я ощущала себя в безопасности.

— Ты была бы со мной несчастлива, — прошептал он, нарушая тишину. Его голос был низким, почти мурлыкающим, как у большого кота. Тигра. — Нервов бы кучу потратила.

Я подняла голову, посмотрела ему в глаза. В них снова появилась та непроницаемость, что всегда меня раздражала.

— Ты за меня не решай, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, но не получилось. Я устала и охрипла. Ночь была долгой и совсем не спокойной. Горячей.

Он усмехнулся, но как-то грустно. Поднялся чтобы налить нам воды. Я увидела серьёзные шрамы вдоль позвоночника. Я встала вслед за ним, подошла, чтобы рассмотреть ближе, потрогала. Кожа была плотной, узловатой.

— Что это? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он глубоко вздохнул.

— Ближний Восток. Взрыв. Позвоночник задело. Думал, не выживу или останусь овощем. Там штыри мне какие-то поставили. Почти киборг теперь, — он усмехнулся.

Я прижалась к нему сильнее, целуя его плечо. Моё сердце сжалось от боли за него.

— Расскажи, как ты жил, — прошептала я. Как жил после меня.

— Я много, где был, Ада. В таких местах, где люди не живут, а выживают. Где каждый день может стать последним. Где смерть – это не трагедия, а обыденность. Я видел такое, что тебе и в страшном сне не приснится. И не один раз чуть не умер. В Афгане, в Сирии, в Африке… Каждый раз думал, что вот он, конец. А потом раз и пронесло. А кого-то нет.

Его голос был ровным, без эмоций, словно он рассказывал что-то не имевшее к нему отношение. Но я чувствовала, как напряжены его мышцы, как тяжело выходят слова из его рта.

— Как ты… как ты вернулся к нормальной жизни? — спросила я, едва слышно.

— А нет нормальной жизни, Ада, — он снова усмехнулся. — Есть та, что была, и та, что стала. Я вернулся, потому что надоело. По здоровью я от боевых выездов отстранён, штабная работа не для меня. Вышел на пенсию, вернулся в Москву. Пересёкся тут с некоторыми хорошими знакомыми. Потом поучился немного, поработал там, где мой опыт пригодился. Потом своё дело открыл. И вроде неплохо пошло.

— То есть ты всё получил, чего хотел.

— Только этого недостаточно оказалось.

Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах что-то, чего раньше не замечала – глубокую усталость, но и невероятную силу.

Я прижалась к нему, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу.

— Ты дурак, — прошептала я.

Он обнял меня крепче, и мы ещё лежали так долго, пока рассвет не начал пробиваться сквозь шторы.

А потом Гридин уехал на работу. И больше не позвонил.