Впервые за весь этот день кто-то не требовал от меня быть удобной. Не требовал немедленно переодеваться. Не требовал не позорить семью. Не требовал замолчать. Не требовал благодарить. Не требовал улыбаться. Не требовал быть красивой, послушной, тихой, правильной.

Просто ждал ответа.

И от этого почему-то стало невозможно говорить. Горло сжалось. Внутри поднялась волна — не слёз, нет. Чего-то другого. Чего-то, что я давно похоронила под слоями воспитания, послушания и чужих ожиданий. Чего-то живого.

Я отвернулась первой. Не потому что испугалась. Потому что не могла вынести этого взгляда. Взгляда, который видел меня.

— Какая разница? — прошептала я. — Вы всё равно теперь можете отказаться.

Мать тихо ахнула. Звук был таким, словно её ударили.

Отец резко шагнул ко мне.

— Ирьяна!

В этом одном слове было всё. Угроза. Мольба. Приказ. Страх. Вся его жизнь, все его надежды, все его амбиции спрессовались в эти три слога.

— Не слушайте ее, господин герцог! — пролепетала мать, сложив руки на груди. — Она все еще в ужасе от случившегося. О, нервы. Вы же знаете, какие девушки нервные и впечатлительные!

— Ирьяна! Думай, что говоришь! — прокашлялся отец со всей строгостью.

Я даже не повернула головы.

Впервые в жизни их голоса ничего со мной не сделали. Они не вызвали ни страха, ни желания исправиться, ни привычной вины, ни дрожи в коленях, ни учащённого сердцебиения.

Пусто.

Как будто отец говорил не со мной. Как будто его слова предназначались кому-то другому — той девочке, которой я была вчера. Но той девочки больше не было. Она умерла у алтаря, вместе с белым платьем и верой в то, что любовь существует.

Герцог медленно повернулся к отцу.

— Ещё раз повысите на неё голос, и я сочту это личным оскорблением.

Отец побелел. Не постепенно — сразу. Кровь отлила от лица, оставив его серым, восковым, похожим на маску.

— Ваше сиятельство, я… Я просто сегодня весь на нервах и…

— Это не приглашение к разговору, — произнес герцог, а отец тут же закрыл рот, не закончив фразу.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было задохнуться.

Воздух казался вязким, тяжёлым, насыщенным невысказанным.

Мать сделала шаг назад и наткнулась на столик. Хрустальный графин звякнул. Вода внутри качнулась, поймала свет свечи и разбилась на дрожащие осколки. Никто не бросился его поправлять. Никто не вздрогнул. Все замерли, как мухи в янтаре.

Герцог снова посмотрел на меня.

— Я не отказываюсь.

Я не сразу поняла. Слова словно ударились о меня и упали рядом, не проникнув внутрь. Они были слишком простыми. Слишком невозможными. Слишком далёкими от той реальности, в которой я жила последние часы.

— Что?..

— Я сказал: я не отказываюсь.

Он произнёс это так просто, будто речь шла не обо мне. Не о моём распухшем лице, не о волосах на полу, не о позоре, который ещё полчаса назад был главным развлечением всего высшего света. Будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. О чём-то, что не требует объяснений.

— Но…

Я коснулась головы.

Пальцы снова провалились в пустоту. Это движение было унизительным. Детским. Беспомощным. Привычка, которая ещё не успела умереть, хотя то, к чему она относилась, уже было уничтожено.

Я тут же опустила руку, но поздно. Герцог увидел.

— Волосы отрастут, — сказал он.

Мать всхлипнула с облегчением. Звук был влажным, счастливым, полным надежды.

— Конечно! Конечно, ваше сиятельство! Мы найдём лучшего мастера, лучший парик, лучшие зелья для роста волос, я уже отдала распоряжения!

Герцог даже не повернул головы.

— Я говорил не с вами. Почему вы постоянно встреваете в диалог? — в его голосе я услышала нотку презрения.