Она снова рассмеялась. На этот раз смех был короче, суше.

— Может быть, какой-нибудь вдовец с шестью детьми. Или старик, которому нужна бесплатная работница.

Она мечтательно прикрыла глаза, и на её лице появилось выражение, которое я видела только тогда, когда она читала дешёвые романы про несчастных девушек.

— Будешь вставать затемно. Доить коров. Чистить хлев. Вечно пахнуть сеном и навозом.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде не было злобы. Было что-то хуже — любопытство. Ей было интересно, расплачусь ли я или нет?

— Представляешь? По двору бегает десяток ребятишек. Один висит у тебя на юбке. Другой орёт. Третий ревет в колыбели. Четвёртый уже тащит в рот грязь.

Она снова посмотрела на меня — на мои голые виски, на рваные пряди, на красную полосу от пощёчины, которая к этому времени уже начала синеть.

— А я...

Она медленно провела ладонью по своему идеально уложенному локону. Волосы были тяжёлыми, блестящими, живыми. Они ловили свет свечей, и мне на секунду показалось, что это мои волосы — те, которые час назад лежали на её плечах, пока я стояла у алтаря и ждала, когда Элерс скажет своё «да».

— Я буду проезжать мимо в роскошной карете. Граф будет сидеть рядом. Лакеи будут позади… А ты будешь бежать за каретой: «Сестричка! Дай монетку! Нам кушать не на что!»

Она наклонилась совсем близко. Я чувствовала её дыхание на своей щеке — тёплое, пахнущее мятой.

— И я сделаю вид, что не узнаю тебя. Негоже графине знаться с крестьянками!

Её голос упал до шёпота, и в этом шёпоте было что-то интимное, почти нежное.

— Потому что иметь такую сестру будет ужасно стыдно.

Она тихо засмеялась. Потом подняла с пола длинную светлую прядь. Покрутила её между пальцами — лениво, задумчиво, как ребёнок, играющий с лентой.

И выпустила.

Волосы медленно опустились к остальным. Мягко, беззвучно, как пух.

Я больше не слышала ее смех. Я смотрела на свое отражение.

Если герцог действительно хотел взять меня в жены, теперь он передумает.

И, наверное… Я не смогу его за это осуждать.