Я не знал, что с этим делать.

Впервые за свою жизнь — не знал.

Кабинет встретил меня привычным запахом кожи, чернил и старого дерева. Запахом власти. Запахом решений, которые здесь принимались быстро, холодно и окончательно. Я провёл в этой комнате больше часов, чем в любой другой в доме. Здесь я стал герцогом. Здесь я научился не чувствовать.

Я всегда знал, что делать в этой комнате.

Кого наказать. Кого простить. Кому отказать. Кому позволить думать, что ему удалось меня убедить. Здесь всё было просто. Бумаги. Печати. Законы. Слова, которые стоили земель, денег, судеб.

Но сейчас на столе лежали письма, отчёты, приглашения, а я смотрел на них так, словно видел впервые. Буквы плыли. Сургучные печати казались каплями крови. Ничего из этого не имело значения.

Я прошёл к столу. Остановился. Сел. И тут же поднялся. Кресло скрипнуло за спиной тихо, почти укоризненно, как старый слуга, привыкший к моим привычкам и разочарованный тем, что я их нарушаю.

Я не мог сидеть.

Внутри меня ходил зверь. Не рычал. Не рвался наружу. Ходил. Туда-сюда. Туда-сюда. Как я сам. От окна к камину. От камина к столу. От стола к двери. К двери — и обратно.

Ковёр под ногами был мягким, тёмно-зелёным, с узором из переплетённых лоз, который я не выбирал — он достался мне вместе с домом, вместе с титулом. Мои сапоги тонули в ворсе бесшумно. Ни звука. Ни опоры. Как если бы я шёл по облаку, а не по полу собственного кабинета.

Смешно. Я велел Ирьяне поспать, а сам не мог выдержать даже тишины этой комнаты.

Утром, сказал я ей. Утром мы поговорим. Как будто утро могло исправить то, что я разрушил вечером. Как будто солнце, встав над крышей, могло подсказать слова, которые я не умел найти в темноте.

Я остановился у камина и положил ладонь на мраморную полку. Камень был тёплым. Слишком тёплым — жар от углей, давно превратившихся в пепел, всё ещё жил в нём, упрямый, цепкий. Я убрал руку. На коже остался след — не ожог, а просто ощущение, что кто-то прикоснулся ко мне без спроса.

Что я скажу ей утром?

Ирьяна, ты неправильно поняла.

Нет. Она поняла слишком правильно. Поняла так, как понимают правду — не разумом, а нутром, тем местом, где обман невозможен.

Ирьяна, всё было не так.

Ложь. Всё было именно так. Не полностью. Не до конца. Но достаточно. Достаточно, чтобы причинить боль, которая не заживает от «не до конца».

Ирьяна, вначале я действительно думал о вашей сестре, но потом…

Я сжал зубы. Потом. Проклятое «потом». Сколько боли можно спрятать в одном слове. Для меня «потом» было спасением. Объяснением. Доказательством, что всё изменилось.

Для неё «потом» ничего не значило. Потому что «вначале» она уже была ранена. Вначале она уже стояла у алтаря, брошенная одним мужчиной и выбранная другим из причин, которые теперь казались ей такими же унизительными, как те пощёчины, что её отец раздавал перед гостями.

Я вспомнил, как впервые увидел её у алтаря. Не Миранду. Ирьяну. Как она стояла — слишком прямая, слишком бледная, с глазами, которые смотрели не на жениха, а куда-то поверх его плеча, туда, где не было ничего, кроме пустоты. Я тогда подумал: гордость. Я тогда подумал: сильная. Я не подумал о том, что гордость иногда — это единственное, что осталось, когда всё остальное отобрали.

Я прошёлся по кабинету снова.

Окно было открыто. Ночной воздух заходил в комнату, принеся с собой запах мокрой травы, холодной земли и чего-то ещё — того самого, горьковатого, хвойного. Я вспомнил, как обещал ей, что уже скоро мы вместе будем скакать по лесу. Я дёрнул створку и закрыл. Замок щёлкнул сухо.

Я скажу ей, что она не замена.

Я скажу ей, что Миранда больше ничего не значит.

Я скажу ей, что сегодня, когда Миранда потянулась ко мне, я не почувствовал ничего. Ничего. Ни желания. Ни боли. Ни сожаления. Только стыд. Перед женой.

Я остановился посреди комнаты.

Нет. Даже это прозвучит мерзко. Словно я пришёл хвастаться тем, что отказался от её сестры. Словно Ирьяна должна быть благодарна за то, что я наконец разобрался в собственных чувствах, когда она уже истекла болью внутри.

Я ударил кулаком по каминной полке.

Не сильно. Но мрамор звякнул под костяшками — глухо, обиженно, как вещь, которую несправедливо обвинили. Боль прошла по руке до локтя, тёплая, честная. Хорошо. Пусть болит. Я заслужил куда больше.

Я должен был сказать правду раньше. В первую ночь. Нет. Ещё до свадьбы. Когда взял её руку у алтаря — ту руку, пальцы которой были ледяными, несмотря на жаркий день. Когда увидел на её щеке след от удара. Когда понял, что её семья готова продать её второй раз за вечер, лишь бы сделка состоялась.

Я должен был сказать: «Я не святой спаситель. Я тоже пришёл сюда с чужим именем в сердце».

Но я промолчал. Потому что мне было удобно выглядеть благородным. Потому что рядом с её семьёй даже моё молчание казалось милостью. А молчание не было милостью. Молчание было отложенным ударом. И сегодня он настиг её — не через мою руку, а через мои слова, которые она услышала за дверью.

Я подошёл к столу, взял чистый лист бумаги. Плотный, дорогой, с водяным знаком — герцогская лилия, едва заметная на просвет. Перо легло в пальцы привычно. Я умел писать приказы. Умел писать распоряжения. Умел одним росчерком менять чужие жизни.

Но сейчас белый лист смотрел на меня с почти насмешливой пустотой.

«Ирьяна…»

Я написал её имя. И остановился.

Что дальше?

Прости? Слишком мало. Я виноват? Слишком поздно. Останься? Слишком эгоистично. Позволь мне всё исправить? А чем? Голубой цвет она ненавидела. Жемчуг ненавидела. Мои прикосновения теперь тоже. Что осталось? Что я мог ей дать, что не было бы отравлено моим «вначале»?

Перо висело над бумагой. Чернильная капля на кончике разбухала, тяжелела, и я смотрел на неё, как смотрят на вещь, которая вот-вот упадёт и всё испортит, но не могут пошевелиться, чтобы предотвратить.

Капля упала.

Растеклась по бумаге тёмным, неровным пятном, поглотив последнюю букву её имени. Я смотрел на это пятно и думал: вот так же я поступил с ней. Пришёл с каплей прошлого и позволил ей растечься по всему, что могло бы стать нашим.

Я медленно отложил перо. Чернила ещё не успели высохнуть. Буквы блестели в свете лампы, живые, тёмные.

Ирьяна.

Одно имя. Единственное слово, которое я сейчас мог написать честно.

В дверь постучали.

Не громко. Не робко. Ровно столько раз, сколько нужно, чтобы не нарушить тишину, но быть услышанным. Я знал этот стук. Двадцать лет этот человек стучал в мои двери именно так.

— Войдите.

Дворецкий вошёл бесшумно. Лицо его было спокойным. Настолько спокойным, что я сразу понял: новости мне не понравятся. Хартли всегда был спокоен. Когда умирала моя мать — спокоен. Когда горело западное крыло — спокоен. Спокойствие было его бронёй, и сейчас он выглядел спокойным, как надгробная плита.

— Уехала? — с раздражением спросил я.

Он поклонился. Чуть глубже, чем обычно.

— Нет, ваша светлость.

Я медленно выпрямился.

— Что значит — нет?

— Леди Миранда расположилась в малой гостиной.

Пауза. Очень короткая. Но в ней уже было достаточно. Достаточно для того, чтобы я услышал то, чего он не сказал: она не собирается уезжать.

— Расположилась? — переспросил я, сминая листок бумаги.

— Да, ваша светлость.

Я смотрел на него. Он смотрел чуть в сторону, почтительно и неподвижно, как человек, который давно научился не видеть того, что видеть не положено.

— Она пьёт чай, — добавил он.

Несколько секунд я молчал. В тишине кабинета я слышал, как тикают часы на стене — те самые, что достались мне от деда, с их тяжёлым, размеренным ходом, который я обычно не замечал, но сейчас каждый удар маятника отдавался в висках.

— Чай.

— С лимоном, ваша светлость.

В другое время я, возможно, оценил бы сухость его тона. Хартли не позволял себе иронии — никогда, ни при каких обстоятельствах. И то, что он добавил «с лимоном» именно так, с той еле уловимой интонацией, с какой сообщают о неизбежном, говорило мне больше, чем любые слова.

Наверху моя жена сидела на краю кровати и ненавидела себя за то, что поверила мне.

А внизу женщина, из-за которой эта ненависть получила имя, пила чай. С лимоном. В малой гостиной. В том самом кресле, где я иногда читал перед сном.

— Что она сказала? — спросил я.

— Что вы не выставите её силой.

Я закрыл глаза.

За веками стояла темнота, но не та, что приносит покой. Та, что приходит, когда ты смотришь внутрь себя и видишь там то, чего не хотел видеть. Миранда всё ещё играла. Даже теперь. Даже после всего. Она всё ещё была уверена, что достаточно задержаться в моём доме, достаточно красиво сесть у камина, достаточно дождаться, пока я остыну, — и мир снова повернётся к ней лицом.

Мир слишком долго поворачивался к ней лицом.

Хватит.

Я открыл глаза. Кабинет стал чётче. Запах кожи и чернил вернулся — резкий, требовательный, запах комнаты, где не было места сомнениям.

— Карета?

— Ждёт у крыльца, ваша светлость.

— Хорошо.

Я прошёл мимо Хартли к двери. Он не обернулся, не поклонился повторно, не сказал ни слова — он просто стоял там, где стоял, и это молчание было его способом сказать: я знаю, что вы сделаете правильно.

И впервые за этот вечер я точно знал, что делать.

Не как исправить всё. Не как вернуть доверие Ирьяны. Не как найти слова на утро. Этого я всё ещё не знал. И, возможно, не узнаю никогда — потому что есть вещи, которые нельзя починить словами.

Но одну дверь я мог закрыть уже сейчас.

И должен был закрыть. Не ради себя. Не ради гордости. Ради женщины наверху, которая ненавидела себя за то, что поверила мне. Я не мог вернуть ей веру этой ночью. Но я мог сделать так, чтобы завтра утром, когда она откроет глаза, в этом доме и в моей жизни не было никого, кто напоминал бы ей о том, почему она перестала верить.

Я спустился по лестнице. Камень ступеней был холодным даже через подошвы сапог. Фонари в коридоре горели тускло, фитили опущены низко, и тени ложились на стены длинными, кривыми фигурами, похожими на людей, которые стоят и ждут, не зная, чего именно.

Дверь малой гостиной была приоткрыта.

Я толкнул её.