Миранда потянулась ко мне.

Так просто. Так привычно. Словно между нами не было ни её брака с Эмери, ни моей свадьбы с её сестрой, ни этих дней.

Она поднялась на цыпочки, чуть запрокинула голову, и её ресницы дрогнули так, как дрожали когда-то на балу, где я впервые понял, что погиб.

Тогда мне казалось, что погибнуть от одного взгляда можно. От одного движения тонких пальцев. От одного полушёпота, произнесённого почти у самого уха.

Я помнил это слишком хорошо. Помнил, как хотел коснуться её губ. Помнил, как стоял рядом с ней в оранжерее, слушая, как дождь бьёт по стеклянной крыше, и думал только об одном: если она сейчас попросит, я отдам ей всё. Имя. Дом. Гордость. Особенно разум.

И вот теперь она стояла передо мной. Та самая Миранда. Прекрасная. Нежная. Обманчиво хрупкая.

Она тянулась к моим губам, как к чему-то, что давно принадлежало ей.

И я вдруг понял, что не могу.

Нет. Не не смею. Не не должен.

Именно не могу.

В груди не вспыхнул прежний огонь. Кровь не ударила в виски. Дракон не поднял голову, не рванулся к ней, не заскрёб когтями по рёбрам, требуя взять то, что столько месяцев казалось недостижимым.

Ничего.

Только холод. И странная, почти болезненная ясность.

Я поднял руку и остановил её, коснувшись пальцами её губ.

Не ласково. Не нежно. Как закрывают дверь.

Между нами осталось несколько дюймов. Ровно столько, чтобы увидеть, как в её глазах сначала мелькнуло удивление. Потом обида. А затем — непонимание. Настоящее. Почти детское.

Миранда застыла, подалась назад, а я убрал руку.

— Олвинд?..

Когда-то я ненавидел, как легко она произносила моё имя. Словно оно было не древним именем моего рода, не титулом, не клятвой крови, а мягкой лентой, которую можно завязать вокруг пальца. Когда-то я был готов слушать этот голос часами.

Теперь он казался мне чужим.

— Не надо, — сказал я.

Она моргнула. Один раз. Второй. Её губы, ещё мгновение назад готовые коснуться моих, дрогнули.

— Вы всё ещё злитесь на меня?

В этом вопросе было всё. Уверенность, что проблема только в моей злости. Что стоит мне простить — и мир снова встанет на прежние места. Что я всё ещё тот мужчина, который смотрел на неё издалека, сдерживая себя из последних сил. Что она всё ещё та женщина, ради которой можно забыть обо всём.

Я смотрел на неё и пытался найти в себе хотя бы остаток той страсти, что когда-то жила под кожей.

И ничего не нашёл.

Было неприятно. Пусто. И немного стыдно. Не перед ней. Перед Ирьяной.

— Нет, — ответил я.

Миранда чуть нахмурилась.

— Тогда почему? — с возмущением прошептала Миранда.

Почему? Хороший вопрос. Я тоже мог бы спросить себя об этом. Почему женщина, которую я хотел больше, чем позволял себе признать, стояла сейчас в моём доме, тянулась ко мне с поцелуем, а я думал не о её губах.

Я думал о другой.

О том, как Ирьяна стояла у окна. Слишком прямая. Слишком бледная. С такими глазами, будто из неё вынули не сердце даже — саму возможность верить. Я думал о её коротких волосах. О её ладони на шее лошади. О том, как она ловко управлялась с бумагами, пока я любовался ею. О том, как снимала с меня жука. Как принимала ложку бульона, когда я кормил ее.

Я отстранился и отошел на два шага.

— Потому что вам пора уехать, графиня.

Она отпрянула так, словно я ударил её. Нет. Не больно. Оскорбительно. Для Миранды всегда было важнее не то, что с ней делали, а как это выглядело.

— Уехать? — переспросила она, не веря собственным ушам.

— Да, — твердо произнес я. — Я вообще не понимаю, зачем вы приехали?

— Вы предлагаете мне уехать сейчас? — задохнулась она.

— Сейчас.

Она посмотрела на меня долго, очень внимательно, и я почти увидел, как в её голове меняются версии происходящего. Сначала — злость. Потом — игра. Потом — обида. Потом — слабая, дрожащая улыбка. Та самая, которой она когда-то заставляла мужчин подаваться вперёд, женщин завидовать, а стариков умиляться.

— Кажется, я разгадала вас, Олвинд. Вы хотите меня наказать. Да! Это наказание… — вздохнула она, закусив губу.

Я ничего не ответил.

— За то, что я вышла за Элерса? — спросила она тише. — За то, что тогда… у алтаря… всё вышло не так?

Не так. Меня почти рассмешило. Не так у них вышло. У Ирьяны рухнула жизнь. Её бросили перед всем высшим светом, ударили, унизили, обесценили, а потом сестра, стоящая сейчас передо мной с влажными глазами, остригла ей волосы. Но у Миранды всё просто вышло не так.

— Я не наказываю вас, — сказал я, сохраняя спокойствие. — Я просто прошу вас покинуть мой дом.

Миранда резко вскинула подбородок. И в этот момент я впервые за долгое время увидел не прекрасную фею. Не нежную девочку, которую когда-то хотел защитить от грубости мира. А женщину. Очень красивую. Очень избалованную. И совершенно уверенную, что мир обязан подстроиться под её слёзы. Я смотрел на нее, понимая, что с ножницами в руках она показала себя с омерзительной стороны. Тогда я об этом не задумывался. Но задумался сейчас. Ножницы, брак с Эмери.

Сейчас ее прекрасный образ таял. И виной всему были не слова, а поступки. Поступки недостойные жены герцога. Поступки, которые я презираю.

— Вы хотите, чтобы я немедленно покинула ваш дом? — тихо повторила она.

— Да.

Теперь в моем голосе звучала только отстраненная твердость.

— А ваша жена? — внезапно в мягком голосе скользнуло острое лезвие.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось.

— Что моя жена? — спросил я, глядя на Миранду.

Миранда улыбнулась. Теперь уже не нежно.

— Она ведь не похожа на хозяйку этого дома, правда?

Слова были сказаны мягко. Почти ласково. Но яд не переставал быть ядом только потому, что его подали в хрустальном бокале.

Я посмотрел на Миранду. Очень внимательно. И понял, что раньше не умел смотреть. Я любовался. Желал. Сердился. Страдал. Но не смотрел. А теперь видел все.

— Вы ошибаетесь, — сказал я.

Её улыбка застыла, но сама Миранда побледнела. Это было почти незаметно, но я увидел. Тонкая кожа у виска стала светлее, пальцы сильнее сжали складки платья.

— Олвинд…

— Герцог Арундел, — поправил я.

Тишина между нами стала холодной. Впервые за всё время её лицо потеряло выражение невинной растерянности. На одно короткое мгновение. Потом маска вернулась. Слёзы блеснули в глазах так вовремя, что я почти восхитился точностью.

— Вы жестокий мужчина! Вы… вы разбили мне сердце! Если бы вы знали, как это больно…

Когда-то эти слова разорвали бы меня. Теперь я подумал о щеке Ирьяны после отцовских пощёчин. О её волосах на полу. О том, как она стояла в моём доме, и никто — никто, включая меня, — не понял, какую пропасть она тащит за собой.

— Возможно, — сказал я. — Но это ничего не меняет. Вам пора, графиня Эмери. Благодарю за поздний визит, но впредь постарайтесь не приезжать.

Миранда медленно выпрямилась.

— Хорошо.

Она произнесла это так, будто делала мне одолжение.

— Я уеду.

Я кивнул.

— Немедленно.

— Очень медленно, — добавила она, глядя прямо мне в глаза. — Чтобы у вас было время передумать.

Я молчал.

— И догнать меня, — сказала она уже тише. — Вымолить прощение.

Я почувствовал усталость. Не злость. Именно усталость. Странную, почти старческую. Будто я несколько месяцев держал на руках золотую статую, убеждая себя, что она живая. И только теперь понял, что всё это время обнимал холодный металл.

— Этого не случится, уверяю вас.

Миранда улыбнулась.

— Посмотрим.

Она прошла мимо меня. Лёгкая. Ароматная. Слишком уверенная. Её платье скользило по ковру, почти не издавая звука.

Я не обернулся. Не сразу. Сначала я стоял и смотрел на пустое место, где она только что была. Туда, где должно было остаться сожаление. Боль. Голод. Хоть что-то.

Но осталось только понимание. Очень простое. Очень страшное.

Я больше её не хотел.

Впервые за всё время я почти пожалел Эмери. Почти. Я представил, как она будет ворковать мужу, придумывая оправдания своему отсутствию.

Я дождался, когда она выйдет, и направился к Ирьяне.

Каждый шаг по коридору отдавался в висках. Дом казался мне другим. Не моим. Слишком тихим. Слишком внимательным. Словно стены слушали и уже знали то, чего я ещё не успел понять.

Я остановился перед дверью её комнаты и не сразу поднял руку.

Глупо. Я, Олвинд Арундел, герцог, дракон, человек, перед которым склоняли головы министры и старые роды, стоял перед дверью собственной жены и не решался войти.

Она, наверное, уже спит… И это хорошо. Я бы не хотел, чтобы она была свидетельницей этой грязной сцены.

Я постучал.

Ответа не было.

Я вошёл.

И увидел её.

Ирьяна не спала. Как только я вошёл, она тут же повернула ко мне заплаканное лицо. Глаза были красными. Взгляд — пустым.

И это оказалось страшнее крика. Неужели она всё слышала?

Я сделал шаг.

Она не сказала ни слова.

Только чуть отодвинулась.

Этого хватило, чтобы я понял: она всё слышала.