В свидетельстве о моей смерти всё указано верно, кроме одного: я её пережил.

За десять минут до судьбоносного момента я стоял на настиле лесов под сводом храма в Гвардейске и водил фонарём по опорному узлу центральной балки.

Экспертное заключение обещало этой конструкции ещё много долгих и счастливых лет. Я же в свои пятьдесят научился читать такие заключения по диагонали и верить только собственным глазам.

А они видели свежую трещину поперёк опорной пяты. Тонкую такую, сантиметра на четыре.

Снизу, со второго яруса, доносился голос Пашки. Стажёр наш рассказывал бригаде, как в универе им показывали лазерное сканирование и что скоро вся дефектоскопия будет делаться дроном за час.

За дронами будущее, спорить глупо. Правда, дрон пока не научился слышать.

А я услышал. Сухой щелчок прошёл под сводом, короткий, как сломанная спичка. Обычный человек списал бы его на скрип лесов, но за тридцать лет в реставрации я выучил, как звучит умирающее дерево.

Трещина на пяте дрогнула и поползла.

— Все с перекрытия! — заорал я. — Вниз, бегом!

Бригада посыпалась с ярусов без единого вопроса. Эту привычку я вбивал в людей годами: сначала выполняешь, потом уточняешь.

Успели все, кроме Пашки. Стажёр застыл на настиле прямо под балкой и смотрел вверх, на источник звука, с чистым исследовательским интересом. В двадцать два года всем кажется, что смерть работает по записи и на тебя у неё талона нет.

— Пашка! Вниз! — рявкнул я ещё раз.

Стажёр даже не вздрогнул. Такой ступор я видел в жизни всего пару раз, когда тело деревенеет, уши выключаются, и достучаться до человека в этом состоянии можно только руками.

Вот и полез к нему. Правое колено отозвалось на третьей перекладине знакомой болью, и я привычно её проигнорировал.

Наверху я сгрёб Пашку за капюшон и швырнул к лестнице. Парень весил под восемьдесят, но улетел как пустой мешок и загрохотал вниз по перекладинам.

Балка тем временем закончила считать мои секунды.

Пятивековая сосна лопнула по трещине с грохотом артиллерийского выстрела. Свод просел, посыпалась черепица, и вся мокрая масса кровли пошла вниз, на настил, на котором стоял я.

Последняя мысль вышла профессиональной, что заключение по этому объекту явно подписывал идиот.

* * *

Боль ударила изнутри, разом по всем костям, будто через мой скелет пропустили ток.

Я выгнулся и открыл рот, но воздух не шёл ни внутрь, ни наружу. Прошло три секунды, потом четыре, и лёгкие наконец сорвались с места. Первый вдох получился рваным, со свистом, второй пошёл легче, третий почти нормально.

Перед глазами горели жёлтые буквы. Я моргнул. А они оставались в центре зрения, куда бы я ни посмотрел.

ЭКСТРЕННАЯ ПЕРЕИНИЦИАЛИЗАЦИЯ.

СИСТЕМА «ХРАНИТЕЛЬ-3».

ЗАПУСК ЗАВЕРШЁН.

Носитель опознан: Вернер Виктор Александрович.

Кровь рода: подтверждено.

Витальные функции носителя: восстановлены.

Сканирование объекта: запущено.

Вернер Виктор Александрович. Имя моё, пятьдесят лет на него отзываюсь. Слово «восстановлены» применительно к моим витальным функциям нравилось мне куда меньше.

Я лежал на спине, на каменном полу. Высоко надо мной уходил в полумрак нервюрный свод, выщербленный по рёбрам, а слева поднималась каменная лестница со ступенями, стёртыми посередине до ложбин.

Мозг сработал раньше, чем я успел его одёрнуть: кладка тевтонская, тринадцатый век, свод в критическом состоянии, две нервюры надломлены.

Реанимация выглядит иначе. Про морг уточнять не хотелось.

Я повернул голову. По полу вокруг меня шла линия, выведенная мелом по камню, широкая дуга с угловатыми знаками через равные промежутки. Я лежал ровно в центре этого круга, а по его периметру стояли свечные огарки, штук двенадцать, оплывшие до самого камня. Воск был ещё тёплый.

За тридцать лет я повидал на объектах всякое, от скелета в замурованной нише до клада в дымоходе. В нарисованный мелом круг меня укладывали впервые.

Я упёрся ладонями в пол, чтобы сесть, и остановился на половине движения.

Руки были молодые.

Форму ногтей я узнал сразу, наша, Вернеровская, с широким основанием, у отца была такая же. А вот шрама от болгарки на левом запястье, моей памяти о девяносто восьмом годе, на этой коже не нашлось. Мизинец на правой руке стоял ровно, хотя свой я сломал на объекте в тридцать три, и сросся он криво, почти четверть века цеплялся за перчатки.

Этот был прямой, как у пианиста. Руки были мои по породе и чужие по биографии.

Я сел одним движением, без опоры. Спина промолчала, правое колено, мой персональный барометр, тоже. Под пальцами на виске нашлась сухая корка, и я потёр её: кровь, засохшая. Раны под ней не было, кожа шла ровно и гладко.

Кровь без раны, круг без объяснений, чужие руки родной породы. Так, эта дефектная ведомость росла быстрее, чем я успевал её вести.

— Получилось… — выдохнул женский голос над моей головой. — Генрих! Генрих, получилось! Он дышит!

Я поднял глаза.

В двух метрах от меня, чуть выше пола, висела женщина. Сквозь её длинное платье с высоким воротником просвечивала лестница, причём вместе с трещиной в кладке, которую жёлтым подсвечивали всё те же строчки перед глазами. В руке женщина держала фарфоровую чашку на блюдце, пустую и такую же прозрачную, как она сама.

За пятьдесят лет я ни разу не поверил ни в призраков, ни в барабашек, ни в заряженную воду.

Правда, за последние десять минут моя картина мира пережила больше правок, чем за предыдущие полвека, так что привидение вставало в очередь моих проблем далеко не первым.

Обнаружена привязанная сущность.

Класс: обитатель.

Особенность: эмпатическое считывание (поверхностные мысли в радиусе 5 м).

Сквозь стену рядом с лестницей вышел второй силуэт, плотный мужчина в двубортном мундире середины девятнадцатого века, со стоячим воротником и густыми бакенбардами, почти как у Пушкина. Он оглядел меня с головы до ног и поджал губы.

— Попрошу зафиксировать, — произнёс он голосом, гудящим, как медная труба. — Я с самого начала был против этой авантюры.

— Зафиксировали, Генрих, зафиксировали, — отмахнулась женщина. — Уже сто сорок раз.

Она спустилась ниже, к самому полу, и уставилась на меня с таким выражением, с каким приёмная комиссия смотрит на сданный объект.

— Вы меня слышите? — спросила она медленно и громко, как говорят с иностранцами. — Понимаете?

— Слышу, — ответил я. — Понимаю. Начнём с простого: где я и кто вы?

Голос тоже оказался моим, только звонче, без хрипотцы, которую я лет пятнадцать считал своей.

— Он говорит! — женщина всплеснула руками. Чашка выскользнула из её пальцев, провалилась сквозь каменный пол и через секунду снова появилась в руке, будто никуда и не падала. — Генрих, он связно говорит! Прошлые попытки даже мычать не могли!

Про прошлые попытки я решил уточнить позже. Список вопросов у меня и так рос лавинообразно, и я расставлял их по приоритету.

— Вы находитесь в замке Хорбрунг, — женщина выпрямилась и задрала подбородок. — Я графиня Эльза фон Хорбрунг. Это Генрих Карлович. При жизни полицмейстер, ныне — наш библиотекарь и по совместительству зануда. А вы…

Она наклонила голову и посмотрела на меня внимательно, как смотрят сквозь стекло.

— Строитель, — проговорила она с расстановкой. — Реставратор. Тридцать лет по чужим развалинам… Кирхи, усадьбы, форты… Ох, какая прелесть, вы даже сметы сами считаете!

Я молчал и следил за её лицом. Ничего из этого вслух не произносил.

— Особенность: эмпатическое считывание, — процитировал я строчку, которая висела перед глазами. — Поверхностные мысли в радиусе пяти метров.

Настала очередь графини замолчать. Чашка снова выскользнула, прошла сквозь пол и вернулась.

— Он видит паспорта сущностей, — тихо сказала она Генриху Карловичу. — Как и прежний хранитель.

— Вижу, что вы читаете мои мысли, — сказал я. — На будущее: без спроса этого делать не стоит. А теперь по порядку. Совсем недавно я, похоже, погиб от треснувшей балки. Сейчас же сижу в теле лет на двадцать пять моложе собственного, в меловом круге, среди свечных огарков, и разговариваю с двумя привидениями. Жду вводных.

Призраки переглянулись.

— Я же говорила, что мастера надо брать в возрасте, — заметила Эльза. — Молодые бы уже визжали.

— Вводные, — напомнил я.

Генрих Карлович расправил мундир привычным движением и заговорил тоном человека, зачитывающего протокол.

— Этот замок построен в тринадцатом веке и находится в аварийном состоянии. В нём проживает много привязанных сущностей, включая присутствующих. Если замок обрушится или будет снесён, все мы прекратим существование. Полностью и окончательно.

— Поэтому мы вас позвали! — вмешалась Эльза. — Ритуал призыва мастера в кровь рода. Очень старый, очень сложный, между прочим. Он ищет по всем… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — по всем слоям мира того, кто разделяет кровь Вернеров и способен спасти замок. Искал он месяц. А сегодня утром нашёл вас!

Сегодня утром я стоял под лопнувшей балкой. Совпадение мне не понравилось, и Эльза, судя по тому, как она спрятала взгляд в чашку, мысль эту прочитала.

— Мы не имеем отношения к вашей гибели, — отчеканил Генрих Карлович. — Ритуал не убивает. Он подбирает того, кто уже уходит, и предлагает его душе новое вместилище. Ваше согласие, к слову, было получено.

— Не помню, чтобы меня спрашивали.

— Спрашивали в момент перехода. Вы ответили, цитирую: «Работать так работать». Душа мастера, что с неё взять.

На это возразить было нечего. С меня действительно сталось бы…

И тут до меня дошло по-настоящему, что никакая это не галлюцинация.

Утром я умер. Бригада сейчас разбирает завал и ищет под черепицей то, что от меня осталось, кирха стоит недоделанная, а хоронить меня, если разобраться, кроме бригады и некому.

Пальцы на правой руке мелко задрожали. Я сжал их в кулак и дал себе десять секунд, чтобы пережить это.

На одиннадцатой разжал ладонь. Дрожь ушла. Ритуал, выходит, не соврал насчёт согласия: я и умирая думал о работе. Мёртвый или живой, а объект передо мной стоял аварийный, и заниматься им, кроме меня, было тоже некому.

Я поднялся на ноги. Тело слушалось до неприличия хорошо: лёгкое, быстрое, чужое в своей исправности. Отряхнул с брюк меловую пыль и задал вопрос, который висел в моей ведомости первым номером, в графе «несущие».

— Чьё это тело?

Стало тихо. Эльза изобразила глубокий вдох, хотя лёгких у неё не имелось, и посмотрела на Генриха Карловича. Который принялся разглядывать нервюру под потолком с интересом, которого она явно не заслуживала.

— Виктора Александровича Вернера, — ответила наконец Эльза. — Двадцать пять лет, архитектор-реставратор из Калининграда. Последний из рода. Здесь, по крайней мере.

Полный тёзка, вплоть до отчества. Похоже, у рода Вернеров с фантазией на имена было туго во всех слоях мира сразу.

— И где он сам?

— Он упал с этой лестницы вчера вечером, — Эльза указала на ступени за своей спиной. — Ужасная трагедия.

— Упал, — повторил я.

— Оступился, — уточнил Генрих Карлович, тщательно выговаривая каждый слог. — Ступени стёрты, освещение скверное. Мы неоднократно предупреждали его об осторожности.

Я посмотрел на лестницу. Ступени были стёрты, тут он не соврал, и Система подсвечивала жёлтым каждую третью. Потом перевёл взгляд на призраков и произнёс ровно, как на планёрке:

— Молодой здоровый мужчина падает с лестницы насмерть. Наутро в его теле, в меловом круге, просыпаюсь я. То есть мастер, которого вы месяц искали ритуалом. Складно у вас тут оступаются.

— На что вы намекаете? — бакенбарды Генриха Карловича встопорщились.

— Пока ни на что.

Эльза подплыла ближе, и от неё потянуло холодом, как от открытого морозильника.

— Виктор, — она впервые назвала меня по имени, и вышло это у неё удивительно буднично. — Прежний хозяин не любил замок. Он приезжал сюда всего пару раз, обошёл два этажа, назвал всё это «неликвидом» и начал звонить в Министерство. Есть такая программа, добровольная передача магических объектов государству. Компенсация, освобождение от обязательств, подпись — и через неделю про замок можно забыть.

— А что государство? — спросил я.

— А государство нас снесёт, — просто ответила она. — Вместе со всеми, кто в этих стенах. Для них мы обременение на балансе, как говорили их представители во время визитов сюда.

Она держала чашку обеими руками и смотрела на меня снизу вверх.

В кармане пиджака вдруг завибрировал телефон. Пиджак, к слову, сидел на мне как влитой, хотя видел я его первый раз в жизни.

На экране горело: «Альбина», выше висели три пропущенных от неё же, а заряд держался на последнем делении. Ниже — непрочитанное сообщение с казённого номера, и его я успел выхватить глазами целиком:

«Напоминаем: подписание документов по программе добровольной передачи объекта „Замок Хорбрунг“ состоится завтра в 10:00. Управление Магбез, каб. 214. При себе иметь паспорт. Инспектор Дрозд И. В.»

Завтра в десять. Прежний хозяин успел не только позвонить.

Я принял вызов от Альбины, потому что человек, которому не отвечают трижды, в четвёртый раз приезжает лично.

— Виктор Александрович! — голос влетел в ухо на скорости, с какой говорят люди, не тратящие время на вдохи. — Ну наконец-то! Вы со вчерашнего дня недоступны, я уже в полицию звонить собиралась! Вы в замке застряли, да? Я документы подготовила, компенсацию пересчитала. Восемь миллионов — это, конечно, грабёж за такой объект, но вы же сами сказали, что избавляемся…

Она говорила, а я смотрел на Эльзу. Графиня слышала каждое слово, и чашка в её руках стояла неподвижно, впервые за всё время.

— Планы поменялись, — сказал я в трубку. — Замок не отдаём.

На том конце что-то грохнуло. Судя по звуку, стул.

— То есть как не отдаём? — переспросила Альбина шёпотом. — Виктор Александрович, вы неделю называли его чемоданом без ручки. Вы туда и ехать не хотели. Что случилось?

Случилось то, что чемодан без ручки сменил владельца, о чём владелец пока не собирался докладывать даже самому себе вслух.

— Осмотрел объект внимательнее, — ответил я. — Здесь тевтонская кладка тринадцатого века и сохранность, которой нет ни у одного замка в области. Такое не сдают за восемь миллионов. Завтра в десять поеду отказываться. Подробности потом, здесь связь пропадает.

Я положил трубку раньше, чем она набрала воздуха для следующей очереди вопросов.

Эльза смотрела на меня во все глаза. Генрих Карлович перестал изучать нервюру.

— Вы отказываетесь от передачи, — осторожно проговорил он, словно не мог поверить.

— Я реставратор, — ответил я. — Сносить умеют и без меня.

Строчки перед глазами сменились, будто Система только этого и ждала.

Сканирование объекта… выполнено.

Состояние: аварийное.

Уровень: первый.

Северная стена, деформация 38%. Прогноз обрушения: 8–14 месяцев.

Главный зал, центральная балка. Прогноз: 3–5 месяцев.

Восточная башня, аварийное состояние. Прогноз частичного обрушения: 4–7 месяцев.

Без вмешательства: полная утрата объекта в течение 12 месяцев.

Двенадцать месяцев на всё про всё, ноль информации о бюджете и завтра в десять разговор с государством, которое уже посчитало этот замок своим. Я прикинул фронт работ и поймал себя на том, что улыбаюсь. Первый раз за оба сегодняшних утра.

— Кажется, мы призвали сумасшедшего, вон как улыбается, — сообщила Эльза Генриху Карловичу трагическим шёпотом.

— Вы призвали профессионала, — поправил я. — Это похоже, но дороже.

Эльза просияла и пригубила из пустой чашки. Потом лицо её сделалось задумчивым, и она спросила, понизив голос:

— Виктор. Раз уж вы теперь хранитель… Вы ведь не повторите его ошибку?

Чашка уже который раз выскользнула из её пальцев и ушла сквозь пол. Вернулась в руки графини через мгновение, а женщина того и не заметила.

Ответить я не успел. Наверху лестницы, там, где ступени уходили в темноту, проступил силуэт. Полупрозрачный парень в костюме стоял на верхней площадке и смотрел на меня сверху вниз без всякой приязни.

— Эльза, — позвал я, не сводя с него глаз. — А это кто?

Графиня обернулась. И впервые за утро мне показалось, что привидение способно побледнеть.

Парень наверху усмехнулся и произнёс негромко, но каждое слово долетело до пола:

— Удобно устроился в моём теле, мастер?