Глава 2: Роуэн

Мои руки стали липкими, а сердце забилось как бешеное, когда мы приблизились к контрольно-пропускному пункту. Я проходила через него миллион раз, но всё равно была на нервах. Харпер сплетничала на заднем сиденье с Лили, а Малкольм барабанил пальцами по рулю, словно маленькими палочками. Я наклонилась, прижавшись щекой к руке Алекса. Он посмотрел на меня сверху вниз, мягко улыбнувшись, прежде чем взъерошить мне волосы и приобнять за плечи. Я растаяла в его объятиях, принимая утешение. В этом не было никакой романтики. Алекс был мне как старший брат, и он всегда чувствовал, когда тревога брала надо мной верх.

Я уткнулась в него, зная, что его запах беты — это просто дополнительный слой камуфляжа, который помогал мне прятаться у всех на виду. Особенно на случай редкого и несчастливого столкновения с альфой. Их было довольно легко избегать, учитывая, что Арка размещала на КПП и других общественных объектах только бет. Полагаю, солдат-альф они берегли для более опасной и важной работы — и меня это более чем устраивало.

На задней стороне шеи выступили бисеринки пота, и я быстро порылась в своей сумке под сиденьем в поисках лосьона, блокирующего запах. Я мазнула им по запястьям и шее, прежде чем снова устроиться в тепле Алекса.

— М-м-м, вкусно пахнет, — прокомментировал он.

Ещё бы ему не понравилось. Я пахла как бета. Мой едкий цветочный лосьон идеально подходил для маскировки моего настоящего запаха. Не то чтобы у меня был сильный естественный запах — я принимала подавители уже почти десять лет.

Альфы были чувствительны к запахам. Они ненавидели резкие лосьоны и парфюм. Я тоже терпеть не могла эту вонь — от неё у меня мурашки по коже бегали, — но она помогала скрыть мой слабый запах омеги, поэтому я мазалась им каждый ёбаный раз, когда выходила из дома.

Я на дух не переносила магазинную дрянь, напичканную химикатами и консервантами, и предпочитала делать лосьон сама. Папа показал мне как. Он часто тестировал парфюм своим альфа-нюхом, чтобы определить, насколько отталкивающим он получился. Чем резче цветочный запах — тем лучше.

За нашей хижиной был небольшой сад, где росли розы, айва, календула и пионы. Я сушила цветочные лепестки, вымачивала их в масле несколько недель, а затем смешивала с маслом ши или пчелиным воском, чтобы делать лосьоны и твердые духи.

Папа также научил меня делать нелегальные подавители, которые я принимала ежедневно. Мы делали капсулы из растения под названием плакучая фиалка. Её выращивание каралось законом — вот почему наша хижина находилась глубоко в лесах Ничейной земли.

У папы уходило больше часа, чтобы добраться до женской клиники в Фэлкон-Сити, где он работал. Ему приходилось уходить пешком ещё до восхода солнца и топать почти две мили до своей машины, прежде чем выехать на дорогу.

Каждый раз, когда я думала о папе, о том, чем он пожертвовал, чтобы защитить меня и подарить мне свободу, меня накрывал острый приступ вины пополам с горем.

Я скучала по нему.

Он мог бы винить меня в смерти матери. Он любил её так сильно, как только мужчина может любить женщину, и её потеря его подкосила. Я бы не стала винить его, если бы он меня возненавидел. В конце концов, она умерла из-за меня.

Роды омег славились своими осложнениями. Кровоизлияния, сепсис, тромбы, инсульты и преэклампсия были лишь малой частью того множества причин, от которых матери-омеги умирали при родах. Именно от последнего моя мать и скончалась.

Мой отец был тем самым врачом, который принимал меня. И хотя он не винил меня в смерти матери, я знала, что он винил себя. Считал, что мог бы сделать больше, несмотря на то, что прекрасно осознавал все риски, связанные с родами омег. Вот почему нас сейчас осталось так мало, и вот почему Арка так отчаянно жаждала нас заполучить.

Быть омегой означало обязательный призыв — то же самое касалось и альф. И те, и другие были обязаны по закону сдаться военным Арки по достижении восемнадцати лет. Некоторые омеги и альфы даже записывались в программы ранней подготовки. В шестнадцать лет омеги часто поступали в тренировочные центры, чтобы обучиться этикету и подчинению, стремясь попасть в желанную стаю. Арка отдавала таких омег только самым ценным подразделениям с хорошими связями.

База данных Арки отслеживала каждого известного омегу и альфу от рождения до самой смерти. Медперсонал колол каждого младенца сразу после рождения, чтобы провести тест на принадлежность, и эти несколько драгоценных капель крови решали их судьбу. Все больницы и клиники ниже Пограничного фронта отправляли эти результаты в базу данных Арки для каталогизации.

Папа однажды рассказывал мне, что до того, как мир изменился, история болезни была частной и защищалась чем-то, что он называл HIPAA. Именно Арка пролоббировала публичный доступ к личным медицинским картам. Когда начались мутации, людей охватил страх, и вскоре после этого законы стремительно изменились. Всего через несколько лет вступили в силу законы об обязательном призыве для альф и омег.

Мир изменился задолго до моего рождения. Некоторые приписывали мутации статусов эволюции, но даже сейчас среди сторонников теорий заговора ходили слухи, что на самом деле во всём виновата Арка. Возможное применение химического оружия против населения, военные испытания, пошедшие не по плану. Теории находились на любой вкус.

Арка совала свой нос везде ещё до того, как мир изменился. Они владели большинством бытовых брендов, имели множество оборонных контрактов, контролировали почти все корпорации в стране и управляли политической повесткой за закрытыми дверьми. Их стремительный захват власти никого не удивил, когда мир погрузился в абсолютный хаос. Отказ от частной жизни стал ничтожной платой за безопасность.

Единственные омеги, которые могли скрыть свой статус, рождались вне больниц, и они редко переживали тяжелые роды. Мой отец рискнул всем, чтобы спрятать меня. Судя по осложнениям у матери, он заподозрил, что я омега. Действуя быстро, он уколол другого младенца в реанимации и отправил дубликат крови на тестирование статуса.

На бумаге я была — и для всех остальных выглядела — как бета.

Никто не знал моего секрета.

По мере приближения к КПП я теребила удостоверение личности, висящее на шнурке у меня на шее. Это была лёгкая пластиковая карточка, но она казалась тяжелой, как цепь, заставляя мою тревогу ползти вверх. На лицевой стороне была моя фотография: легкая улыбка, большие голубые глаза и крупный черный штрих-код под ними.

Роуэн Изабель Майлз, Бета, 26, Женщина, Без пары.

Мое второе имя было прощальным подарком от матери. Её звали Изабель, и это была единственная связь с ней, которая у меня когда-либо была. Единственная частичка её, которую я носила с собой, учитывая, что мне даже не довелось с ней встретиться.

Папа часто говорил, что я — вылитая мать, с такими же голубыми глазами и поразительными волосами. Конечно, я видела её на нескольких фотографиях, но на каждом снимке она выглядела по-разному. Я даже не уверена, что узнала бы её, материализуйся она однажды прямо передо мной. Мы были просто незнакомками, разделяющими одно имя, и хотя я оплакивала потерю матери, мой отец восполнял её отсутствие всеми возможными способами.

Я тревожно пялилась в окно по мере того, как мы подъезжали к КПП. Вокруг машины клубилась пыль, но я смогла разглядеть Билли, стоящего у баррикады в ожидании проверки наших удостоверений. Его знакомое лицо значительно успокоило мои нервы, когда я передала свою карточку Малкольму на переднее сиденье.

Снаружи Билли постучал костяшкой пальца по стеклу, и Малкольм медленно опустил его с помощью ручной рукоятки. Этот старый фургон был настоящим куском дерьма. Ничего автоматического, даже замков. Жара снаружи столкнулась с кондиционером в салоне, из-за чего окна — и даже очки Лили — запотели.

— Эй, Билли, как жизнь? — Малкольм закашлялся на полуслове, когда уличная пыль проникла через открытое окно, забиваясь в легкие.

— Эге-гей, Малкольм! Алекс, Лили, Харпер, Роуэн, — он кивнул каждому из нас, перечисляя имена, но на мне его взгляд задержался ‌дольше остальных.

Я не видела этого позади себя, но почти физически ощутила, как Харпер несомненно нахмурилась в этот момент. Её одержимость Билли была нездоровой. Он был единственным, о чём она болтала: его волосы, его форма, все те милые бета-детишки, которых они собирались наделать. Она просто ненавидела, когда его взгляды задерживались на мне, когда он находил повод коснуться моей руки, проверяя ID, и особенно — когда он спрашивал, что я делаю после нашего концерта.

Я изо всех сил старалась отмахиваться от его подкатов, оставаясь при этом приветливой. Я совершенно точно не отвечала на его чувства, в чём уверяла Харпер снова и снова. Однако я находила полезным дружить с этим парнем, потому что Билли дежурил на КПП, который мы пересекали каждые выходные, чтобы добраться до Фэлкон-Сити.

Билли не задавал нам много вопросов, поскольку знал, кто мы такие, ведь он был завсегдатаем бара «У Рози». Последние три года наша группа, «Вишнёвый Вольтаж», часто играла там живую музыку по пятницам и субботам. Билли фанател от нашей музыки, и иногда мы зависали в баре с ним и его друзьями после выступлений.

— Я и не знал, что вы, ребята, играете сегодня! Мы с приятелем как раз говорили о том, чтобы рвануть «У Рози», когда наша смена закончится, — сказал он, и его глаза загорелись, когда он снова взглянул на меня.

Он продолжал непринужденную беседу, сканируя каждое из наших удостоверений и возвращая их Малкольму через водительское окно. Я наблюдала за ним с заднего сиденья, пытаясь понять, что Харпер находила в этом парне такого привлекательного. Обычные лохматые каштановые волосы, простые черты лица, прямой нос, тонкие губы и глубоко посаженные карие глаза. Это были добрые глаза, но они ни капли не цепляли мое внимание.

Беты никогда не цепляли.

Несмотря на то, что подавители убивали мое сексуальное влечение, биологически я была запрограммирована на тягу к альфам. Однако я избегала их как чумы, учитывая, что все они принадлежали к военным силам Арки и с радостью бы донесли на омегу-дезертира. Единственные, кто не числился на активной службе, были либо старыми и вышедшими на пенсию, как мой отец, либо бандитами-преступниками, уклоняющимися от призыва.

Возможно, я была обречена на вечное одиночество.

Внезапный визгливый звук вырвался из сканера — громкий сигнал тревоги, от которого паника прошила меня насквозь. Этот шум вырвал меня из мыслей, и я лихорадочно попыталась собрать информацию. Чье удостоверение это спровоцировало?

Блядь! Это было моё.

Билли попытался просканировать мой ID. Как такое могло произойти? Моё удостоверение было настоящим, в отличие от тех жалких подделок, которые годились только издалека. Я получила его легально в Департаменте автотранспорта, ради всего святого!

Меня сейчас стошнит.

Он повозился со сканером, а когда тот издал еще несколько странных звуков, Билли пару раз стукнул им по своей руке.

— Иногда он так глючит. Секундочку, — сказал Билли, продолжая колотить им по своей ладони.

Какого хера он должен был сломаться именно во время сканирования моего ID?

Мои ладони горели. Я пыталась сохранить самообладание, но была уверена, что моя бледная кожа стала на несколько тонов краснее, чем раньше, выдавая мою тревогу. Билли поднял взгляд, увидел мой очевидный дискомфорт и попытался успокоить мои нервы.

— Расслабься, Роуэн, всё в порядке. Это просто дурацкая железка. Она глючит где-то раз в день. Мне просто нужно попросить начальника починить её. Сейчас вернусь.

Алекс, чувствуя мое отчаяние, сжал мое плечо и беззвучно спросил: «Ты в порядке?», обеспокоенно склонив голову. Внутри машины все глаза были устремлены на меня. Я слышала, как кровь стучит в ушах, а каждая клеточка тела налилась теплом и покалывала.

Я беззвучно ответила: «Я в норме», и опустила взгляд на свои руки, которые нервно теребили истрепанную нитку, свисающую с рубашки.

Я смотрела, как Билли отходит от машины, всё ещё возясь с аппаратом, ожидая, что он остановится у светловолосой фигуры солдата, стоящего неподалеку. Я была уверена, что этот стоического вида парень и был его начальником, но Билли прошел прямо мимо него.

Погодите, кто его начальник? Куда он идет?

Я проследила за его путем глазами, вытягивая шею из-за переднего сиденья, чтобы увидеть, куда он направляется — и именно в этот момент мое сердце остановилось окончательно.

Пиздец!

В нескольких футах за баррикадой, на обочине дороги, был еще один солдат. Он сидел на дополнительном бетонном барьере, широко расставив толстые бедра, оперевшись одним локтем о правую ногу и подперев голову рукой. Не обращая никакого внимания на нашу машину, он казался почти спящим или, возможно, витал в облаках.

Звук приближающихся шагов Билли разбудил его: его руки взметнулись вверх в резком движении. Он зевнул, потягиваясь всем туловищем и конечностями. Только тогда я заметила, насколько он был огромен. Его толстые руки бугрились венами и мышцами, едва скрытыми под тонкой военной футболкой песочного цвета. Он двигался как ленивый лев — неторопливо и расслабленно, но каждое его движение намекало на сжатую пружиной силу и тихую мощь. Его тело было хищным, и он ни за что, мать вашу, не был бетой.

«Пожалуйста, не подходи сюда. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, просто не подходи сюда», — беззвучно умоляла я что угодно или кого угодно, кто мог бы меня услышать.

Билли перекинулся с ним парой слов, передал сканер, а затем отдал ему мой ID. Тот сначала посмотрел на аппарат, тоже постучав им по руке.

Почему мужики думают, что если стукнуть по вещи, это её починит?

Затем он посмотрел на мой ID. Наклон его головы скрыл лицо, не давая мне увидеть выражение, но я наблюдала, как его большой палец вычерчивает маленькие круги поверх моей фотографии. Затем его голова резко вскинулась в сторону фургона, и я уловила острую, зубастую ухмылку на его лице.

Он спрыгнул со своего места, и его длинные мускулистые ноги направились прямиком ко мне.

Мне был пиздец.