Я чувствую жар взгляда Питера Пэна.

Он обожает смотреть, как меня трахают в рот.

Но особенно он любит смотреть, как меня трахает Вейн.

Они лучшие друзья, платонические во всех смыслах этого слова, но, думаю, больше всех Питер Пэн любит именно Вейна.

Полагаю, когда показываешь кому-то каждую свою трещину, все сломанные и несовершенные части себя, а он всё равно решает оставаться рядом с тобой, несмотря на всю резню, хаос и отчаяние, — вполне естественно, что ты отдаёшь ему и своё сердце.

Думаю, Пэн любит смотреть на нас с Вейном, потому что знает: с ним я в безопасности, даже когда Вейн бывает резким и жестоким.

Мне совсем нечем дышать.

Вейн полностью контролирует меня: его рука зарыта в мои волосы, член у меня во рту, а тело не даёт мне никуда деться.

Он трахает меня с неистовой настойчивостью, стремясь проникнуть в самую глубину моего горла, словно не выносит того, что оно остаётся без него.

Удовлетворение густым мёдом разливается у меня в груди.

Здесь, на коленях, отдавшись удовольствию и только удовольствию, я могу забыть обо всех своих сомнениях и о том, что не в силах контролировать.

Я давлюсь, когда Вейн проникает слишком глубоко, но он не останавливается, и первые жгучие слёзы наворачиваются мне на глаза.

Он стонет надо мной, головка его члена набухает на поверхности моего языка.

— Ох, Уин, — произносит он хрипловатым, слегка опьянённым похотью голосом. — Ты, блядь, так хорошо умеешь принимать член.

Я согласно мычу, и он с шипением выдыхает.

— Кончишь ей прямо в горло? — спрашивает Пэн из полумрака. — Или позволишь выбрать?

— Никогда не давай Дарлинг выбора, — отвечает Вейн между толчками.

— Хорошо, — говорит Пэн.

Я уже насквозь мокрая, всё моё тело гудит от нарастающего жара. Я хочу, чтобы они прикоснулись ко мне. Лучше бы они прикоснулись. Лучше бы трахнули меня. Иначе я закричу.

Тень, разделённая между мной и Вейном, довольно кружится. Ей нравится, когда мы едины, но ещё больше ей нравится, когда мы доставляем друг другу удовольствие, словно тень превращает его в валюту, которую может тратить снова и снова.

Первые слёзы свободно стекают по моим щекам, и Вейн удовлетворённо выдыхает.

Когда он кончает, стон зарождается глубоко в его груди и рокотом поднимается по горлу, а все мышцы его плеч, бицепсов и живота напрягаются.

Первая горячая струя спермы наполняет мой рот, и Вейн подаётся вперёд, очерченные мышцы по бокам его тела сжимаются, а затем расслабляются, пока он стремится получить от меня последние капли жара.

Сквозь застилающие глаза слёзы я смотрю на него снизу вверх, на один фиолетовый глаз и один чёрный, пересечённый тремя белыми шрамами.

В хороший день он внушает страх. В плохой — до ужаса пугает. И какая-то часть меня возбуждается от того, что он достаётся мне таким, в самые незащищённые моменты. Только обнажённое, ничем не сдерживаемое удовольствие, чистое, всепоглощающее желание. Всё для меня.

Я готова вставать перед ним на колени и видеть его таким весь день, каждый день.

Когда он вынимает член из моего рта, я провожу языком по его нижней стороне, и он с шипением выдыхает, а в его глазах вспыхивает улыбка.

Он протягивает мне руку, и я принимаю её, позволяя ему поднять меня на ноги.

Питер Пэн оказывается рядом с нами во вспышке света. В воздухе пахнет ночью и горящей звёздной пылью.

Пэн обхватывает меня рукой за талию, разворачивает и ведёт назад, пока я не упираюсь в край его кровати. Я удивлённо вскрикиваю и, споткнувшись, падаю на матрас. Пэн тут же оказывается сверху, накрывая моё тело своим длинным, худощавым. Я чувствую, как его твёрдый член прижимается к моему лону.

Я извиваюсь под ним. Он шипит сквозь зубы.

— Я сегодня почти не спал, — говорит он, скользя пальцами вверх по моему бедру и задирая подол платья. — Постоянно просыпался, такой, сука, твёрдый, что было больно, думая о тебе и о том, как отчаянно хочу оказаться внутри тебя.

— Да неужели? — говорю, глядя на него снизу вверх и желая, чтобы он продолжил, признался, насколько сильно нуждается во мне.

И Пэн, и Вейн гораздо сдержаннее близнецов. Они редко признаются в своих чувствах, а признаний в уязвимости от них практически не дождёшься. Поэтому, когда мне удаётся получить хотя бы одно, я чувствую себя так, словно обнаружила сокровище, которое прежде считалось мифом.

Я просовываю руку между нами и сжимаю его сквозь свободные брюки. Под ними на нём ничего нет, поэтому я чувствую каждый изгиб его невообразимо твёрдого члена.

— Блядь, Дарлинг, — выдыхает он, закрывая глаза.

Провожу рукой от основания до головки, и он склоняет голову, шумно выдыхая у изгиба моей шеи.

А поскольку я училась у лучших, то тут же убираю руку. Пэн рычит и подаётся бёдрами вперёд, требуя продолжения.

Но я не уступлю. Пока он сам не уделит внимание мне.

— Непослушная шлюшка Дарлинг, — говорит он, приподнимаясь, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. — Решила поиграть?

Его рука проскальзывает под моё платье, пальцы ласкают мою мокрую киску.

Я выгибаю спину, и Пэн прикусывает мой сосок сквозь мягкую ткань платья.

Он ведёт пальцами ниже, ниже, а затем просовывает их под мои трусики.

От прикосновения кожи к коже я мгновенно вспыхиваю. Если до этого я и играла, то теперь все мои ходы испарились. Я лишь хочу, чтобы он продолжал прикасаться ко мне.

— Пэн, — произношу я, а он заглушает мои мольбы глубоким поцелуем, находя мой язык своим.

Порочное возбуждение проносится по моему телу.

Я выгибаюсь ещё сильнее, требуя его поклонения.

Он наклоняется и зажимает мой сосок зубами. Я стону от боли, извиваясь под ним.

Через несколько секунд он хватает платье за подол и задирает его, обнажая меня. На мне нет лифчика, поэтому его язык тут же находит затвердевший, ждущий сосок. Он проводит по нему кончиком, посылая разряд удовольствия сквозь грудь и вниз по животу.

— Трогай меня больше, — стону я.

Его рука скользит по моей киске, а затем исчезает.

— Пэн, — я вся как натянутая струна, готовая вспыхнуть. — Пожалуйста.

Он находит мой набухший, чувствительный клитор.

Я задыхаюсь, глядя в потолок.

Он снова обводит его пальцем, выманивая удовольствие на поверхность.

Закрываю глаза и растворяюсь в ощущении его. Миф, звёздный бог, Питер Пэн — весь мой.

Пэн устраивается между моих бёдер, и его член скользит по моей щели, пульсируя у клитора.

С другого конца комнаты я чувствую на себе взгляд Вейна, между костяшками его пальцев горит сигарета. Его фетиш — не вуайеризм, как у Пэна, но, думаю, он знает, что мой — его противоположность: мне нравится, когда за мной наблюдают.

Его внимание одновременно давит на меня тяжестью, которая едва не поглощает целиком, и ласкает, словно летний ветерок.

Я двигаю бёдрами, подводя головку члена Пэна к своему входу, и он стонет надо мной.

— Хочу, чтобы ты был внутри меня, — слова звучат с глубоким благоговением, словно молитва. В конце концов, Пэн — бог, а я его преданная служительница.

Он больше меня не мучает.

Когда он входит в меня, мы оба теряем контроль.

Наши движения неистовые, но слаженные, мы отчаянно стремимся ощутить нарастающий прилив друг друга, способный утопить нас обоих.

Моё удовольствие нарастает. С каждым толчком Пэн становится толще.

— Я сейчас кончу, — говорю ему. — Не могу больше ждать… о ебать.

Оргазм обрушивается на меня, словно боковой порыв ветра, выбивая воздух из лёгких. Жидкий мёд расцветает в животе и устремляется по венам.

Воздух понемногу проникает в горло, и я издаю сдавленный вскрик, когда Пэн приподнимает мои бёдра, подложив ладонь под задницу, и входит так глубоко, что почти больно.

— Охуеть, Дарлинг, — говорит он и изливается в меня, глухо застонав.

Он подаётся внутрь, выходит и снова погружается.

Его глаза закрываются, плечи подрагивают.

И на одно ослепительное мгновение миф становится человеком.

Когда он снова открывает глаза, его радужки почти светятся. Раньше я думала, что это игра света, но дело лишь в нём и силе звёздного бога, которая всегда пульсирует под поверхностью.

Он целует меня и выдыхает, оставаясь погребённым в моём тепле.

— Я обожаю слышать, как ты кончаешь, — говорит Пэн мне, по-прежнему удерживая ладонь на моей заднице и не позволяя отстраниться.

Позади нас Вейн исчезает в смежной ванной, и открывается кран. Вода льётся добрую минуту, пока не нагревается.

Пэн ложится рядом со мной на кровать, сгибает руку и изгибает тело, укладывая меня к себе. Он тёплый, крепкий и успокаивающий.

— Дарлинг, — произносит он, и его голос звучит надо мной и подо мной, отдаваясь вибрацией в мышцах его груди.

— М-м?

— От чего ты убегаешь?

Мои глаза распахиваются, и туманное послевкусие секса рассеивается.

— Не понимаю, о чём ты.

Вода перестаёт течь, раздаётся звук выжимаемой мочалки, капли звенят о каменную раковину.

Пэн вздыхает, и его дыхание шевелит мои волосы.

Вейн возвращается, раздвигает мне ноги и вытирает оставленную ими липкую влагу.

Все мы молчим.

Очевидно, Вейн тоже считает, что я от чего-то убегаю. Я знаю, что они слышали мой разговор с близнецами, и хотя те могли не сразу распознать мою тактику отступления и перевода темы, Пэн и Вейн никогда не бывают настолько невнимательными. Или, может, это не совсем верно. Возможно, на самом деле я хочу сказать, что Пэн и Вейн никогда не бывают настолько милосердными.

Прежде чем они продолжат меня допытывать, я сажусь и вскакиваю с кровати, наполовину взлетев, наполовину спрыгнув. Я успела полюбить безумные акробатические трюки, которые позволяет проделывать Тень Неверленда. Особенно когда они помогают мне избежать неловкости.

— Мне нужен кофе, — говорю, поправляя платье по пути к двери.

— Дарлинг.

Раньше, когда Пэн произносил моё имя, оно звучало как клятва.

Теперь оно звучит как мольба.

Я останавливаюсь в дверном проёме.

— Мы разберёмся с сопротивлением фейри. Тебе не о чем беспокоиться.

Конечно, мужчины думают, что дело во власти. Конечно, им и в голову не придёт, что дело в моей ценности.

— Знаю, — легко отвечаю я, едва взглянув на него через плечо. — Я совершенно не волнуюсь.

Затем отталкиваюсь от каменного пола и взлетаю в последние синие отблески угасающего дня.