Таганская улица, дом двадцать три. Четвёртый этаж без лифта, тяжёлая деревянная дверь подъезда с пружиной, которая хлопала сама собой, — Аркадий это знал, потому что придержал её рукой прежде, чем она успела. Тело само знало.

В подъезде пахло кошками, гречкой и табаком, ещё мокрым цементом от первой ступени, которую, видимо, только намыли; на стенах следы от чужих плеч, пятна от рук, побелка пожелтевшая. Лестница узкая, с поворотом на каждом полупролёте, перила тёплые от прикосновений, — первый этаж, второй, третий. Молодое тело шло легко, без усилия, четыре пролёта как ничего, и это сейчас было странно, почти неуместно: он бы с радостью запыхался, дало бы хоть что-то делать руками.

На площадке четвёртого — три двери, на двух висели звонки: кнопка, под ней жестяная табличка с фамилиями и количеством звонков. Он подошёл к правой двери: «Морозовы — 3», «Сенцовы — 1», «Ерёмины — 2, после десяти не звонить» — рука потянулась сама и нажала три раза.

За дверью сначала было тихо, потом пришли тяжёлые шаги откуда-то из глубины квартиры, потом другие, легче, ближе.

В глубине квартиры щёлкнул замок и дверь открылась.

Она стояла в дверном проёме в светло-голубом ситцевом платье, домашнем, с пуговицами по вороту. Волосы светлые, убраны наспех, без укладки; босиком, в тапочках с помятыми задниками. Первое, что он увидел, — не лицо, а руки: одна держала дверь, другая придерживала воротник, она только что что-то шила или разбирала. Потом он поднял взгляд.

Она смотрела на него, не улыбаясь, секунду недоумевала, — и потом ямочка на левой щеке появилась сама, как что-то непроизвольное.

— Аркаш… — Она открыла дверь шире. — Что же ты не предупредил, что приедешь сегодня? Я же через Пашку передавала…

Она замолчала, и Аркадий понял, что ждёт ответа.

— Передал. Но решил — лучше приеду. Прости, со среды не звонил, голова кругом.

Она посмотрела на него секунду дольше, чем надо, потом отступила в сторону и сказала тихо: — Заходи же.

Длинный коридор коммуналки встретил его всеми запахами сразу: жареный лук с чьей-то кухни, рыбный дух, хозяйственное мыло, ещё что-то, совсем чужое. На стенах велосипед, завёрнутое в тряпку корыто, полка с банками. Одна лампочка под потолком, без абажура. Из-за одной из дверей шёл мужской голос — радио или сосед, не понять.

Светлана вела его на кухню.

— Мама, Аркаша приехал.

Анна Петровна стояла у плиты в фартуке, смотрела на сковородку — лет сорок пяти, немолодое спокойное лицо без особого выражения, не холодное, а просто привычное к тому, что в коридоре всегда кто-нибудь есть.

— Здравствуй, Аркаш. Чай будешь?

— Здравствуйте, Анна Петровна. Спасибо, — ответил Аркадий и сел за кухонный стол, широкий, застеленный клеёнкой в синий цветочек.

Светлана уже доставала чашки с полки. Анна Петровна, не оборачиваясь, передвинула сковородку на другую конфорку. За стеной кто-то крутил радио — оттуда тёк медленный, чуть надтреснутый голос Бернеса, «Вечер на рейде». Анна Петровна поставила перед ним нарезанный батон и вишнёвое варенье в блюдце.

— Откуда едешь? Из Калининграда?

— Оттуда, первой электричкой, стоял всю дорогу, — сказал Аркадий.

Анна Петровна повернулась к плите, и Светлана налила чай, поставила перед ним, себе взяла кружку и оперлась о край стола, глядя куда-то в сторону. За стеной Бернес плыл, и в кухне было тепло, и в этой теплоте было что-то, что давило ему на грудь изнутри: всё тут было настоящим, всё своим — только он один здесь был не свой.

* * *

В комнате она прикрыла дверь — не на ключ, просто притворила. Он осмотрелся: одно окно во двор-колодец, в котором чуть колыхались чужие простыни на верёвке; узкая кровать с лоскутным одеялом, этажерка с книгами, у стены маленький стол с зеркалом. На стене над этажеркой фотография, пожелтевшая: мужчина в военной форме, молодой, смотрит прямо в объектив. Аркадий не спросил — само пришло, знание тела или знание письма: мужчина в форме на пожелтевшей фотографии был её отцом.

Светлана держала кружку двумя руками и смотрела на него.

— Расскажи, что у тебя.

Он устроился напротив, на краю стола. За окном во дворе голубь сел на верёвку, та качнулась, простыня шевельнулась. Соседи за стеной говорили о чём-то неразборчиво, мирно.

— Работа, — начал Аркадий. — Черток дал срочное задание, надо было написать справку к утру, потом расширенный вариант. В понедельник он меня вызывает один на один — без посредников, ведущий не идёт, иду я.

Она подняла на него глаза.

— Это хорошо?

— И хорошо, и плохо: хорошо, что заметили, плохо — теперь надо держать уровень.

Светлана ничего больше про работу не спросила — правила знала. Она лаборантка в НИИ фармакологии, у неё свой режим, свои «нельзя», и это понимание между ними было давним и молчаливым.

Оба помолчали немного — Светлана смотрела в сторону, в зале тихо шумел примус у соседей.

Потом она поставила кружку на подоконник — тихо, без надрыва, без обвинения, просто как говорят вслух то, что уже видят:

— Аркаш. Ты другой.

Он замер, и снаружи всё было ровно: руки на колени, спина прямая, — но внутри прошёл короткий холод, как укол: вот оно. Пять дней — и она уже видит.

— Устал, Свет. Очень, — сказал Аркадий.

— Не только устал. — Она смотрела на него, и в этом взгляде не было ни страха, ни претензии — только внимание. — Я тебя пять месяцев не видела вот так, близко. Ты в письмах был живой — злился, путался, рассказывал Пашкины истории. А сейчас всё ровно, по порядку.

Он молчал, и в голове проносилось короткое: что сказать? «Я не он»? «Прежний Аркадий умер во сне в среду утром»? Это было невозможно, и он просто взял её руку — тихо, без слов.

— Свет. Я правда устал. Я многое не могу рассказать — ты понимаешь почему. Дай мне немного времени, я приду в себя.

Она смотрела на их сцепленные руки. Её ладонь была тёплая, маленькая — для неё своя, для него первая и чужая. Он держал её осторожно, как что-то, что нельзя уронить.

— Хорошо. — Она смотрела на его пальцы. — Я всё равно буду ждать.

Что-то холодное прошло у него по рёбрам изнутри — то самое, что называется стыдом, когда нет слова точнее. Она простила то, в чём он не виноват, и не простила того, в чём виноват, — потому что не знает, в чём именно виноват. Это была неправильная арифметика, и она работала против него.

* * *

Они вышли обратно на кухню. Анна Петровна сняла сковородку с плиты, поставила тарелку с оладьями, рассказала, что Коля — младший, брат Светланы — уехал к бабушке в Тулу на лето, вернётся в конце августа. Светлана вспомнила, как в прошлом сентябре они ходили в парк Горького, — смотрела на него, пока говорила, проверяла, помнит ли. Он улыбнулся, чуть и коротко: он видел этот парк на фотографии в тумбочке, и этого оказалось достаточно.

К пяти он засобирался. Светлана провожала его до двери.

В коридоре он снял пиджак с вешалки — тело знало, где висит. У порога они остановились, и она подошла ближе, прижалась щекой к его плечу — одну секунду, тихо, без слов.

— Береги себя, Аркаш, — сказала она.

— Буду.

Он спустился по лестнице, на первом этаже дверь хлопнула за ним пружиной, и на Таганской улице было июльское тёплое солнце, шли трамваи, пахло нагретым асфальтом. Он остановился на тротуаре и первый раз за этот день дышал свободно.

* * *

Обратно: трамвай, метро, электричка с Ярославского. Он стоял у окна в проходе и смотрел в стекло: подмосковные перелески, дачные посёлки, сосны. Электричка стучала на стыках ровно, убаюкивающе.

Он думал: я её видел, она почувствовала, я не открыл правды и не мог, я взял её руку, и эта рука для неё своя, а для меня первая, она ждёт, завтра Калинкин и Черток, и послезавтра я снова не позвоню, потому что некогда. Он обманывал её не один раз — он обманывал её каждый день, что молчал.

Электричка подходила к Калининграду.

* * *

Понедельник, 22 июля, начался в шесть утра: будильник (механический, с двумя колокольчиками) дребезжал на тумбочке. Аркадий встал, умылся, побрился; рука держала опасную бритву уверенно, без пауз, и он только наблюдал за этим со стороны, пока не закончилось. В столовой — стакан чая, булочка за двадцать копеек. На улице уже было тепло, воздух чуть влажный после ночи.

В первый отдел он шёл пешком, через площадку перед главным корпусом, и повторял про себя: тип «не угрожает — констатирует», говорить только то, что проверяемо, молчать там, где можно.

Отдельный коридор за поворотом от парадной лестницы. Пост охраны у дубовой двери с матовым стеклом. Дежурный был пожилой, в тёмном пиджаке, на лацкане медали — не для красоты, а по привычке носить. Он сверил пропуск со списком и поднял трубку внутреннего.

— К вам Ефремов.

Пауза на том конце, короткая.

— Идите. Третий кабинет налево.

Длинный коридор с одной лампой посередине, двери без табличек, только номера. Аркадий нашёл третью слева и постучал.

— Войдите, — сказали изнутри голосом ровным и тихим — таким, каким он помнил его с проходной.

Калинкин сидел за столом спиной к окну, небольшому, с решёткой снаружи. Лицо в полусвете. На столе папка, блокнот, карандаш; рядом, у самого края, пепельница с окурком «Беломора». В кабинете пахло бумагой, табаком и ещё чем-то казённым, как в архиве. На стене два портрета: Ленин и Дзержинский — ничего личного, просто обязательный реквизит.

— Здравствуйте, Аркадий, — сказал он. — Садитесь.

Не «товарищ Ефремов», а по имени. Аркадий сел на деревянный стул напротив, ноги ровно, руки на колени.

Калинкин раскрыл папку, но не заглянул в неё — взгляд на Аркадии. Папка была реквизитом: обозначала, что данные есть.

— Аркадий Николаевич Ефремов, 1933 года рождения, Кострома, Бауманка, выпуск пятьдесят шестого, в ОКБ-1 с октября прошлого года — так?

— Так.

— Родители: Николай Петрович, инженер на льнокомбинате; Вера Ивановна, учительница; сестра Елена, восемнадцати, медучилище — так?

— Так, — повторил Аркадий.

Калинкин говорил как по памяти, без выражения — как читают показания термометра.

— Невеста — Светлана Алексеевна Морозова, двадцати трёх лет, лаборантка НИИ фармакологии АМН. Свадьба запланирована на ноябрь. Так?

— Так.

— Расскажите, как вам работается в отделе.

Аркадий помедлил — ровно столько, сколько нужно молодому инженеру.

— Работается нормально. Веду свой участок — анализ цепей управления. На прошлой неделе сдал справку по узлу № 4. Ведущий — Владимир Иванович, помогает.

— Ладно с коллегами?

— Ладно. С Пашкой Ивановым в общежитии живём в одном крыле, дружим со студенческих лет.

Калинкин сделал короткую пометку в блокноте, смотря при этом не в блокнот, а на него.

— А Светлана Алексеевна — она ведь в НИИ фармакологии? Мы её проверяли перед вашим оформлением.

Внутри прошёл короткий укол, снаружи ничего.

— Я знаю, — сказал Аркадий, и Калинкин чуть приподнял бровь — на полмиллиметра.

— Знаете?

— Светлана говорила. Когда мы документы подавали, её в институте предупредили, что будут спрашивать. Она сказала — это нормально.

Калинкин помолчал, потом произнёс ровно:

— Правильно. — Пауза. — Аркадий, я вас не пугаю и не проверяю. Это обычная режимная беседа — нового сотрудника со второй формой допуска первый отдел знает в лицо. Раз в полгода так разговаривать буду. Договорились?

— Договорились.

— Одно напомню, — голос не изменился, всё тот же ровный, почти скучный. — Никому из семьи, никому из друзей вне отдела — ничего про работу, даже намёков, даже когда невеста спросит «как день прошёл» — отвечайте обтекаемо. Ничего не подписывайте вне отдела, кроме почты. Никаких знакомств с иностранцами без согласования. Если кто-то посторонний расспрашивает про ОКБ-1 — приходите ко мне в течение суток. Если за вами вдруг кто-то идёт по улице — тоже ко мне. Не паникуйте, просто приходите. Часто это никто, а иногда — кто-то. Ясно?

— Ясно.

Аркадий слушал, и это было обычное режимное напоминание, Калинкин работал по своему протоколу, и протокол этот был правильным, и в этой правильности было что-то холодное, как решётка на окне за его спиной.

Калинкин закрыл папку, не убирая в шкаф, оставил лежать на столе, и сказал, не глядя на него: — Идите, Аркадий. У вас, кажется, дальше Борис Евсеич.

Аркадий сдержал реакцию.

— Да.

— Не задерживайтесь. Удачи, — сказал Калинкин, и пока Аркадий шёл к двери, добавил, не поднимая глаз от стола: — И передайте Борису Евсеичу — у нас всё в порядке.

Аркадий вышел и закрыл дверь.

В коридоре он простоял пятнадцать секунд, просто дыша. Часы показывали восемь сорок две; до Чертока оставалось сорок восемь минут — слишком много, чтобы сидеть под дверью, достаточно, чтобы пройтись, привести лицо в порядок и подняться к приёмной без спешки.

Калинкин произнёс «у нас», и это значило: они уже разговаривали, Аркадий в их разговоре уже фигурирует, он больше не аноним. И папка на столе осталась лежать открытой.

* * *

Секретарша подняла глаза от пишущей машинки.

— Ефремов?

— Я, — сказал Аркадий и остановился у стола.

— Подождите минуту, — сказала она.

Приёмная Чертока была небольшой, с тиканьем настенных часов; у стены стул, рядом стопка журналов «Радио» и «Техника — молодёжи». Аркадий сел, положил папку на колени и посмотрел на часы: девять двадцать девять.

Секретарша сняла трубку.

— Ефремов пришёл, Борис Евсеевич, — сказала она и, выслушав ответ, кивнула Аркадию: — Заходите.

Он открыл тяжёлую дверь.

Черток сидел за столом и не встал — это означало обычный рабочий вызов, без особого, — и Аркадий успел зафиксировать это за долю секунды и успокоился ровно настолько, чтобы войти без лишней скованности.

— Садитесь, Ефремов. Папку — сюда, — Черток показал жестом на приставной стол.

Аркадий сел, положил папку ровно перед собой, не на угол, убрал руки на колени. Черток развернул папку; у него уже лежала та, субботняя. Пробежался глазами по строчкам — на полях пометки карандашом, четыре или пять, значит читал всерьёз, нашёл что отметить.

— Расширенная справка хорошо написана, чище первой. — Небольшая пауза. — Вы её писали один?

— Один, Борис Евсеевич. Владимир Иванович её не видел — я работал ночью в общежитии.

Черток сделал на полях короткую черту.

— Узел номер четыре. Откуда вы взяли расчётный режим? Тут у вас стоит двенадцатое июля, цифры по нагреву — я их видел в протоколах испытаний. Вы где их брали?

— Из протоколов, которые лежали на столе у Владимира Ивановича. Я попросил посмотреть, он дал. Не уносил, не копировал — просто переписал в тетрадь, что было нужно для расчёта.

Черток сделал ещё одну пометку и перешёл к следующему пункту.

— Резервирование сигнальных цепей — вы это написали как рекомендацию. Откуда идея?

Этот вопрос Аркадий ждал с самого начала.

— Из общих соображений, Борис Евсеевич. У нас в Бауманке был факультативный курс, вёл профессор Никитин, для желающих. Он говорил: если узел критичен, дублируйте сигнальную цепь. Я тогда не очень понял, как это делать на практике. А когда сел писать справку, посмотрел в «Электрические машины» Костенко, глава по защитам, — и сложилось.

Черток слушал не двигаясь, и когда Аркадий закончил, произнёс медленно, как будто проверяя имя на прочность:

— Никитин. Не помню такого профессора. Хотя я давно из Бауманки.

Имя было выдумано, Аркадий это знал, и сейчас чувствовал, как этот факт лежит между ними — как мина в земле: не давит, не видна, но она там. Он держал лицо ровным.

— Систематические проверки изоляции после каждого виброцикла — это тоже оттуда?

— Из обычной инженерной логики, Борис Евсеевич. Если изоляция страдает от вибрации, значит, проверять надо после каждой вибрационной нагрузки, а не разово в начале.

Черток поднял на него взгляд — коротко, оценивающе.

— Именно. И поэтому никто этого не делает. — Небольшая пауза. — У нас сейчас в графике — проверка изоляции один раз перед сборкой и один раз перед стендовыми. Между виброциклами не проверяем. Я об этом думал, но времени на дополнительные проверки нет: если ввести по вашей схеме, каждый виброцикл будет на полтора часа дольше.

— Полтора часа дольше — но один отказ из-за пропущенной проверки изоляции стоит дороже.

Черток смотрел на него ещё секунду, сделал третью пометку и перелистнул страницу, не ответив.

— Ефремов, у вас есть ещё что-нибудь, что вы «сообразили» про этот участок? Или про другие?

Аркадий думал, как ответить, — не нарочно медлил, а именно думал. Сказать «есть» — значит предъявить что-то прямо сейчас, а предъявить сейчас — значит войти туда, откуда нет осторожного выхода. Сказать «нет» — солгать и потерять момент, который не повторится.

— Есть несколько мыслей, Борис Евсеевич. Не все доведённые. Хотел бы сначала проверить — записать аккуратно, посмотреть в литературе, — прежде чем выкладывать на стол. Чтобы не сказать глупости.

Черток смотрел долго, потом у уголка его рта что-то чуть сдвинулось — не улыбка, но примерно в ту сторону, в четверти шага от неё.

— Хороший ответ. Когда проверите — приходите. Не торопитесь, но и не закапывайте. Через неделю, через две — приходите.

Черток откинулся на спинку стула и глянул в сторону окна, потом обратно.

— Ефремов. У нас сейчас работает группа по автоколебаниям — три человека, ведущий Семихатов. На вашем уровне они недокомплектованы. Я вас включаю четвёртым — на ваш участок изоляции и заземления, с акцентом на динамические нагрузки. Семихатов знает, я ему сегодня скажу — устраивает?

— Устраивает, Борис Евсеевич. Спасибо, — сказал Аркадий, удерживая голос ровным.

— Не благодарите, будет тяжело — идите, — ответил Черток, не поднимая взгляда.

Он встал, взял папку и пошёл к двери. На полпути вспомнил про Калинкина и остановился на секунду. Взвешивал это ещё в коридоре первого отдела и не решил; теперь решил — передать. Промолчать значило бы обмануть Калинкина без всякой выгоды для себя, а Чертоку он и так уже всё про себя показал: справкой, профессором Никитиным, репликой про полтора часа. Ещё один шаг картину не менял.

— Борис Евсеевич. Калинкин просил передать — у них всё в порядке.

Черток поднял на него глаза и смотрел без удивления — как смотрят на что-то привычное.

— Хорошо.

Аркадий вышел.

Семихатов остановился у его стола около шести вечера, когда зал уже начинал пустеть, — невысокий, в очках, лет тридцати пяти, с манерой стоять немного вполоборота, как люди, привыкшие к тому, что их всегда ждут ещё где-то.

— Ефремов. Борис Евсеевич передал. Завтра в десять у меня — познакомлю с ребятами, расскажу, чем занимаемся.

— Понял, в десять буду, — ответил Аркадий.

Семихатов развернулся и ушёл, а Владимир Иванович через стол, негромко, сказал:

— Поздравляю, Аркадий, — сказал Владимир Иванович, — это серьёзно.

— Спасибо, Владимир Иванович.

* * *

В общежитие он вернулся к восьми, снял пиджак, повесил на спинку стула, сел на кровать. За стеной Пашка двигал чем-то — стул, или стол, или коробку, — и через три минуты пришёл знакомый стук: три коротких, один длинный. На пороге стоял Пашка в расстёгнутой рубашке, в руке газета.

— Аркаш. Слышал — тебя в группу Семихатова включили?

— Да, включили, — сказал Аркадий.

— Поздравляю, — выговорил Пашка ровно, без интонации.

Не то чтобы холодно — просто там, где раньше была теплота, теперь было пусто, как окно без занавески: не холод, но стекло. Пашка смотрел куда-то в сторону, не на него, потом отвернулся.

— Ну ладно. Иди отдыхай, — сказал он и закрыл дверь.

Аркадий постоял у двери. Что-то прошло между ними, и он не знал точно — когда. В субботу ещё было нормально, в воскресенье он уехал, а Пашка остался, а сегодня — вот это.

Сел за стол.

Достал коленкоровую тетрадь, пролистал назад до самой обложки — там лежал сложенный лист, который он положил четыре дня назад, с четырьмя словами: «Не предать. Не соврать. Помнить зачем». Вынул, развернул, положил перед собой и спросил себя: что нарушил за два дня?

Не предать — пока никого не предал, ни Светлану, ни Пашку. Ни один из людей, которые здесь своим считали Аркадия, не получил от него ничего, что могло бы им навредить.

Не соврать — соврал. Профессор Никитин из Бауманки, факультативный курс, пятьдесят пятый год. Этого профессора не существует. Черток может проверить — не в этом месяце, но когда-нибудь.

Помнить — помнит: Светлана произнесла «ты другой», и он это помнит; Пашка поздравил без теплоты, и он это тоже помнит; и папка Калинкина лежала на столе, не убранная.

Зачем — это самое трудное. На сегодня ответ один: иначе неинтересно жить во второй раз. Это не очень достойный ответ, и через месяц спросит себя снова. Он сложил лист, убрал обратно под обложку.

Подошёл к окну, открыл. Двор — тот же жёлтый фонарь, тот же кусок дорожки, та же скамейка у крыльца соседнего корпуса, двое курят, облокотившись о перила. Сверчки за липами, далёкий гудок электрички, тёплый вечерний воздух. Всё то же, что в субботу, всё те же звуки — только теперь это был его шестой вечер у этого окна, а не четвёртый. Шесть дней — это уже моя жизнь, не его.

Он взял чистый лист и записал несколько строк для себя: что вспомнить из теории по автоколебаниям, какие учебники смотреть, что в литературе уже должно быть к 1957-му, а что пока нет. Завтра в десять Семихатов познакомит с ребятами — точка, через которую можно войти в настоящую работу.

Сложил лист, убрал в тетрадь к четырём словам, закрыл окно (стало прохладно) и лёг на кровать. Перед сном — одна мысль, спокойная, почти деловая: надо жить так, как будто папка пустая, и помнить, что она не пустая, и держать эти две задачи одновременно.

Лампа погасла, и последнее, что он успел увидеть перед тем как закрыть глаза, — календарь на тумбочке с датой понедельника, двадцать второго июля; шесть дней прошло, завтра — десять утра, кабинет Семихатова, группа, и где-то рядом невидимая папка, в которой уже не первый листок.