Синька пахла ещё свежо — аммиаком светокопии, той сыростью, что не успевает выветриться с листа за первый час. Аркадий придержал угол ватмана рейсшиной и склонился над компоновкой. Перед ним на кульмане лежала чужая ступень, третья, верхняя, та, что пойдёт выше всех остальных, и хотя вычерчена она была тем же пером и той же тушью, что и всё в этом здании, всё в ней было непривычное. Камера мельче той, к какой он привык на семёрке, сопло длиннее и тоньше, иначе разведена подача: баки сидели не на своих местах, магистрали шли в обход, и весь набор был легче, оголённее, будто с машины сняли лишнее и оставили одни жилы. Он повёл карандашом вдоль контура подачи, не касаясь бумаги, повторяя линию в воздухе, и сам не заметил, как стал разбирать её с живым любопытством — так разбирают незнакомый механизм просто потому, что он незнакомый, а не потому, что от него чего-то ждут.

Окна стояли распахнутые настежь. С территории несло нагретой пылью, обрывком разговора от курилки, далёким лязгом с погрузки; июньское утро было уже в полной силе, и свет ложился на кульман ровно, плотно, без той зимней серости, при которой он просидел над семёркой всю минувшую зиму. В этом свете и синька казалась голубее, и линии на ней отчётливее. Он выпрямился у доски без той заминки под спину, какой требует утро, и провёл рейсшиной длинную линию с одного раза, твёрдой рукой; карандаш шёл, как по маслу, и это было приятно само по себе, помимо всякого дела.

Он отложил рейсшину и прошёл к дальней стене, где стоял компоновочный макет блока Е — третью ступень в группе уже звали коротко, по индексу. Реечный, в полроста, со снятой обшивкой, поставленный так, чтобы видны были баки, оба, и тракт между ними, и короткая рама под камеру. Аркадий обошёл его кругом, приглядываясь. Всё в этой ступени было устроено тесно и невесомо разом: баки сидели почти впритык, перегородка между ними тонкая, тракт от бака до камеры короткий, без того запаса длины, какой давал семёрке играть настройкой. Лёгкая ступень, считанная на то, чтобы тащить немного и далеко; каждый лишний килограмм отъеден от неё заранее, и оттого нечем будет добрать жёсткости там, где она понадобится. Он тронул пальцем реечную перегородку — макет, понятно, ничего не весил и про настоящую раскачку сказать бы не смог, но руке было яснее, чем глазу.

Комната была новая, ещё не обжитая группой. Несколько кульманов с разложенными синьками третьей ступени, расчётные столы, у дальней стены тот самый макет. На листах виднелись чужие пометки, незнакомые почерки, чьи-то прикидки на полях, сделанные до него; группу собирали с миру по нитке, из разных отделов, и каждый принёс с собой свою руку. Пахло бумагой, тушью и кисловатым аммиаком светокопии. Здесь не было ни масла, ни металлической пыли, ни того низкого гула, что остаётся в груди после смены у стенда; здесь думали и чертили, а железо собирали в другом месте и пока не скоро. После цеха, где он провёл весну руками, это походило на отдых, и он отдыху не верил.

Семихатов прошёл вдоль кульманов и остановился у его доски вполоборота, как стоял всегда, будто его ждали ещё в двух местах. Круглые очки, застёгнут на все пуговицы, сух и подобран.

— Ефремов. Устойчивость по новой ступени — за вами, как и по той. — Он тронул пальцем угол синьки, не разворачивая разговора. — Только считать всё заново. Старое не ляжет: масса другая, тракт короче, баки иначе. Что верно для семёрки, для этой неверно.

— Понял.

— Сперва разберитесь с компоновкой. — Он качнул головой в сторону макета. — Поживите при ней неделю, прежде чем сядете за цифры. К расчёту после. — И отошёл к соседнему кульману, где двое уже разводили схему наддува.

Это было не как в мае. В мае от него ждали свода к утру, расписанного по графам до последнего режима; теперь указали на железо и оставили думать. Аркадий снова склонился над синькой. Тонкая длинная ступень лежала перед ним вычерченная начисто, и он знал — не из этого листа и не из расчёта, а оттуда, из разобранного давно и не им, — в каком месте она его подведёт и сколько раз. Знание лежало под рёбрами сухим грузом, не помогая и не мешая; читать чертёж оно не помогало совсем, и цифры из него не доставались. Можно было помнить, что мост рухнет, и не уметь сосчитать, в котором пролёте.

И всё-таки эти первые дни были хороши. Задача стояла большая и чистая, не запятнанная пока ни сроком, ни спором, ни чужим недоверием: новая ступень, которую надо понять с нуля, своей рукой и своей головой, как в институте понимают незнакомую машину. Он раскладывал синьки, сличал сечения, прикидывал на полях, набрасывал выкладки лист за листом и заполнял их быстро, в охотку. Лето стояло за распахнутыми створками, считалось легко, и можно было на час-другой забыть, чем всё это кончится, и просто разбираться в железе, как разбирался когда-то, до всего.

От двери прокатили тележку с рулонами синек, и Пашка, разбиравший их у дальнего стола, окликнул через комнату, не отрываясь от рулона:

— Ефремов, по баку горючего лист у тебя? Третий который.

— У меня. Заберёшь?

— Потом подойду. — И снова уткнулся в рулон, окая на «потом».

«Ефремов». Год назад был бы «Аркаш». Аркадий отметил на полях синьки два места лёгким нажимом карандаша — там, где стоило начать, — и придвинул табурет ближе.

* * *

Считал он не один день. Июнь перешёл в июль незаметно, как переходит лето на режимном предприятии, где время мерят не календарём, а сроками: к разбору, к планёрке, к концу месяца. Аркадий держал на себе продольную устойчивость блока Е — ту самую раскачку, которую на семёрке всю весну гасили вслепую. Считал по старинке, линейкой и столбиком, не доверяя чужому арифмометру с его готовым ответом без дороги к нему. «Феликс» у соседа стрекотал целыми днями, ручку рывком вправо на счёт, рывком влево на сброс; Аркадий для своего им не считал — арифмометр выдавал итог разом, минуя те места, где как раз и хотелось задержаться, — и перемножал столбиком, медленнее, зато с каждым шагом на виду.

Прикидка была грубая, на руках: масса ступени, жёсткости набора, длина тракта, частоты, на которых баки и магистрали отзовутся в лад работающей камере. Точного механизма у него не было, его пока ни у кого не было — раскачку эту в группе называли для себя автоколебаниями и гасили на стенде по симптому, не доискиваясь причины. Но и грубой прикидки хватило, чтобы число вышло нехорошее. Запас по продольной устойчивости истончался там же, где и на тяжёлой сборке весной, только тоньше: ступень была легче, набор оголённее, тракт короче, и раскачке было где разойтись. Дважды он сбивался в колонке и начинал её заново, ища, где соврал накануне. К третьему разу колонка сошлась, и число держалось.

Вокруг шёл обычный рабочий гул: у среднего кульмана спорили вполголоса о наддуве, кто-то носил листы к копировщику и назад, к одиннадцати в комнате уже стоял ровный табачный слой под потолком. К июлю группа обжила комнату — кульманы сдвинули теснее, на стенах прибавилось синек, у каждого завёлся свой угол и своя стопка, и распахнутые створки уже не спасали от духоты: лето вошло в полную силу, и к полудню тушь на пере подсыхала быстрее, чем доводишь линию. Аркадий прогнал колонку ещё раз, медленнее прежнего, на случай, если хочет увидеть то, чего нет. Не хотел. Тогда он встал, прошёл к кульману Семихатова и подождал, пока тот закончит со своим листом.

— Что у вас.

— Здесь пойдут продольные колебания. — Аркадий положил перед ним прикидку, разворотом. — На этих частотах. Проблема вылезет, когда ступень заработает.

Он произнёс это тихо, тише, чем выходило само, по-рабочему, как говорят про шов, который не понравился. Это было то самое, что он всю свою службу здесь пробовал выговорить и не мог: тогда его не слушали, тянули за рукав к срокам, отмахивались — сыро, мимо. Теперь он говорил из другого места, и это было непривычно настолько, что он ловил себя на лишней твёрдости в голосе, ненужной, когда тебя и так слушают.

Семихатов глядел на лист с полминуты. Снял очки, потёр переносицу, надел снова.

— Запишу. — Он провёл ногтем по строке, где истончался запас. — Чем подтверждаете? Это прикидка. На руках, на глаз.

— Строгого вывода нет, — Аркадий не стал хитрить. — Есть тонкий запас и есть основание считать, что это вылезет. Раньше или позже.

— Основание. — Семихатов не отмахнулся, как отмахнулись бы зимой, и в этом было всё различие; он принял лист, отметил у себя коротко, в своей книжке. — Учту при отработке. Поставлю наблюдать на стендовых. Но график на прикидке не двину, Ефремов: на нём изделие к осени, а у вас тонкий запас без числа. Принесёте цифру, которую можно положить на стол, — пойдём с ней дальше. Хоть наверх.

— Понял.

Семихатов отошёл, а Аркадий с минуту стоял у доски, не берясь за карандаш. Выслушали, записали и не сдвинули ничего; он этого и ждал. Всё упиралось в цифру, которой у него не было и взять было неоткуда.

Несколько дней он бился свести тонкий запас с самим механизмом раскачки — то, чего ещё весной требовал Черток: либо расчёт, отчего ступень идёт вразнос, либо стенд всей сборки. Стенда до пуска не поставить, это он понимал; оставался расчёт. Он заходил с разных сторон, разворачивал уравнения связи, искал, чем замкнуть контур на упругость конструкции, — и всякий раз приходил в одно место: там, где в честном выводе полагался коэффициент из опыта, у него стояла память. Память знала, что раскачка придёт, и даже примерно где; но в число она не складывалась, а исчёрканные листы один за другим уходили в стопку. Симптом был, имени у него не было.

Он взял чистый лист, расчертил оси и нанёс на них первую кривую, ту, по которой раскачка росла к опасным частотам. Линия вышла уверенная, крутая в конце, точно он копировал её с чего-то виденного, а не считал впервые. Он обвёл крутой конец дважды, чтобы держался на виду, пометил у оси опасные частоты и проставил сбоку карандашом число — июль, начало работы. Потом приколол лист кнопкой к доске, за верхний угол, чтобы был перед глазами, и сел считать дальше — искать под кривой число.

* * *

Домой он в эти недели приходил засветло, и к этому всё ещё надо было привыкать. После весеннего аврала, когда возвращался во втором часу и заставал её спящей, долгий летний вечер казался незаслуженным. Солнце ещё стояло над крышей соседнего корпуса, с балкона несло чужой геранью и чьим-то ужином, и в комнате было светло без всякой лампы.

Он поднялся к себе не спеша — в подъезде ещё держалось дневное тепло, с верхней площадки тянуло чьими-то щами. От самой двери пахло черешней, тёплой, чуть забродившей по краю, как пахнет всё спелое к концу жаркого дня. Он сполоснул руки под умывальником, отмывая въевшуюся за день тушь.

Светлана сидела у стола и перебирала черешню — кто-то с рынка принёс целое ведро, дёшево, к концу торга, — откладывая лопнувшую и порченую в одну сторону, целую в другую, в две ровные горки, по тому всегдашнему порядку, в каком держала и склянки на работе, и вещи в шкафу. Репродуктор бормотал что-то негромкое, не разобрать, и она его не слушала.

— Аркаш. — Она подняла голову, подвинула к нему меньшую горку, целую. — Бери, мытая. — И, оглядев его, добавила: — Рано ты нынче. Отвыкла уж.

Он сел напротив и взял горсть. Черешня была тёплая, нагретая за день, сладкая до приторности у самой косточки. Он ел не торопясь, складывал косточки на край стола, одну к одной.

На полке у неё стояли в банке полевые цветы, уже привядшие, — натаскала, верно, с пустыря у санчасти; рядом початая коробка «Мишки», которую она берегла ещё с зимы и доставала по конфете изредка, будто не для себя.

— Как день? — Он отложил недоеденную горсть и повернулся к ней.

— Тихо у нас нынче. — Она усмехнулась своему, не позируя. — Лето. Полцеха в отпуске, медосмотров нет, на анализ носить некому. За весь день три пробы, и те с утра. От скуки прибралась в реактивном шкафу — а там в дальнем углу бутыль, без этикетки, ещё, верно, довоенная; что в ней, никто не помнит, а выбросить боятся. — Она отправила в рот ягоду. — Так и стоит. Я ей теперь вроде подруги: обе при деле, обе без дела.

— А ещё журнал велели переписать набело, старый растрепался. — Она потёрла на руке чернильное пятнышко, не сходило. — Сижу переношу строку в строку, реактив, дата, расход; а расхода и нет, лето. Будто склянки из дома в дом переселяю. Половину я и в глаза не видала: завели до меня, списать забыли, а в журнале знай себе живут.

— Скучаешь, выходит.

— Привыкаю безделью радоваться. Раньше не умела. — Она помолчала, перебирая. — У проходной три липы зацвели, знаешь? От них на весь корпус несёт, голова кругом. Я форточку над столом открою — и сижу нюхаю. Хоть бы кто заглянул понюхать со мной. Так нет — всё лето одна.

Он засмеялся негромко, и она засмеялась тоже, тихо, прикрыв рот ладонью.

— Доберу вот это и сварю. — Она тронула целую горку. — Варенье черешневое, с косточкой; без косточки возни много, а так закипело, сняла пену, и стоит до зимы. Соседям раздам по банке, чтоб не дулись, что я тут с ведром на всю кухню расселась. А тебе к ночному чаю в самый раз: будешь поздно приходить — будешь с вареньем.

Она протянула руку и сняла у него с рукава прилипшую косточку, мимоходом, как снимают нитку, и пальцы её на секунду задержались на его запястье. За весну, когда его и дома-то почти не бывало, он отвык от таких вечеров и теперь замечал их отдельно, по одному.

Так они и сидели, пока летний свет сходил на нет: она перебирала, он ел да слушал — про безымянную бутыль в реактивном шкафу, про липы у проходной, про долгий летний день, которому всё не находилось дела. Целая горка перед ней убывала медленно, порченая росла быстрее. Захотелось помочь; он потянулся было к ведру — и она, не глядя, отвела его руку к целой горке: ешь, мол, не путайся под рукой. Он и ел. За стеной у Гущиных бубнил их репродуктор, не в лад с её, плакал чей-то ребёнок и затих. Светлана ссыпала перебранное в миску, порченое завернула в газету и понесла к ведру, ступая тихо, чтобы не топать соседям снизу.

* * *

Разбор по графику новой ступени собрали в конце августа, когда лето подбиралось к концу, а сроки, наоборот, поджимали. За месяц что-то переменилось в воздухе вокруг лунной темы: сверху дали понять, что американцы своё в августе уже пробовали и сорвались, что второй попытки ждать недолго, и пускать теперь велено к осени, не позже, — чтобы не отдать им первую настоящую удачу. Никто не объявлял этого приказом, и фамилий не называл, но оно стояло за каждым сроком на доске, безличное, как погода, и от того, что у него не было лица, спорить с ним было не с кем. Аркадий знал об этой гонке больше, чем стоявшие рядом, — знал наперёд и чем она кончится, и кто кого опередит, — но знание это было такое, какого не выложишь на разборе, и он держал его при себе, как держал всё остальное.

Группа собралась у большого кульмана с графиком отработки. Семихатов вёл разбор по пунктам, ровно, без лишнего слова: наддув, тракт, прочность, тепловые, по каждому короткий доклад и короткий итог. График висел на ватмане во всю доску, расчерченный по неделям, и последняя его графа упиралась в осень, в тот срок, который привезли сверху и который не обсуждали; от него отсчитывали назад, и оттого на каждом пункте кто-нибудь да говорил «не успеваем» и тут же поправлялся, что успеют, потому что не успеть было нельзя. За распахнутыми створками наваливался тяжёлый августовский день, к концу нагретый и пыльный, и сама комната, обжитая за лето, гудела устало, как гудит цех к концу смены. Дошли до устойчивости. Вопрос Аркадия — продольные колебания на третьей ступени — стоял теперь в повестке отдельной строкой. Подняли его ещё в июле, и с тех пор он не уходил, как ни морщились иные.

— По продольной устойчивости Ефремов. — Семихатов качнул подбородком в его сторону. — Доложите.

Аркадий доложил коротко: где истончается запас, на каких частотах ждать раскачки, чем это грозит на работе ступени. Говорил, держась чертежа и кривой, и ни разу не сказал, что знает наперёд. Его слушали. Слушали иначе, чем год назад: не перебивали; кто-то записывал за ним, не дожидаясь, пока он договорит. После Объекта Д за ним числился кредит — тот, кто весной на тяжёлой сборке оказался прав, когда машину уже потеряли; кредит работал теперь на него, и слова его ложились в протокол. Кто-то из новых даже переспросил, на каких частотах, и записал ответ. Это и было то, чего он добивался полтора года.

— Учесть при отработке, — продиктовал Семихатов писавшему протокол. — Продольная устойчивость блока Е, запас тонкий. Наблюдать на стендовых.

Писавший вывел казённым почерком строку про тонкий запас и поставил против неё ту самую пометку — «учесть при отработке», — какую ставят на всяком разборе против десятка вопросов разом, не различая, за которым стоит беда, а за которым простая перестраховка. Кивнули. Перешли к следующему пункту, потому что разбор шёл своим ходом, а пунктов было ещё много, и за каждым стоял свой человек со своей тревогой, и каждая тревога просила того же — учесть, наблюдать, иметь в виду.

Черток зашёл к концу разбора — тихо, как заходил всегда, и так же тихо встал у стены, не перебивая и ничем не обозначив себя, кроме того, что в комнате сразу прибавилось тишины. Дослушал, сложив руки, глядя то на график, то на докладчика. Когда Семихатов закрыл последний пункт и обвёл группу взглядом, нет ли ещё чего, Черток заговорил, не повышая голоса, и негромкие его слова дошли до дальней стены так же ясно, как до ближней:

— По Объекту Д у Ефремова в апреле сошлось — предупреждал не зря. — Пауза, в которую он перевёл глаза на график. — Запишите.

Это было больше, чем когда-либо при всех говорили в его сторону, и Аркадий, не первый год знавший цену чертоковским словам, понял, чего они стоят. И тем же ровным голосом, не меняя его ни на ноту, не делая между фразами и тени разрыва, Черток договорил:

— Сроку это не меняет. Изделие к осени, как велено. Отрабатывать будем на ходу.

И вышел так же скоро, как зашёл, не задерживаясь, не дожидаясь ответа, которого и не предполагалось.

Аркадий остался стоять у кульмана. Вот оно и пришло, то, чего он добивался полтора года: его слушают, ему верят ровно настолько, чтобы записать в протокол, и за этой строкой стоит теперь чертоковское «запишите». Протокол лёг в папку, график остался на доске прежним, и одно другому не мешало нисколько. Без числа его слово весило не больше предчувствия, а предчувствием график не двигают, тем более когда за спиной чужая гонка и срок к осени. Он знал, чем кончатся ближайшие пуски, и знал, что протокол с пометкой «учесть» не отведёт ни одного из них.

Группа разошлась по местам. Аркадий вернулся к своему кульману. Первая кривая, приколотая ещё в июле, висела там, где он её оставил, — лист за лето пожелтел по краю и запылился, как всё в этой комнате, до чего не доходили руки. Крутая в конце, уверенная, обведённая теперь в протоколе казёнными словами про отработку. Её записали. Поверить ей настолько, чтобы сдвинуть хоть день, не поверили. Нижний угол листа поводило сквозняком, и Аркадий прижал его второй кнопкой, чтобы лёг к доске ровно: пусть висит на виду, пока он не подведёт под неё число, которым наконец сдвинут дело.