За стеной один за другим отходят внутренние засовы.

Рен поднимает клинок и становится передо мной, хотя едва держится на ногах. Серебряные линии на его шее вспыхивают вместе с последним щелчком. Я успеваю положить ладонь на рукоять, когда по пальцам проходит чужой холод и голос Кайдена, слабый, будто слова проталкивают сквозь несколько закрытых дверей: «Не пытайтесь освободить Рена одна. Замок убьёт его».

Кайден жив. Успевает думать о Рене, пока его самого уводят или зашивают рану. Я цепляюсь за это ровно на один вдох, затем дверь приоткрывается и в щель с грохотом врезается тележка с мокрым бельём.

Из-за неё появляется мама. На ней рабочее платье, поверх него чужой серый плащ, волосы убраны под платок так туго, что лицо кажется жёстче. Она не зовёт нас и не бросается вперёд. Сначала суёт в дверь деревянный распор, потом оборачивается к двум прачечным рабочим, которые толкают тележку, и велит держать коридор до третьего свистка.

— Мама?.. — Голос подводит меня сильнее, чем при встрече с Реном.

Она быстро оглядывает порез у меня на горле, клинок в руке брата и светящиеся линии под его кожей. Только после этого лицо ломается. Мама делает шаг к Рену, а он отступает так резко, что ударяется спиной о стойку.

— Не подходи. — Он выставляет свободную руку, не направляя на неё оружие. — Мам, пожалуйста. Я могу не успеть остановиться.

Мама замирает. Пальцы у неё сжимаются на краю плаща, но она не пытается убедить его, что всё будет хорошо, и не требует объятий, которых ждала после пустых похорон. Медленно опускает руки вдоль тела, чтобы Рен видел каждое движение.

— Хорошо. Я здесь постою. — Она говорит почти буднично, как у горячего котла, к которому нельзя подпускать ребёнка. — Ты меня узнал?

Рен смотрит на её платок, на пятно синей краски возле локтя, оставшееся ещё с прошлой зимы. Клинок в его руке опускается на несколько пальцев. Он вспоминает, как мама выливала испорченную синьку во двор, а мы вдвоём оттирали замёрзшие ступени, пока Рен не предложил посыпать их мукой и сделать вид, что это снег.

— Ты потом месяц выковыривала тесто из щелей, — произносит он. Улыбка не получается, зато голос становится его. — И запретила мне приближаться к кладовой.

Мама прикусывает губу. Между ними остаются три шага, и она не сокращает расстояние, хотя взгляд у неё всё время возвращается к его лицу, проверяя знакомые черты. Рен тоже не отводит глаз. Так они и встречаются — без прикосновения, будто любой лишний шаг способен снова отнять его.

Снаружи раздаётся короткий свист. Мама сразу приходит в движение. Она объясняет, что официальные ворота закрыли после объявления Севры, поэтому прачки ввезли её в телеге под мешками с золой. Старый ход от нижней сушильни не отмечен на новых планах: там когда-то спускали мокрые простыни, прежде чем построили подъёмник.

— Сейчас этот проход ищут? — Я забираю у неё запасной рабочий плащ.

Мама затягивает на мне пояс и прислушивается к шагам за дверью. Люди Севры знают о новых коридорах, но не знают, где прачечные ломали стены после прошлогоднего затопления. До смены караула у нас несколько минут. Она пришла не одна: работницы разнесли по этажам корзины и открыли три ложных люка, чтобы охрана разделилась.

Рен пытается идти первым, но у порога его прошивает команда. Он застывает, плечи напрягаются, клинок сам поворачивается в сторону мамы. Я дважды стучу пальцами по его запястью. Брат втягивает воздух, отводит оружие и просит маму держаться сзади.

Она не спорит. Только замечает тонкий блеск в подгибе его манжеты и хмурится. Просит Рена поднять руку; он сразу прижимает локоть к боку, не позволяя ей приблизиться.

— Кто это перешивал?

Рен не помнит. Я отвечаю, что одежду регулярно забирали из закрытого корпуса и возвращали после обработки. Мама наклоняется, оставаясь в двух шагах, и замечает слабое свечение ткани рядом с линиями на его шее.

— Расстегни ворот и выверни левый манжет, — просит она. — Сам. Я к тебе не подойду.

Рен кладёт клинок у своей ноги, развязывает ворот рубахи и выворачивает ткань. Мама показывает издали, где распороть подгиб. Под обычной синей нитью прячется ещё одна — серовато-серебряная, тоньше волоса. Она проходит от воротника через плечо к манжете и уходит в боковой шов.

Мама просит меня поднести рукоять. Когда серебряный металл оказывается рядом, нить натягивается внутри ткани, будто живая, и на шее Рена вспыхивает та же линия. Он судорожно хватает ворот рубахи и отшатывается; я сразу убираю клинок.

— В сам замок эта нить не входит, — говорит мама, уже осматривая пояс брюк. — Она проводит команду. Через одежду его подключают к общей сети, даже когда он не в кресле.

Рен смотрит на рубаху, словно ткань снова удерживает его. Он хочет разорвать шов, но мама останавливает: если оборвать нить без изоляции, сеть заметит повреждение. В прачечной такие катушки появились две недели назад под названием морозостойкой пропитки. Работницам велели прокладывать их в воротниках, манжетах и поясах формы перед церемонией.

— Для шестидесяти четырёх? — спрашиваю я.

Мама смотрит на меня так, будто не понимает число. Затем достаёт из-под плаща сложенную ведомость. В ней нет фамилий — только номера комнат, размеры и количество комплектов. Я узнаю обозначения первого курса и нахожу рядом с ними пометку о срочной обработке.

— Нам привезли всю партию, — объясняет мама. — Форму из каждой казармы первого курса. Парадную, учебную, даже запасные рубахи. Сказали, защита от Полярного прилива должна касаться кожи.

В коридоре свистят второй раз. Мама сворачивает ведомость, но я успеваю увидеть отметки напротив каждого комплекта. Работу закончили вчера. Большую часть формы уже вернули кадетам.

Тесса сейчас носит такую куртку. Ливия Крейс выходит в ней на построение. Все ребята, которых не было в списке шестидесяти четырёх, едят, спят и ходят на занятия, пока проводящая нить лежит у них на шее и запястьях.

Рен медленно опускается на корточки и кладёт рубаху на камень, стараясь не касаться серебряного шва. Его сделали управляющим ключом, однако сеть давно не ограничивается людьми в Белом коридоре.

Через форму к ней уже подключили весь первый курс.