— Там держали меня, — прошептала Меру.

Я сжала амулет Небет-Ша в ладони.

Он был холодный. Неровный. Похожий не на святыню, а на камень, который кто-то долго носил у сердца и боялся потерять.

За дверью стоял Кахем.

За стенами дворца — Птахор, табличка с повреждённым именем Сену, Иунара с пером Маат и Раэм, который дал мне полчаса. Не веру. Не прощение.

Полчаса.

Иногда это почти одно и то же.

— Меру, — сказала я тихо. — Ты можешь идти?

Она кивнула слишком быстро.

— Могу.

— Не ври.

— Могу, если надо.

Вот это уже было ближе к правде.

Я подошла к двери.

— Кахем.

— Что?

— Если кто-то придёт раньше времени…

— Никто не придёт.

— А если всё-таки?

Пауза.

— Значит, я плохо стою у двери.

За этой фразой было больше обещания, чем в любой клятве.

Я посмотрела на Меру. Она уже стояла у бассейна, пальцами нащупывая скрытый край плиты. Камень сдвинулся почти бесшумно. Под ним открылась узкая тёмная щель, откуда пахнуло сыростью, мылом и старой водой.

Слишком узкая.

Слишком тёмная.

Слишком похожая на могилу.

— Ты уверена, что это ведёт вниз?

Меру посмотрела на меня так, будто вопрос был странным.

— Все ходы ведут вниз, госпожа. Наверх ходят только те, кого видят.

Я запомнила это.

И полезла следом за ней.

Каменный лаз оказался тесным. Пришлось почти лечь на живот и протискиваться, цепляясь локтями за влажные стены. Платье сразу намокло на коленях. Волосы прилипли к лицу. Где-то впереди Меру двигалась быстро и тихо, будто была не девочкой, а тенью, которая знала каждый поворот.

За спиной плита закрылась.

Мир стал чёрным.

Я замерла.

На секунду показалось, что меня уже опустили в священное озеро. Камень давит сверху, воды нет, воздуха мало, выхода нет.

— Госпожа? — шёпот Меру донёсся впереди.

Я заставила себя вдохнуть.

— Иду.

— Не бойтесь.

— Поздно.

Она не ответила. Кажется, впервые за всё время я услышала, как она почти улыбнулась.

Лаз вывел нас в низкий коридор. Здесь можно было идти, согнувшись. Стены были мокрыми, пол скользким, вдоль одной стороны тянулся узкий желоб с мутной водой. Где-то сверху глухо стучали шаги. Голоса доносились как через толщу земли.

Дворец наверху сиял золотом.

А под ним текла грязная вода.

— Сюда, — прошептала Меру.

Мы пошли вдоль желоба. Пахло щёлоком, сырой тканью, потом и плесенью. Чем дальше, тем громче становился шум: плеск воды, удары ткани о камень, женские голоса.

Прачечный двор.

Но не тот, который видели господа.

Сначала я увидела руки.

Красные от воды, потрескавшиеся, быстрые. Женщины стояли у длинных каменных корыт, били мокрый лён о плиты, полоскали, выкручивали, снова били. Пар поднимался к низкому потолку. Лампы горели тускло. Вода под ногами была серая.

Никто не пел.

Я почему-то ожидала песен. Глупо. В книгах прачки поют. В реальности у них слишком болят руки.

Меру потянула меня в тень за стопкой корзин.

— Не выходите.

— Они нас выдадут?

— Нет.

— Тогда почему?

Она посмотрела на женщин.

— Потому что если они вас увидят, им придётся потом сказать, что не видели. А за это могут бить.

Я снова посмотрела на прачек.

Одна была совсем молодая, почти как Меру. Другая — с седыми волосами, заплетёнными в тугой узел. Третья кашляла так сильно, что каждый раз сгибалась над корытом, но всё равно продолжала работать.

Верхний дворец жил на их невидимых спинах.

И не считал их людьми настолько, что именно поэтому здесь можно было спрятать правду.

— Где тебя держали? — спросила я.

Меру облизнула разбитую губу.

— Ниже.

— Ниже ещё есть?

Она кивнула.

— Там старые стоки. И комната для вещей, которые не должны пахнуть наверху.

Мне не понравилось, как она это сказала.

Мы дождались, пока две женщины понесут корзины к выходу, и Меру повела меня через узкий проход за стеной. Я старалась ступать так же тихо, но босые ноги скользили по влажному камню. Один раз я задела локтем глиняный кувшин. Он качнулся.

Меру успела поймать.

Её руки дрожали.

— Простите.

— Это я должна извиняться.

Она взглянула на меня так, будто я снова сказала что-то невозможное.

Дальше было темнее.

Воздух стал холоднее. Плеск воды остался позади. Впереди пахло уже не мылом, а гнилью. Узкая лестница вела вниз, к маленькой двери без ручки. Меру остановилась перед ней.

— Здесь.

— Здесь тебя держали?

Она кивнула.

— После того как забрали. Я думала, меня утопят. Но они ждали.

— Чего?

— Пока я назову, что сказала вам.

— Кто они?

Меру закрыла глаза.

— Один был в храмовой ткани. Другой… я не видела. Он стоял за светом. У него был тихий голос.

Мужская рука. Ожог в форме глаза. Чаша.

Я коснулась её плеча.

— Больше не надо. Покажи тайник.

Меру открыла дверь.

Комната за ней была маленькая, низкая, с одной лампой в нише. На полу — следы воды. У стены — пустые корзины, сломанная скамья, несколько старых каменных плит. На одной лежал обрывок синей нити.

Я подняла его.

Меру отвернулась.

— Здесь?

— Да.

— Неферет-Айя знала это место?

— Все госпожи знают прачечный двор. Никто не знает, что под ним.

— А она знала?

Меру тихо сказала:

— Она знала всё, что могло пригодиться, если её однажды захотят убить.

Я посмотрела на неё.

— Ты говоришь так, будто уважала её.

Меру сжала пальцы.

— Я боялась её.

— Это не ответ.

— Иногда во дворце это почти одно и то же.

Она подошла к дальней стене, опустилась на колени и начала водить пальцами по нижнему ряду камней. Один камень был темнее других. Неприметный. Неровный. Если не знать — не найдёшь.

— Я видела, как она однажды выходила отсюда, — прошептала Меру. — Ночью. Вся в мокром платье. Я спряталась. Она сказала в темноту: «Девочка, если хочешь жить, забудь, что у тебя есть глаза». Я забыла.

— До теперь.

— До теперь.

Камень поддался не сразу. Мы тянули его вдвоём. Ногти скребли по влажной щели, ладони скользили. Наконец он вышел с глухим хрустом.

За ним была полость.

Маленькая.

Внутри лежал свёрток.

Чёрная ткань, такая же грубая, как платок с пустынным знаком. Перевязана красной нитью. Никакого золота. Никаких печатей. Никакой дворцовой красоты.

Я достала его осторожно.

Пальцы вдруг стали холодными.

— Открывайте, — прошептала Меру.

— Ты боишься?

— Да.

— Я тоже.

Развязать нить оказалось труднее, чем я думала. Она затянулась намертво, пропиталась сыростью. Пришлось использовать тонкий нож, который Меру вытащила из складки пояса.

Внутри был маленький сосуд.

Глиняный. Запечатанный не воском — песком, смешанным с чем-то тёмным. На боку выцарапан тот же знак: ладья с закрытым глазом.

Рядом лежал кусок детской ткани.

Я не сразу поняла, что это.

Маленький край пелёнки. Очень старой. Белый лён пожелтел, по краю шла тонкая красная вышивка. На ткани было пятно — не кровь, нет. Сухое молоко? Масло? Время?

Меру увидела пелёнку и прикрыла рот рукой.

— Ребёнок, — прошептала она.

У меня в груди стало тесно.

Тайный ребёнок Неферет-Айи?

Или Менхот?

Или кто-то ещё, кого дворец стёр так же легко, как строку на папирусе?

Под тканью лежало письмо.

Сложенное вчетверо. Без печати. Только имя на внешней стороне.

Не Раэм-Небхет.

Не Сын Солнца.

Хаир.

Личное имя.

То, которым его назвала Тияра.

Я провела пальцем по знакам, и тело Неферет-Айи отозвалось болью.

Не страхом.

Болью.

— Это ему, — сказала я.

Меру испуганно отступила.

— Нельзя читать письмо фараону.

— Оно недоставленное.

— Тем более.

Она была права.

И всё же я уже разворачивала папирус.

Письмо было написано быстро. Не красивой рукой придворной женщины, а рукой человека, у которого не осталось времени на красоту.

Я читала медленно. Часть знаков понимала сама. Часть — будто вспоминала.

'Хаир.

Если это письмо дошло до тебя, значит, я не смогла сказать сама.

Иари умер не от яда.

Ты не поверишь мне, потому что проще ненавидеть моё лицо, чем посмотреть под пол своего дома. Я не прошу милости. Не для себя.

Сену будет следующим.

Они ищут второго сына, потому что Менхот был вторым. Его имя не умерло. Его утопили и оставили голодным. Кто-то дал ему путь через Иари.

Я видела чашу. Синюю ленту. Мужскую руку с ожогом глаза. Я слышала формулу.

Не доверяй тем, кто первым предложит очистить доказательства.

Не доверяй тем, кто скажет, что страна важнее ребёнка. Это правда, но именно такой правдой удобно убивать.

Я спрятала песок Айет-Ша. В нём — след имени, которое храм не слышит. Если Сену начнёт уходить, имя нужно назвать не воде, а песку. Песок держит мёртвых сухо.

И ещё, Хаир…

Я не убивала твоего сына.

Но я виновата в другом.

Я слишком поздно поняла, что дворец убивает детей тише, чем женщин.'

Последние строки были почти неразборчивы. Чернила размазались, будто на письмо капнула вода.

Или слёзы.

Я сидела на мокром камне и не могла вдохнуть.

Меру плакала тихо. Без звука.

— Она хотела ему сказать, — прошептала я.

— Её бы не пустили.

— Она всё равно написала.

— И не отправила.

Я посмотрела на письмо.

Почему?

Не успела? Испугалась? Поняла, что посыльный продаст её Тенере или храму? Или попыталась отправить, а письмо вернулось сюда вместе с её последней надеждой?

Сосуд с песком лежал в моей ладони тяжело.

Песок Айет-Ша.

Имя, сказанное песку, не услышит храм.

Я осторожно соскребла край печати ногтем. Сосуд был цел. Внутри что-то тихо шуршало.

— Это может спасти Сену, — сказала я.

Меру подняла глаза.

— Или убить вас окончательно.

Я почти улыбнулась.

— Разнообразия всё меньше.

Сверху донёсся глухой звук.

Шаги.

Не прачки.

Тяжёлые. Мужские.

Меру погасила лампу почти мгновенно.

Комната утонула в темноте.

Мы замерли.

За стеной кто-то говорил.

Голос был приглушён, но я узнала его по мягкой правильности.

Птахор.

— Она не могла уйти далеко, — сказал он. — Девочка знает низы. Ищите там, где вода забирает следы.

Меру вцепилась в мою руку.

Я прижала письмо и сосуд к груди.

Сверху заскрипела дверь.

У нас были минуты.

Может, меньше.

И впервые я поняла: Неферет-Айя не просто оставила мне тайник.

Она оставила выбор.

Вернуться наверх с доказательством — и, возможно, спасти Сену.

Или остаться внизу, потому что Птахор уже шёл по воде за нами.

Я спрятала письмо за пазуху, сжала сосуд с песком и прошептала:

— Меру, другой выход есть?

Она в темноте кивнула.

— Есть.

— Куда?

— К священному озеру.

Я закрыла глаза.

Конечно.

В этом дворце все дороги, в конце концов, вели к воде.