После ухода Тияры в комнате стало слишком тихо.

Сену спал.

Не спокойно — просто без сил. Его грудь поднималась едва заметно, пальцы под тёплой тканью уже не были такими ледяными, но чужой знак на запястье будто ждал, когда мы перестанем смотреть.

Раэм ушёл почти сразу.

Не к трону. Не к жрецам. К комнате Сеш-Ири, хранителя колыбели, который «утонул» без тела. Кахем пошёл с ним. Хепу остался у Сену, Сат-Исет — рядом с мальчиком, как тень, которая выбрала не пол, а ребёнка.

А я вернулась в свои покои.

Точнее, меня довели.

Я плохо помнила коридор. Белый камень плыл перед глазами. Шаги стражников звучали где-то далеко. В висках билось одно и то же:

Неферет-Айя искала раньше тебя.

Она пришла к Тияре.

Она сказала: «Не яд. Имя».

Ей не поверили.

Я вошла в комнату и остановилась посреди пола.

Меру здесь не было.

Её циновка у стены всё ещё лежала пустая. Перевёрнутый кувшин давно убрали, но мне всё равно казалось, что вода темнеет между плитами. Синяя нить, которую нашли после её исчезновения, лежала теперь в маленькой чаше на столике — Кахем велел не трогать.

Я подошла к сундуку.

Чёрный платок с пустынным знаком лежал там, куда я сама его спрятала. Грубая ткань, выцветшая красная кайма, запах пыли и чего-то сухого, горького. Пустыни.

Я взяла его в руки.

И тело Неферет-Айи вздрогнуло.

Не я.

Именно тело.

Сначала заболели пальцы. Потом запястья. Потом грудь сжалась так, будто на неё положили камень.

— Что ты спрятала? — прошептала я.

Ответ пришёл не голосом.

Запахом.

Смола.

Дым.

Детский пот.

Синяя краска.

Я зажмурилась.

Комната качнулась.

Когда открыла глаза, ночи вокруг стало больше.

Я всё ещё стояла в своих покоях — и уже нет.

Передо мной был коридор.

Тёмный, узкий, чужой. На стенах горели редкие лампы, их пламя дрожало, будто кто-то проходил рядом слишком быстро. Камень под босыми ногами был холодным. В руке я — не я — сжимала тот самый чёрный платок.

Я не смотрела глазами.

Я вспоминала ими.

Неферет-Айя шла по внутреннему коридору Дома Лотоса.

Её дыхание было тихим. Слишком тихим для женщины, которой страшно. Плечи прямые. Подбородок поднят. Даже в темноте она держала себя так, будто за каждой колонной мог стоять враг и она не собиралась доставлять ему радость.

Где-то впереди плакал ребёнок.

Не громко.

Почти без сил.

Я узнала этот звук сразу. Не Иари, не Сену — просто детский плач, который взрослые пытаются не услышать, потому что тогда придётся что-то делать.

Неферет-Айя ускорила шаг.

На повороте она остановилась.

В коридоре стояла служанка.

Лица не видно. Голова закрыта накидкой. На руке — синяя лента с золотым глазом.

В руках — маленькая закрытая чаша.

Золотая.

Ткань на крышке была стянута тонкой нитью. Не синей. Чёрной. От чаши пахло смолой, тёплым молоком и чем-то кислым, как вода, застоявшаяся под камнем.

Неферет-Айя отступила за колонну.

Служанка прошла мимо.

И тогда я увидела руку.

Не её.

Из темноты, из бокового прохода, коротко высунулась мужская ладонь. Смуглая, широкая, с тяжёлым кольцом без камня. На большом пальце — ожог. Маленький, тёмный, в форме глаза.

Рука коснулась чаши.

Служанка остановилась.

Мужской голос сказал:

— Не пролей. Его Ка уже слышит.

Служанка задрожала.

— А если мальчик закричит?

— Дети кричат. Потом забывают.

— А если он назовёт имя?

Пауза.

Пламя ближайшей лампы вдруг стало ниже.

— Тогда скажешь, что бредил.

Неферет-Айя вцепилась пальцами в платок.

Я почувствовала её ярость. Холодную. Без крика. Такую, от которой не бросаются вперёд — запоминают. Голос. Кольцо. Ленту. Запах.

Служанка пошла дальше.

К Дому Наследников.

Неферет-Айя выждала несколько вдохов и двинулась следом.

Коридор сменился.

Теперь — двери. Белые ленты. Знак солнца. Два стражника у входа.

Изнутри снова донёсся плач.

Мальчик.

— Пустите меня, — сказала Неферет-Айя.

Её голос был мягким.

Не как мой.

Опасным.

Стражники переглянулись.

— Младшей жене нельзя входить к наследнику ночью.

— Мне разрешил фараон.

Ложь.

Она умела лгать так, что даже я почти поверила.

Стражник опустил глаза.

— Приказа нет.

Из комнаты донёсся другой голос. Детский, тонкий:

— Не хочу лодку. Не хочу под пол…

Иари.

Неферет-Айя изменилась.

Не лицом — лицо осталось спокойным. Но внутри всё рванулось к двери.

— Иари, — позвала она.

Стражник резко шагнул вперёд.

— Нельзя произносить имя наследника в коридоре.

— Там ребёнок плачет.

— Там царский наследник.

— Именно.

Она попыталась пройти.

Её остановили.

Жёстко. Рука стражника легла ей на плечо, и тело Неферет-Айи отозвалось мгновенной ненавистью к прикосновению. Но она не закричала. Только посмотрела так, что воин побледнел.

Дверь приоткрылась.

Из неё вышла Тенера.

Та же вежливая улыбка. Те же сухие руки. Только моложе? Нет. Просто в памяти все лица были острее.

— Госпожа, — сказала она. — Наследник спит.

Из комнаты снова послышался всхлип.

Тенера даже не моргнула.

Неферет-Айя посмотрела ей за плечо.

Я увидела кусок комнаты. Лампу. Край ложа. Маленькую руку на покрывале. И чашу у изголовья.

Золотую.

Закрытую тканью.

— Что ему дали? — спросила Неферет-Айя.

— То, что велел храм.

— Какой храм?

Улыбка Тенеры стала тоньше.

— Осторожнее, госпожа. Ночь любит повторять слова утром.

— А дети любят доживать до утра.

Тенера приблизилась к ней.

— Вы уже потеряли право говорить о детях.

Удар был точным.

Внутри Неферет-Айи что-то вспыхнуло.

Боль.

Не моя. Не о Сену. Другая. Глубже. Старая. Свёрток в чёрном платке. Тихий младенческий плач. Чьи-то руки забирают ребёнка прежде, чем она успевает назвать его вслух.

Я зашаталась внутри этой памяти.

Но Неферет-Айя удержалась.

— Если он умрёт, — сказала она, — я вспомню эту дверь.

Тенера улыбнулась.

— Если он умрёт, госпожа, дворец вспомнит вас.

Дверь закрылась.

Память дёрнулась.

Я снова шла.

Уже не по коридору. По саду Ночных Лотосов. Ночь была густой, вода в бассейнах казалась чёрной. Где-то далеко пели жрецы. Их голоса поднимались и опускались, как волны.

Неферет-Айя шла быстро.

В руке у неё появился маленький нож. Тонкий, женский, спрятанный в браслете. Она остановилась у низкой стены, за которой виднелся боковой вход в Дом Наследников.

И тогда услышала голос.

Тот же мужской.

— Менхот.

Имя прозвучало тихо.

Но вода в бассейне дрогнула.

Неферет-Айя замерла.

— Менхот, второй светлый росток, открой путь тому, кто носит солнце первым.

Я не понимала всех слов.

Но тело понимало.

Это был не разговор.

Формула.

Не полная. Обрывок. Но достаточно.

Синяя лента мелькнула между колоннами. Мужская рука подняла чашу. Ткань с крышки сняли. Внутри было не молоко, не лекарство.

Вода.

Тёмная вода.

В неё опустили что-то маленькое.

Деревянную лодочку.

Синюю.

Неферет-Айя сделала шаг.

И песок под её ногой хрустнул.

Мужчина обернулся.

Я не увидела лица.

Только нижнюю часть: рот, подбородок, край белой повязки, золотой диск на груди? Нет. Или амулет? Память ударила болью, размыла образ.

— Кто там?

Неферет-Айя отступила.

Слишком поздно.

Синяя лента повернулась к ней. Женщина-служанка вскрикнула. Мужчина шагнул вперёд.

Неферет-Айя побежала.

Я бежала вместе с ней.

Коридоры ломались, как в лихорадке. Лампы превращались в звёзды. Вода в бассейнах — в чёрную реку. Голос за спиной шептал:

— Она слышала.

Другой голос:

— Тогда её имя возьмёт вину.

Неферет-Айя влетела в свои покои, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной. Дышала ровно. Почти ровно. Только пальцы дрожали.

Она подошла к ложу.

Опустилась на колени.

Достала из-под рамы маленькую медную шпильку и начала царапать дерево.

Не яд.

Имя.

Каждый знак давался болью. Она торопилась. Срывала ноготь. Кровь смешивалась с маслом на дереве.

Потом она поднялась и подошла к бассейну в своих покоях.

Вода была тёмной.

На поверхности плавал маленький белый лепесток.

Неферет-Айя достала из-за пазухи что-то на шнурке.

Амулет.

Небольшой, неровный, не дворцовый. Из тёмного камня и кости. В форме ладьи с закрытым глазом на борту.

Небет-Ша.

Имя всплыло само.

Пустынная защитница потерянных имён.

Неферет-Айя завернула амулет в чёрный платок. Прижала к губам.

— Имя, сказанное песку, не услышит храм.

Её голос дрогнул.

Впервые.

— Если кто-то придёт после меня… если тело выживет, а имя нет…

Дверь сотряс удар.

Неферет-Айя резко обернулась.

— Госпожа, — сказала Тенера за дверью. — Откройте. Вас зовут к Великой жене.

Ложь.

Неферет-Айя спрятала амулет в щель под каменной плитой у бассейна. Быстро. Почти беззвучно.

Второй удар.

— Госпожа.

Она поднялась.

В зеркале мелькнуло её лицо.

Красивое.

Холодное.

Слишком гордое, чтобы просить.

Но я была внутри неё.

И я знала: она боялась.

Не смерти.

Стирания.

Дверь распахнулась.

Вошли люди.

Я увидела синюю ленту.

Мужскую руку с ожогом.

Золотую чашу.

И услышала голос у самого уха:

— Теперь твоё имя понесёт то, что видели твои глаза.

Память оборвалась.

Я упала на пол уже в своих покоях.

Воздуха не было.

Я хрипло вдохнула, но грудь не слушалась. Перед глазами плясали чёрные пятна. Камень под щекой был холодным. Настоящим.

Не память.

Настоящим.

— Госпожа! Госпожа, тихо!

Руки коснулись моего плеча.

Маленькие. Дрожащие.

Я резко схватила их и почти ударила в испуге.

— Не надо! Это я!

Меру.

Она была рядом.

Живая.

Бледная, грязная, с рассечённой губой и синяком на скуле. Волосы выбились из повязки, платье было порвано у плеча. Но она была здесь. Стояла на коленях рядом со мной и пыталась поднять меня с пола.

— Меру, — выдохнула я.

Имя вышло почти рыданием.

Она зажала мне рот ладонью.

— Тише. Они думают, что я мертва.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

Я села, опираясь на её руку.

— Где ты была?

— Под прачечным двором. Потом расскажу. Вы кричали во сне.

— Я не спала.

Меру испуганно посмотрела на меня.

Я опустила глаза.

В моей руке был амулет.

Тёмный, неровный, холодный. Ладья с закрытым глазом на борту.

Небет-Ша.

Тот самый, который Неферет-Айя спрятала под плитой у бассейна.

Я не доставала его.

Не успела.

Но он был здесь.

Зажат в моих пальцах так крепко, что костяные края впились в кожу.

Меру увидела амулет и побелела.

— Где вы это взяли?

Я посмотрела на неё.

— Неферет-Айя дала.

В комнате стало тихо.

За дверью стояли стражники. За стенами дворца умирал ребёнок. Где-то в храме Птахор, возможно, уже знал, что память проснулась.

А в моей голове, уже не как сон и не как боль, прозвучал женский голос.

Низкий.

Усталый.

Мой — и не мой.

«Ты взяла моё тело. Теперь верни моё имя.»