К вещам Иари меня не пустили сразу.

Это было ожидаемо.

После Архива Перьев Кахем отвёл меня обратно в Дом Наследников, будто боялся, что по дороге меня украдёт сама правда. Меху остался среди свитков с лицом человека, который уже пожалел о каждом сказанном слове, но всё равно начал делать копию повреждённой записи.

Я не знала, успеет ли.

В этом дворце слишком многое исчезало до рассвета.

Сену спал, когда я вернулась. Жар немного спал, но пальцы оставались холодными. Сат-Исет сидела у его ног и шила что-то мелкими частыми стежками. Даже игла в её руках двигалась зло.

— Вы долго, — сказала она.

— Архивы не любят спешки.

— Царевичи тоже.

Я не стала спорить.

Проверила Сену: дыхание, лоб, пульс. Он не проснулся, только нахмурился и сжал край покрывала.

— Ему лучше, — сказала я.

Сат-Исет не подняла головы.

— Сегодня.

«Сегодня» во дворце звучало как «пока».

Я выпрямилась и посмотрела на Кахема.

— Мне нужны вещи Иари.

Игла в руках кормилицы замерла.

Кахем молчал секунду.

— Нет.

— Вы даже не спросили зачем.

— Потому что ответ всё равно нет.

— Он говорил про лодочку. Меру видела его с лодочкой после посещения покоев Неферет-Айи. Сену бредит лодкой под полом. В записи Иари повреждён знак имени. Мне нужны его вещи.

Сат-Исет резко встала.

— Не смейте.

Я повернулась к ней.

— Я не хочу тревожить его память.

— Вы уже тревожите. Каждый день. Каждым вопросом.

— Если Иари оставил что-то важное, это может спасти Сену.

— Иари мёртв.

Слова ударили по комнате.

Сену во сне тихо застонал.

Сат-Исет закрыла глаза, будто сама испугалась собственного голоса.

Я сказала мягче:

— Да. Но его брат жив.

Кормилица отвернулась.

Кахем смотрел на меня тяжело. Я уже знала этот взгляд: он решал, сколько правды можно вынести, не сломав дворец.

— Это решает фараон, — сказал он.

— Тогда ведите меня к нему.

— Он не принимает.

— Значит, передайте.

— Не принимает — значит не принимает.

Я шагнула ближе.

— Кахем, в архиве кто-то вырезал знак в записи Иари. Не испачкал. Не ошибся. Вырезал. Меху сказал, что запись могла указывать к другому имени. Если то же самое сделали с Сену…

Он резко посмотрел на мальчика.

Вот.

До этого момента всё было следствием: перо, имя, бумаги, тени. Теперь угроза снова стала телом. Маленьким, горячим, спящим телом за нашей спиной.

— Жди здесь, — сказал Кахем.

— Я…

— Жди.

Он вышел.

Я ждала почти час.

За это время Сену проснулся, выпил немного воды, спросил, нашлась ли Меру, и снова закрыл глаза прежде, чем я успела придумать нестрашный ответ.

Сат-Исет смотрела в окно.

— Вы правда думаете, что в игрушках может быть ответ?

— Я думаю, что дети часто прячут правду там, где взрослые видят игру.

Она долго молчала.

— У Иари была синяя лодочка.

— Меру говорила.

— Он сам её красил. Испачкал руки, волосы, щёку. Великая жена смеялась тогда.

Я замерла.

Хенут смеялась.

Почему эта простая деталь показалась невозможной? Наверное, потому что я видела её только холодной. Безупречной. Женщиной, которая держится за ненависть, чтобы не упасть.

— Иари любил реку? — спросила я.

— Он любил карты. Лодки. Всё, что могло уплыть дальше дворца. Говорил, что когда станет фараоном, построит ладью с прозрачным дном, чтобы видеть рыб.

Сат-Исет улыбнулась.

На секунду.

Потом улыбка исчезла.

— Ему было восемь.

Я ничего не сказала.

Восемь — слишком мало для трона, заговоров, истинных имён и смерти.

Кахем вернулся не один.

С Раэмом.

Фараон вошёл тихо, но все всё равно будто услышали гром. Сат-Исет сразу склонилась. Я тоже опустила голову — не глубоко, но хотя бы вовремя.

Раэм посмотрел сначала на Сену.

— Он спал?

— Недолго, — сказала я. — Сейчас слабость, но дыхание ровное.

Он кивнул.

Потом повернулся ко мне.

— Кахем передал твою просьбу.

— Мне нужно осмотреть вещи Иари.

— Зачем?

Я повторила коротко. Лодочка. Бред Сену. Повреждённая запись. Менхот. Подмена имени.

Раэм слушал неподвижно.

Только на слове «лодочка» у него дрогнул взгляд.

— Нет, — сказал он.

Сат-Исет выдохнула почти с облегчением.

Я посмотрела на фараона.

— Почему?

— Потому что его вещи запечатаны.

— Значит, их можно распечатать.

— Ты не понимаешь.

— Да. Но вы можете объяснить.

Он шагнул ближе. Голос стал ниже.

— Комнату Иари закрыли после погребального обряда. Его вещи не трогают, пока душа проходит путь. Всё, что принадлежало ребёнку, остаётся с его тенью до завершения дней памяти.

— А если его тень не там, где должна быть?

Раэм замолчал.

Сат-Исет закрыла рот рукой.

Я знала, что снова переступила. Но другого пути не было.

— Он говорил, что его тень не такая, — сказала я. — Сену видит тень у колыбели. Вода темнеет. Запись повреждена. Если вещи Иари помогут понять, что произошло, отказ — это не уважение к мёртвому. Это подарок тому, кто убивает живого.

Раэм смотрел на меня долго.

Очень долго.

Потом сказал:

— Пойдёшь со мной.

Комната Иари находилась в дальней части Дома Наследников.

Дверь была закрыта белой лентой с печатью. У порога стояли две чаши с сухими лепестками. Пахло старым лотосом, пылью и чем-то горьким — запахом комнаты, где долго никто не смеялся.

Раэм остановился перед дверью.

Кахем встал позади нас. Сат-Исет пришла тоже — фараон не запретил, а она, кажется, не смогла бы остаться.

Печать снял сам Раэм.

Пальцы у него были спокойные.

Слишком спокойные.

Дверь открылась.

Внутри было светло.

Я почему-то ожидала темноты, но ставни оказались приоткрыты. Узкая полоска солнца лежала на полу, на маленьком столе, на низкой кровати, на деревянных фигурках животных.

Комната ребёнка.

Не наследника.

Ребёнка.

У стены стояла полка с расписными зверями. На полу — тростниковый мяч. На столе — недокрашенная карта реки, несколько тонких кисточек, чашечка с засохшей синей краской. У кровати — сандалии, маленькие, аккуратно поставленные носками к двери.

От этого стало трудно дышать.

Не от магии.

От жизни, которую остановили посреди движения.

Раэм не вошёл сразу.

Он стоял на пороге.

Как ночью у Сену.

Только теперь ребёнок уже не мог позвать его.

Я тихо сказала:

— Мне жаль.

Он посмотрел на меня так резко, будто я ударила его.

— Не надо.

— Хорошо.

Я не стала спорить. Иногда сочувствие принимают только тогда, когда уже не могут оттолкнуть.

Я вошла первой.

Ничего не трогала руками. Сначала просто смотрела.

Вещи говорили больше взрослых.

Кисти у краски. Значит, Иари рисовал незадолго до смерти. Карта реки с двумя маленькими точками у северного берега. Половина деревянного крокодила без лапы. Тонкие камешки, разложенные по размеру. На стене — детский рисунок: лодка, солнце, два мальчика. Один высокий, другой маленький.

Сену.

Я подошла к столу.

Синяя краска засохла толстым неровным слоем. На краю чашечки остался отпечаток маленького пальца.

— Где лодочка? — спросила я.

Сат-Исет тихо ответила:

— Обычно была здесь.

На столе лодочки не было.

Раэм повернулся к ней.

— Что значит обычно?

Кормилица побледнела.

— Светлый владыка, царевич хранил её на столе. Всегда.

Кахем сразу подошёл к полкам, осмотрел их, потом кровать.

— Здесь нет.

— Может, положили с погребальными дарами? — спросила я.

Сат-Исет покачала головой.

— Нет. Великая жена не позволила. Сказала, что Сену будет плакать, если увидит пустое место. Лодочку оставили здесь.

Раэм медленно обернулся к комнате.

Теперь он смотрел не как отец.

Как правитель.

— Кто входил после печати?

Кахем проверил ленту, дверь, пол.

— По печати — никто.

— А без печати?

Он молчал.

Я опустилась на колени у кровати.

Не знаю почему. Просто там, под краем тонкого покрывала, что-то показалось неправильным. Тень? Складка? Детская привычка прятать самое важное рядом со сном?

Я провела рукой под ложем.

Пальцы наткнулись на дерево.

Маленькое.

Гладкое.

Я вытащила лодочку.

Синюю.

Краска местами облупилась. Нос был вырезан неровно, но с любовью. На борту тонкой кистью были нарисованы волны. Внутри лежал крошечный кусочек белой ткани, свернутый парусом.

Сат-Исет всхлипнула.

Раэм не двинулся.

Я держала лодочку на ладони и вдруг поняла, что боюсь перевернуть её.

Не потому, что там может ничего не быть.

А потому что там может быть ответ.

— Можно? — спросила я тихо.

Раэм кивнул.

Я перевернула лодочку.

На дне были царапины.

Детские. Неровные. Одни знаки глубже, другие почти сорваны. Я не сразу смогла разобрать. Тело Неферет-Айи снова отозвалось болью в висках, и смысл проступил медленно, как рисунок под водой.

Моя.

Тень.

Не.

Моя.

Я прочитала вслух:

— Моя тень не моя.

Сат-Исет тихо застонала и схватилась за край стола.

Кахем выругался.

Раэм подошёл ко мне и взял лодочку.

Осторожно.

Как живую.

Он смотрел на детскую надпись так, будто каждая царапина входила ему под кожу.

— Когда он это написал? — спросил он.

Никто не ответил.

Я посмотрела на чашечку с синей краской.

— После того, как понял. Или почувствовал.

— Ребёнок не может понимать такие вещи, — сказал Раэм.

— Дети понимают больше, чем говорят. Просто говорят иначе.

Он поднял на меня глаза.

В них впервые не было льда.

Только боль. Открытая. Глухая.

— Он был один?

Сат-Исет заплакала.

— Нет, владыка. Он был не один. Мы были рядом. Я была рядом. Я не знала.

— Никто не знал, — сказал Раэм.

Но звучало это не как оправдание.

Как приговор самому себе.

Я взяла лодочку снова и осмотрела внимательнее. Парус из белой ткани был привязан тонкой нитью. Не синей. Обычной льняной.

Но под ним, в щели между бортом и дном, что-то темнело.

— Кахем, нож.

Он дал мне короткий тонкий нож. Раэм напрягся, но не остановил.

Я осторожно поддела ткань.

Из-под паруса выпал маленький свёрнутый клочок папируса.

Старый. Сухой. Спрятанный так, чтобы нашёл только тот, кто не побоится разобрать игрушку.

Я развернула его.

Знаков было мало.

На этот раз я смогла понять их почти сразу.

«Он зовёт меня именем, которое утонуло.»

Ниже — детская попытка нарисовать глаз.

Не золотой.

Чёрный.

И рядом короткий знак.

Мен.

Не полное имя.

Только начало.

Раэм побледнел.

— Кто дал ему это слово?

Я посмотрела на детскую лодочку.

На надпись.

На пустую комнату, где всё ещё пахло засохшей синей краской.

— Тот, кто хотел, чтобы он поплыл за ним.

За окном где-то далеко зашумела вода.

И на мгновение мне показалось, что деревянная лодочка в моей ладони стала тяжёлой, мокрой, будто её только что достали со дна.