Захарий сломался на третий день к закату. В Риме по-разному вели дела, грязи хватало. Но чтобы настолько нагло согнуть через колено уважаемого пекаря… Нет, такого еще не бывало. Не знал Захарий лекарства от подобной напасти. Он и сам любил давить людишек, но всегда отступал там, где начинались серьезные убытки. Мальчишка убытков не боялся. Это Захарий чуял печенкой. Кто-то крепко битый жизнью прятался за маской юнца, у которого только-только начал расти пушок на верхней губе. Немыслимо! Он готов управляющего в собственную пекарню впустить. Готов терпеть штрафы и чужие насмешки. Он даже не посчитал нужным прийти к нему первым. Как будто ему плевать, что пекарню попросту отнимут. Последнее Захария и добило. Не хватило ему мужества пойти до конца. Все же он пекарь, а не воин. И вот он переломил себя и пришел сам. Сидит и тянет винцо, которое поставила молчаливая Марцелла, жена Тита. Сам Тит, что интересно, в разговоре участвовать не захотел, поздоровался и ушел на улицу, почесать язык с соседями. Только сказал напоследок: у тебя дела с моим сыном, с ним и разбирайся.
— Я готов купить твою долю, — сказал Захарий, когда выпил половину кубка.
— Еще бы ты не был готов, — усмехнулся сидевший напротив юнец. — Покупай, цену я тебе назвал.
— Цена слишком велика.
Захарий едва сдерживал раздражение. Не ведут себя так юнцы. Не ведут! Марк должен суетиться, бахвалиться, говорить не к месту. Ничего этого нет и близко. Он роняет слова, как полновесные монеты. Одно за другим, и в каждом слове слышится звон золота. Его собственного, Захария, золота.
— Цена велика, — согласился Марк. — Так ведь я не пекарню тебе продаю, сосед. Я тебе продаю победу. Понимаешь?
— Победу? — Захарий едва не поперхнулся. — Как это?
— Ты ведь врагом меня считаешь, — усмехнулся Марк. — На крест мне пожелал попасть. А ведь я тебе никогда врагом не был. Ты первым напал. А когда я защищаться начал, ты заплакал и побежал в префектуру защиты искать. Завтра нам нужно в коллегию пойти. Там Либерий ждет, что мы прилюдно обнимемся, поцелуемся и скажем то, что он хочет услышать. Я готов сказать, что не хочу с тобой бороться и продаю тебе пекарню. Пусть все думают, что ты меня выжил, плевать. Но за это я хочу получить хорошую цену. Двадцать пять солидов стоит моя доля, двадцать пять — твоя честь, и солид ты заплатишь за бранные слова. Пятьдесят один.
— Дорого, — Захарий облизнул пересохшие губы.
— Другой цены не будет, — пожал плечами мальчишка. — Меня варнаки едва не убили, клопы в подвале префектуры ели, викарий страшными словами пугал. Нет, это дорого стоит, почтенный.
Захарий тут же вспотел под его насмешливым взглядом. Марк понял! Он все понял! Он нашел его ахиллесову пяту. Гордыня — вот истинная слабость Захария. Именно за нее сын простака Тита хочет получить кучу золота.
— Давай поговорим, Марк, — прохрипел Захарий.
Его горло пересохло, как колодец в Сирийской пустыне. Старый пекарь чувствовал себя так, словно его ударили по голове. Он уже согласен, согласен! Но он как лев будет биться за каждый золотой. До утра просидит, если понадобится…
Ежемесячный пир, который глава коллегии должен давать за свой счет, в этот раз получился не слишком обычным. Либерий, который накрыл стол на полсотни пекарей, внимательно смотрел на злейших врагов, сидевших локоть к локтю. Они щипали хлеб, макали его в вино и скромнейше клали в рот, не позоря себя спешкой.
Это что же получается, думал магистр. Не то помирились? Помятые оба, словно пили до утра. Марк улыбается, как кот, укравший рыбу. Захарий морщится, как будто у него болит зуб. Но разговаривают без злобы и как будто даже дружелюбно. Помириться они могли, но внезапно друзьями стать… Такого Либерий понять не смог и решил обождать, как оно повернется. И оно повернулось…
— Почтенные мужи! — Марк встал с полным кубком. — Мы с уважаемым Захарием повздорили немного. Я приношу ему свои извинения. Молод, горяч, глупости порой делаю. Но это пройдет, когда и у меня вырастет седая борода. Извещаю вас, почтенные мастера, что свою долю я Захарию продаю по честной цене. Больше нам враждовать не с чего. Мы с ним утреннюю службу отстояли, а потом покаялись пресвитеру Филиппу. И я, и отец мой, и Захарий с сыновьями поклялись, что вражды между нами больше нет. Я буду свой пирог ему на праздники посылать, а Захарий мне свой. Я бы, конечно, хотел за свою долю побольше получить, но Захария мне не передавить. Старый конь борозду не портит.
— О как! — удивились мастера. — До чего красиво сказал!
— Старый конь! Ишь ты!
— Уделал-таки Захарий мальчишку!
— Поделом ему. Молод еще нос задирать…
Такие разговоры начались за столом, но Либерий чуял подвох. Это дурней-пекарей Марк провести может. А у него нюх на вранье. Врет мальчишка, как меняла-грек. Иначе чего это он довольный такой, а Захарий улыбается вымученной улыбкой, когда его по плечу другие пекари хлопают.
Вот сучёныш! Догадка засияла перед магистром в своей кристальной простоте. Он же получил что хотел! Раздел-таки гордеца! Правильно старые шлюхи говорят молодым: терпи, девонька. Стыд пройдет, а деньги останутся.
— На покой мне пора, — вздохнул Либерий. — Ну что за молодежь пошла…
Марк сидел на своей койке и запускал пальцы в небольшую кучку золота. Комнатушка пять на пять шагов, которую он делил с сестрами и отхожим ведром, малость преобразилась. Теперь на стене висело распятие и икона хорошей работы. А под койками стояли сундуки, куда Лета и Фауста складывали свои сокровища: новые платья, ленты, бусы и браслеты. Бронзовое зеркальце у них было одно на двоих, и после месяца драк и ссор, Марк постановил, что владеют они им по очереди. День одна, день вторая.
Марк, в голове которого не осталось ни единой мысли, смотрел на золото. Он то набирал солиды в пригоршню, то рассыпал их с глухим звоном. То пропускал золотые монетки между пальцами, то разглядывал каждую, вычитывая мудреные сокращения императорских титулов. Кто там счастливый и победоносный, кто Персидский величайший, а кто консул в восьмой раз. Сорок семь солидов! Немыслимое богатство, за которое в Субуре зарежут на следующий день. Марк вздохнул и положил монеты в мешочек. Скрипнула дверь.
— Отец?
— Ну что, умыл старого дурака? — Тит обнял сына за плечи. — Спрячь это! Христом заклинаю, спрячь. Зарежут, если прознают. Или сестер твоих украдут. И даже мне не говори, куда подевал.
— Спрячу, — кивнул Марк.
— Что делать решил? — спросил Тит. — Не думаю, что ты пойдешь со шлюхами кутить. Ты вроде не замечен…
— Не пойду я к шлюхам, — снова кивнул Марк. — В дело пущу. Пять за Прима внесу, еще четырьмя долг за долю Курция закрою. Новую пекарню хочу построить, отец. Большую! Такую, чтобы писцы анноны к ней на выстрел из лука подойти не могли.
— Такое только великим семьям под силу, да церкви еще… — задумался Тит. — Церковь, да! Не то решил на милостыню лапу наложить?
— Ага, — загрустил Марк. — Но для этого к святейшему епископу на глаза попасть надо. А как? Думал, позовет меня. А он не зовет что-то…
— Да ты в уме ли, сын? — отшатнулся Тит. — Кто его святость и кто ты?
— Да в том-то и дело, — вздохнул Марк. — Я никто, отец. Авхения Басса недавно на улице встретил. Тут-то я и понял, где мое место в этой жизни. Возле Клоаки. И вроде победил, а радости никакой. И правда, хоть к шлюхам иди.
— Так и сходи! — почему-то обрадовался Тит. — Разгони кровь по жилам. Слухи всякие идут по Субуре. Нехорошие слухи… Я в спор, а мне говорят: почему не женишь тогда? Он у тебя давно в возраст вошел.
— Дочку епископа хочу в жены, — буркнул Марк.
— Так у него нет дочки, — непонимающе посмотрел Тит.
— Тогда совсем беда, — Марк подпер подбородок кулаком. — Мне, отец, хорошее помещение нужно. Пока помещения нет, о пекарне даже разговаривать незачем. И когда это проклятое письмо до Капуи дойдет?
Флавий Меммий Руфин, славнейший муж третьего класса сенаторского достоинства в который раз перечитывал письмо из Рима. Надо сказать, неожиданных писем он изрядно побаивался и открывать их не спешил. Там еще никогда ничего хорошего не было. Но в этот раз он вскрыл письмо сразу. Тоскливая дремота деревенской жизни утомила его невероятно. Даже письмо в радость.
— Флавий Виктор, адвокат, — он еще раз осмотрел сломанную печать. — Нет, не знаю такого.
Письмо он читал в библиотеке, лежа на мягких подушках. Вилла под Капуей, последнее достояние древнего рода Меммиев, ветшала вместе с его славой. Фрески на стенах облупились до того, что нимфы и сатиры внезапно оказывались без голов или иных, не менее нужных частей тела. Дельфины потеряли хвосты, а виноград — кисти. Потолочные балки потемнели и закоптились, как в придорожной харчевне, а столик драгоценного дерева припадал на одну ногу, как охромевший мул. Старый раб подкладывал туда какую-то деревяшку, но сегодня она вылетела, и столик снова качался. Стеллажи с потемневшими свитками уцелели чудом, и Меммий трясся над ними, как над своим последним сокровищем. Впрочем, так оно и было. Немного земли, книги и бюсты предков — вот то, что осталось от богатств старинного рода, разоренного непрерывными войнами.
Жена Валерия Евдоксия села рядом. Их поженили в шестнадцать лет, и они смогли полюбить друг друга. Нечастое дело там, где знакомятся перед свадьбой. И Меммий Руфин, и его жена, происходившая из захудалых Валериев, оказались людьми здравомыслящими. Они взялись за руки и пошли вместе по жизни. Евдоксия родила четырех дочерей, но все еще статна и хороша собой. Высокая прическа из уложенных кос — дело рук Флоры, старшей из их детей. Служанка у них на вилле есть, но ей лучше дается работа метлой, чем расческой и раскаленными щипцами.
— Руфин, душа моя, что там? Ты так задумчив. Все хорошо?
— На удивление, ничего плохого, — ответил Меммий. — Почитай, жена моя.
Евдоксия открыла таблички и начала читать, едва заметно шевеля губами. Безупречно гладкий лоб прорезала тонкая морщинка.
— Но ведь это очень хорошо, господин мой, — осторожно сказала она. — Нам надо соглашаться. Августа Плацидия вот-вот разрешится от бремени. Если мы не поднесем полагающиеся дары, я даже не знаю… Это будет немыслимый позор…
— Дары, — горько усмехнулся Руфин. — Я бегаю от этой обузы, как колон от пьяного управляющего. Все мои земли дают едва двести солидов в год. Столько мой дед потратил бы на торжественный обед. А сколько мы тратим? Я немыслимым чудом отбился от устройства зрелищ в Капуе. Если бы еще и они…
— Флоре нужно выходить замуж, — прижалась к нему Евдоксия. — А за ней Сабина, Летиция, Цезония. У нас даже нет достойного приданого. Может, подумаем о каком-нибудь придворном?
— Мы уже говорили об этом, — лицо Меммия Руфина окаменело. — Моя дочь не пойдет замуж за выскочку. Давай я отдам ее за богатого пекаря? Смотри, у него деньги есть, чтобы инсулу восстановить. У меня вот таких средств нет.
— За пекаря? — Евдоксия в ужасе закрыла рот руками, но потом посмотрела на мужа и расхохоталась. — Пекарь, скажешь тоже! Умеешь ты пошутить, муж мой. Тебе бы сатиры писать. Затмил бы Ювенала. Давай скажем за обедом, вот наши девочки посмеются. Пойдем, Руфин, накрыли уже.
Триклиний обветшал не меньше, чем библиотека. Мозаика потеряла часть камней, отчего Нептун на колеснице получился одноглазым, а циклоп Полифем и вовсе слепым. Такая вот случайность, приводившая редких гостей этого дома в немалое веселье. Впрочем, гостей тут давно не видели. Сенатор Руфин уже какой год находился при смерти, о чем знали все соседи и друзья. Когда они навещали его, он непременно лежал в постели, обложенный грелками.
Три ложа, расставленные вокруг невысокого стола, накрыты выцветшими покрывалами. Когда-то пурпурная кайма давно поблекла до грязно-лилового цвета, но ткань оставалась чистой и тщательно заштопанной. Евдоксия не терпела неряшливости, даже если роскошь давно покинула этот дом.
Дочери уже ждали родителей. Флора, старшая, помогала матери разливать по чашам разбавленное вино. Она двигалась спокойно и неторопливо, с той уверенностью, которая появляется у женщины, давно привыкшей вести хозяйство. Сабина сидела рядом и старательно расправляла складки своей столы, будто ожидала гостей, хотя никто не приезжал на виллу уже несколько месяцев. Летиция задумчиво водила пальцем по краю оловянной чаши, вслушиваясь в ее тихий звон. Самая младшая, Цезония, тайком от матери кормила хлебными крошками дрозда, прыгавшего по полу возле лож.
— Опять балуешь его? — без укора спросила Евдоксия.
Птица вспорхнула на балку под потолком, а пятилетняя Цезония поспешно спрятала руки за спину.
— Совсем немножко, мамочка.
— Немножко каждый день, — улыбнулась Флора. — Скоро он станет толще нашего повара.
— Это невозможно, — проворчал Руфин, устраиваясь на среднем ложе. — Наш повар способен растолстеть даже от запаха чечевицы.
— Я должен все попробовать, господин, — старик Апиций прекрасно слышал хозяина.
Девушки прыснули со смеху. Раб поставил на стол большой глиняный судок с чечевичной похлебкой. Следом появился козий сыр, маслины, миска с вареной репой, сушеные смоквы и круглый хлеб с румяной коркой. Последней на стол поставили жареную козлятину.
Некоторое время ели молча. Было слышно лишь, как звенят ложки о глиняные миски. За окнами перекликались птицы, а из сада тянуло запахом сырой земли и лавра.
— Флора, дочь моя, — с непроницаемым лицом произнесла Евдоксия. — Тебе уже семнадцать. Отец решил выдать тебя замуж. И супруг подходящий нашелся. Он пекарь.
— Он богат? — девушка даже в лице не изменилась. Она смахнула упавший на щеку локон цвета воронова крыла и чинно макнула хлеб в мясную подливу. — Если да, то я согласна.
— Не удалась твоя шутка, дорогая, — хмыкнул сенатор.
— Не смешно! — из глаз девушки брызнули слезы. — Мне уже семнадцать! Восемнадцать через полгода! Я согласна пойти хоть за купца, если у него будет много денег. Я устала от вечной бедности. Надоело слушать про древность рода и предков-консулов. Мы в гости не ходим, и сами никого не зовем! Мы даже на праздники в Капую не ездим. А Рим? Когда мы были в Риме? Над нами смеются за спиной! Мы состаримся и умрем в этой проклятой деревне!
И рыдающая девушка выскочила из триклиния, не обращая внимания на возмущенные взгляды родителей. Остальные дочери опустили глаза вниз. Сабина всхлипнула, ее тоже это ждет совсем скоро. Ей пятнадцать. Даже крошка Цезония, тайком кормившая дрозда, понимала, что старшая сестра права. Имя Меммиев — само по себе приданое, но тогда можно забыть про мужа-сенатора. Богатый чиновник или трибун, те, кого в Риме называют homines novi, новые люди, — вот их удел. Невероятное унижение для древнего рода.
Сенатор отставил в сторону кубок. Он потерял интерес к еде. Он долго смотрел на Нептуна, насмешливо взирающего на него единственным глазом, а потом повернулся к жене.
— Гай Меммий торгует нашим зерном, — сказал Руфин. — Он станет моим прокуратором. Он клиент рода, и не откажется исполнить свой долг. Великие боги! Когда-то нашими прокураторами были всадники, а теперь потомок раба…
'Флавий Меммий Руфин Марку, сыну Тита, пекарю Субуры.
Письмо твое получено и прочитано. Похвально, что человек твоего состояния предпочитает искать выгоду трудом, а не пустыми жалобами. Желание восстановить пришедший в запустение дом свидетельствует скорее о благоразумии, нежели о дерзости, а потому не заслуживает порицания.
Впрочем, имущество моего дома не составляет предмета торга посредством писем. Подобные дела испокон веков рассматриваются людьми, которым они поручены. Посему я дозволяю моему прокуратору выслушать твои предложения и обсудить условия, которые он найдет достойными представления мне. Если окажется, что восстановление дома действительно может быть совершено без ущерба для моего имущества и без умаления прав моего семейства, я не стану препятствовать заключению надлежащего соглашения.
Разумеется, ты понимаешь, что ни понесенные расходы, ни сам труд не могут сами по себе служить основанием для каких-либо притязаний на принадлежащую мне собственность. Все, что касается возможного участия в правах на означенный дом, может быть определено лишь по моему соизволению и только после того, как мой прокуратор представит мне свое заключение.
Посему явись к моему прокуратору в день, который он назначит, и изложи ему свои намерения. Если они окажутся полезными моему дому, ты найдешь во мне человека более склонного вознаграждать усердие, нежели поощрять праздные речи.
Будь здоров. Да сопутствует тебе благополучие.
Флавий Меммий Руфин'.
Марк перевел взгляд на купца-фрументария, стоявшего перед ним. Это он привез письмо из Капуи.
— Меня зовут Гай Меммий, — сказал невысокий, с выпуклым животиком купец. — Моя семья клиенты рода Меммиев. Патрон назначил меня своим прокуратором. Показывай, который из домов славнейшего сенатора тебе приглянулся.
— Их у него не один? — удивился Марк. — Буду знать. Пойдем, почтенный, я покажу тебе руины. Это совсем рядом.
Они поднялись вверх по улице, и Марк приглашающе повел рукой. Купец брезгливо переступил через кучи мусора, заросшие сорной травой, опасливо вошел под арки первого этажа и поднял голову вверх. Куски сгнивших балок, торчащих из стен, вызвали у него страх, и он снова отступил под защиту каменного свода.
— Ну и на кой-тебе понадобились эти развалины, парень? — недоуменно спросил он. — В Риме есть дома и поцелее.
— Мне нравится этот, — усмехнулся Марк. — Итак, почтенный. У меня для славнейшего сенатора два предложения на выбор. Я могу восстановить этот дом своими силами, и за это возьму половину. Или же я выкуплю его в рассрочку на десять лет. Двадцать солидов в год. Пусть твой господин выберет то, что ему нравится больше! Я покорно приму его решение.