Покои куратора Афрания по-прежнему благоухали едой, горелым маслом и смолами, которые слуга бросил в жаровню. Марк хотел было поморщиться, но не стал. Того и гляди хозяин за неуважение примет. Пришлось дышать спертым до невозможности воздухом и любоваться на грубоватую мозаику, выложенную из крупных камней.
— Славнейший Афраний, примите мой дар, — сказал Марк, протягивая горячий еще пирог. Он благоразумно своих подношений не прекращал и кланялся как заведенный, справедливо полагая, что не убудет от него.
— Пекарь Марк, — благосклонно кивнул тот. — Я уж думал, что больше не увижу тебя. Ты набираешь вес, мальчик. Знаешь, как я оцениваю людей?
— Как, славнейший?
— Я узнаю, с кем тот или иной человек враждует, — любезно пояснил Афраний. — Я узнаю, с кем он дружит и кем перестал враждовать и дружить. Так я начинаю его понимать. Я точно знаю, чего от такого человека ждать. Ты смог меня удивить.
— Чем же, славнейший? — спросил Марк, которому этот разговор решительно не нравился.
— Ты смог поссориться с магистром коллегии, а потом помириться с ним, — в глубоко посаженных глазах куратора появилась легкая насмешка. — Ты был другом Захария, но умудрился с ним поссориться. Сам сиятельный префект Города, который знать не знал, кто ты такой, теперь морщится, когда при нем упоминают твое имя.
— А зачем при нем упоминают мое имя? — Марка пробил холодный пот.
— Не только твое, — успокоил его Афраний. — Два десятка человек вызвали неудовольствие сиятельного. Ты попал в их число. Думаешь, можно просто так резать рабов Анициев и Никомахов?
— Нужно было, чтобы они зарезали меня? — оскалился Марк.
— Ты сделал выбор, парень, — покачал головой Афраний. — У этого выбора есть цена — вражда с великими. Ты хоть понимаешь, кому отдавил ноги?
— Архидьякону Евлалию, полагаю, — осторожно ответил Марк.
— Это лишь малая часть твоих несчастий, — махнул пухлой рукой куратор. — Никомахи, Симмахи, Кейонии и Аниции делали ставку на него. А ты и подобные тебе устроили беспорядки, изранили кучу людей, даже убили кое-кого. Август Гонорий не стал бы вмешиваться, если бы в Городе было тихо. Он принял бы выбор великих семей.
— М-да… — поморщился Марк.
— Ты знаешь, сколько земель у означенных фамилий? — спросил чиновник. — Примерно треть Италии, треть Сицилии и немалый кусок Африки. После того как Рим потерял провинции в Испании и Галлии, они стали самыми могущественными людьми. Сенаторы еще недавно считали, что назначение епископа Рима — их право. А ты, сын пекаря, на это право плюнул.
— Мне уже нужно бояться? — спросил Марк.
— Да, — кивнул Афраний, и тут Марк понял, что не испытывает к нему даже малой части прошлой вражды. Не испытывает совсем. У них сложились деловые отношения, а раз так, то плевать на его моральные качества и любовь к вкусной еде. Афраний полезен, и точка.
— Я благодарю вас, славнейший, — поклонился Марк и потянулся к краю туники.
— Не нужно, — Афраний резко поднял перед собой ладонь. — Не нужно унижаться, Марк. Ты мне не слуга. И не приходи больше сам. Пришли своего человека. Я отнесусь к этому с пониманием.
Однако! — размышлял Марк, топая домой в Субуру. Афраний еще готов принимать мои пироги, но уже не желает моих унижений. Какая, однако, продуманная сволочь.
— Но ведь он предупредил меня о грядущих проблемах, — сказал сам себе Марк. — И намекнул, что дать мне крышу не сможет. Слабоват он против великих сенаторских семей.
Стук. Стук. Стук.
В окошке показалась свирепая белокурая рожа. В Риме пока что побаиваются открывать лавки настежь. Это воин, и он недоволен. Марк его уже знает. Этот стоит на соседнем перекрестке. Теперь вместо стражи там околачиваются наряды германцев, которые плевать хотели и на Евлалия, и на Бонифация. Большая их часть исповедует арианство.
— Белый хлеб хороший дать, — сказал воин и бросил декаргир, половину силиквы.
— Да, господин, — Марк протянул хлеб и сдачу.
Вечный город понемногу успокаивался. Пришло войско из Равенны и разогнало всех по домам. Евлалий принял свое поражение и удалился в провинцию. Его сторонники приняли поражение тоже. Убитых в уличных схватках оплакали и похоронили, а Рим продолжил жить своей жизнью. Те, кто проливал кровь, получил в награду лишь тумаки от стражи, а те, кто не участвовал ни в одной драке, пожал все плоды. Все, как всегда…
Марк пересчитал выручку и сделал отметку в таблице. Ему снова пришлось встать к печи. Уход Квинта сказался на пекарне нелучшим образом. Выучен он был на славу, да и сам из старинной семьи пекарей. Быстро такому замену не найти. Впрочем, пирогов теперь пекли меньше на треть. По улицам Города уже вовсю бегали разносчики Захария, и сделать с этим что-либо было решительно невозможно. Не убивать же их, в самом-то деле. Впрочем, разносчики так не думали. Они искренне считали, что их грабят.
— Хозяин! — вперед вышел невысокий бородатый мужичок с непременным посохом и корзиной. — Нам денег мало. Или плати больше, или верни прежние заказы. Мы уже с захарьевскими подрались сегодня. Едва под палки не попали. Стража лютует.
— Да где я вам… — вызверился Тит, но Марк незаметно коснулся его руки. Тит замолчал.
— Будут вам заказы, люди, — сказал Марк. — Не сразу, но вернете свои деньги. Вы же знаете тех, кто наши пироги любит. Кое-где уже люди Захария появились. Видимо, выследили вас. Ну, да ничего. На хитрую жопу, как говорится…
— Что про хитрую жопу говорится, хозяин? — не на шутку заинтересовались разносчики. Со всех сторон посыпались вопросы:
— Бабья жопа?
— Она тут живет?
— И как она в койке? Хороша?
— Я вам потом расскажу, — важно ответил Марк. — А пока идите к покупателям. Говорите, что до конца весны при заказе пирога мы дарим тессеру на чебурек.
— О! — раззявили рты разносчики. — Это дело, хозяин. А нам такую тессеру нельзя? А то ноги стерли с пирогами этими. Нам бы тоже чебурек не помешал.
— Кто три заказа в день выполнит, тот получит чебурек бесплатно. А кто выполнит пять, тому дадим два! Ищите и обрящете! Чего стоим? По домам ходите, в двери стучите. Пироги сами себя не продадут.
Разносчики, воодушевленные подобной перспективой, разошлись, а Тит недоуменно посмотрел на сына.
— По миру пойдем от твоей щедрости, Марк.
— Ожидаемо, отец, — поморщился тот. — Мы еще долго пожировали. Все это несложно. Поверь, скоро и другие мастера начнут что-то похожее делать.
— Другие мастера скоро детей в рабство продавать начнут, — хмыкнул Тит. — Дела плохи у людей. Говорят, душат их. Мы, Децима с Севером, Курций с новой печью, Захарий со своими сыновьями. Те, кто в Субуре, волком воет. Савва и Русций о встрече просят. Из долгов-то они выкупились, да только несладко им на свободе. Честь вернули себе, а доходы — нет. С воды на хлеб перебиваются.
— Пусть приходят, — сказал Марк. — Я встретиться готов. Ты пока новое клеймо закажи. Для пирогов.
— Так мы уже клеймим хлеб, — недоуменно посмотрел на сына Тит.
— Это другое, — сказал Марк. — Клеймо нужно большое и красивое. Чтобы люди знали, чей пирог едят.
— Ладно, — Тит пожал плечами. — Мне несложно. Что там с мальчишкой Примом?
— В церкви сидит, — отмахнулся Марк. — Суд скоро. Попрошу отца Филиппа, чтобы поручился за него. Думаю, поможет.
— Дай бог, дай бог… — перекрестился Тит.
Пекари пришли в тот же вечер, после заката. Одна женщина и пятеро умудренных жизнью мужей, не сговариваясь, смотрели на Марка. Они чего-то ждали, но юноша не спешил. Говорил о погоде, о новом папе и сватовстве сестры. Наконец, не выдержал Русций. Крепкий мужчина лет сорока, с натруженными руками, как и у всех здесь, откашлялся и сказал.
— Нам, Марк, вот что обсудить хотелось. Ты нас с Саввой у Захария выкупил. Не спорь, мы это от самого Захария и знаем. Он сволочь, конечно, но дураком его никто еще не называл. Мы тебе благодарны за это, но тут вот какое дело… Пока мы под Захарием были, поменялось многое. Мелкому пекарю в одиночку сейчас не выплыть. Так тесно стало, что ногу поставить некуда. Курций развернулся, который… прости, старина… больше с кувшином времени проводил, чем со своим тестом. Децима после смерти мужа еще больше печь стала… А про тебя с отцом мы и вовсе не говорим ничего. Таким, как мы, можно уже сейчас саваном обматываться и по Соляной дороге на кладбище идти. Нет для нас заработка, понимаешь? В коллегию хлеба сдаем, но это не заработок, а повинность. Дрова наши, работа наша, за аренду пекарни, опять же, плати… Мы живем с тех, кто рядом. А они у нас теперь куда меньше берут. В Субуре два десятка пекарен, и почти все такие же бедолаги, как мы.
— Что ты предлагаешь, Русций? — спросил Марк, который давно понял, к чему дело идет, но спешить не хотел.
— Societas, товарищество, — сказал пекарь. — Мы с Саввой предлагаем товарищество создать. Это законно, ни один писец не подкопается. Можем помогать друг другу. Заказы распределять, хлеба друг у друга занимать, когда с объемом промахнулся. Зерно вместе закупать можем. Объем-то на пять пекарен неплохой. Уже и цену хорошую получить сможем.
— Дрова вместе брать, — добавил Савва. — Работниками помогать…
— Что с печами у вас? — спросил Марк. — Если такие же, как раньше у Курция была, то товарищи из вас… Не обижайтесь, почтенные.
— Походят пока, — поморщился Савва. — Но печи старые, дымят и дров много жрут. Заработаем, переложим.
— Как ты считаешь, отец? — Марк посмотрел на Тита, и тот важно огладил полуседую бороду.
— Можно подумать, — сказал он, и все согласно кивнули. Поняли, что Марк простую вежливость проявил. Решил мнение отца выслушать.
— Все это хорошо, почтенные, — задумался Марк. — Но мало. Предлагаю дальше пойти. Общие закупки зерна, общий склад, общая мельница и замес теста. Утром намесили на всех, а потом ослы бочками развезли.
— С тестом не выйдет, — первым обдумал предложение Курций. — Общая мука — да, хорошо. Когда-нибудь накопим деньжат, устроим мельницу. А вот с тестом никак. Улицы шириной в шесть-восемь шагов. Народу много, телег много. Если застрял твой осел, то полдня потеряешь.
— Да, пока не получится, — поморщился Марк. — Но можем выпечкой обмениваться. Одни булочки с маком пекут, другие пироги, третьи лепешки. В корзине разнести можно. Субура не так уж велика.
— Да, это дело. Согласные мы, — кивнули пекари. — По рукам, что ли?
— По рукам, — протянул руку Марк и пожал натруженную ладонь (1).
Есть в Риме один потребитель хлеба, самый крупный из возможных. Он наведается к нему завтра. Как всегда, впрочем…
Марк стоял в церкви Пуденция и разглядывал мозаики над своей головой. Силен еще Рим, раз может такую красоту делать. Иисус, апостолы как живые прямо. Густой запах кипрского ладана настойчиво лез в нос. Он смешался с запахом молившегося неподалеку паломника, посетившего церковь прежде бани. Амбре получилось тяжеловатым для нежного обоняния пекаря, и Марк отошел на десяток шагов, не сводя глаз с мозаик апсиды. Они просто невероятны.
— Ты давно не появлялся, сын мой, — пресвитер Филипп подошел сзади.
— Благословите, святой отец, — поклонился Марк. — Да, дела семейные. Подмастерье к Захарию ушел, теперь сам у печи стою. У отца спина больная, не могу на него работу свалить.
— Отрадно слышать такое, — улыбнулся Филипп. — Ты хороший сын. Мне рассказали про Захария и его поступок. Не по-людски…
— Захарий — малая беда, святой отец, — повесил голову Марк. — Боюсь я, не простит нам префект беспорядков. Мы тут немало слуг Анициев и Симмахов до полусмерти отделали. Сами знаете, Субура за папу Бонифация стояла. Как бы не пожалеть нам об этом. Ко мне скоро экзакторы придут, Севера едва насмерть не запытали, а Прима могут и вовсе казнить. Просто для того, чтобы остальной черни неповадно было.
— Я могу с его святостью поговорить, — прищурился отец Филипп. — Но ведь я тебя хорошо знаю. У тебя уже готовое решение есть. О чем мне его попросить?
— Покровительства церкви прошу, — набрался смелости Марк. — Нас все равно великие семьи задушат. Не сейчас, так через год. Не через год, так через пять. Или экзакторы, или коллегия, а то и вовсе вигилы. Придут и скажут, что печь плохая, и от нее пожар приключиться может. И за все штраф, штраф, штраф…
— Продолжай, — кивнул Филипп, не меняясь в лице. Видимо, и сам все прекрасно понимает. Не первый год на свете живет.
— Прошу устроить отдельное хозяйство для выпечки хлеба, — Марк произнес те слова, над которыми размышлял несколько недель. — Диаконии много хлеба заказывают. Если сделать склад для зерна и большую мельницу, то церкви это куда дешевле обойдется, чем сейчас. Я слышал, сам архидьякон распределяет зерно по пекарням. А можно раздавать готовую муку хорошего помола. Мастера сами приедут и сами заберут. Так гораздо легче выход хлеба считать.
— Не знаю, нужна ли такая обуза церкви, — поморщился отец Филипп. — Да и много пекарей дохода лишится.
— Если я хоть что-то понимаю в своем деле, то немного, — невесело усмехнулся Марк. — Думаю, только приближенные к особе бывшего архидьякона церковный хлеб выпекали. Я гарантирую честный вес и честное качество. На каждом хлебе христограмма будет изображена. Чтобы люди, вкушая его, помнили о боге.
— Хм… — отец Филипп задумался. — Врать не буду. На хлеб в диакониях много нареканий было. Подворовывали на нем. Считали, раз несчастным он идет, так можно и ячменя в пшеницу подмешать. Поговорю со святейшим епископом. А ты сходи пока к отцу Евгению. Он с другими дьяконами поговорит. Я уверен, в Городе много пекарей, беглецов из Паннонии, Реции и обеих Германий. Подберем тебе помощника.
— Спасибо, святой отец, — обрадовался Марк.
— Не за что, — хмыкнул тот. — Для себя стараюсь. Ты мне тут нужен. Иди, сын мой, разберись с пожертвованиями. Без тебя каша какая-то в записях началась. Вот почему у меня ойкономоса нет! На востоке у каждого епископа такой человек есть. Вот бы и мне!
Ойкономос? — подумал Марк. Это эконом, что ли?
Пекаря и впрямь нашли быстро. Дьякон Евгений кинул клич по приходам, и Марку представили на выбор аж троих. Он показал найденных отцу, и тот, испытав их у печи, взял себе подмастерье. И глаз у него на хлеб наметан, и спина крепкая. Марк, пользуясь знаниями прошлой жизни, думал было сначала революцию устроить: песочные часы сделать. Но не стал. Дело это оказалось возможным, но в пекарском деле совершенно бесполезным.
Если на современном хлебозаводе основными параметрами были температура и время выпечки, то здесь все куда сложнее. Каждая печь прогревалась по-своему, и по-своему же держала жар. А еще имело значение, как и чем ее протопили, какая по счету закладка и в каком именно месте печи тот хлеб лежал. В общем, стандартизировать пекарское дело оказалось задачей невыполнимой, а сам процесс больше подходил шаману с бубном, чем ремесленнику. Готовность хлеба пекарь определял по запаху, виду корки и с помощью дедовского способа, именуемого «пол-палец-потолок». На удивление, получалось неплохо. Опыт есть опыт.
Пользуясь появившимся досугом, Марк пошел в порт.
— Елки-палки, — присвистнул он. — Ведь и года не прошло, как мы с Зоиными пацанами беглого раба продали. А как будто сто лет назад это было.
Апрель. Эмпориум понемногу наполняется кораблями. Настоящая навигация только через месяц откроется, после восхода Плеяд, но и сейчас хватает кораблей с Сицилии и юга Италии. Прошлогодний хлеб уже повезли. Каменные львы с кольцами в носу тоскливо смотрели на мутные воды Тибра, несущиеся с гор. Лишь к малой части колец пришвартован корабль. И лишь малая часть гигантских складов занята сейчас товаром. Эмпориум переживает нелучшие времена.
Марк знал, что помимо государственной системы обеспечения, анноны, есть еще и свободный рынок зерна. Отец пользовался им редко, потому как ни объемов нужных не имел, ни денег. Дорого для него было здесь. А вот для сегодняшнего Марка — в самый раз. Зерно продавали и торговцы, и управляющие имениями знати, и даже сами пекари, когда попадали в затруднение. Иногда и ворованное со складов встречалось, но это дело опасное. Если писцы анноны поймают, голышом по миру пустят.
— Марк? — услышал он удивленный возглас. — Что ты здесь делаешь? Еще одного беглого раба поймал?
— Почтенный Фуск? — пекарь удивился не меньше. — Как поживаете? Нет, я больше не ловлю рабов. Я пришел купить зерна.
— Какое зерно и сколько? — глаза купца заинтересованно прищурились.
— Сто модиев обычной пшеницы и пятьдесят siligo, — заявил Марк, и тот присвистнул.
— Ты хорошо распорядился моим солидом, парень, — удивился купец. — Я слышал о тебе. Можешь не ходить по порту, я дам тебе лучшую цену. Пшеница — по пятьдесят за модий, а siligo — по семьдесят пять. Апулия и Неаполь. Через месяц пойдет африканское нового урожая. Там уже началась жатва.
— Почтенный Фуск, — усмехнулся Марк. — Не хочу вас обидеть, но это не лучшая цена. Сбросьте по пять нуммиев, и я куплю у вас. Из уважения к вашему давнему знакомству с моим отцом я не стану обходить других фрументариев (2)
— От твоих слов кровь льется, как от ножа, — поморщился купец. — Я дам такую цену, если заплатишь золотом или серебром. На старые монеты цену выше поставлю. А на медь я такой цены дать не смогу. Только если возьмешь зерно худшего качества.
— У меня серебро, — кивнул Марк. — Заплачу милиарисиями и силиквами. Монеты не обрезаны и не истерты. Доброе серебро государей Грациана, Валентиниана и Феодосия.
— Эти возьму со всем удовольствием, — просиял Фуск. — Когда забирать будешь?
— Завтра в обед, — прикинул Марк. — Тогда и расплачусь.
— Приходи, почтенный, — купец был сама любезность.
— Я проверю каждый мешок. Если увижу, что зерно подмочено, или старое, или с жуком, брать не буду, — заявил пекарь, и улыбка купца самую малость потускнела. Странно, и почему бы…
Марк уже выходил из порта, как почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Этот взгляд мазнул по нему и скользнул в сторону, как солнечный зайчик. Это Захарий. Марк узнал его со спины. Он постоял немного, а потом подошел и тронул соседа за локоть.
— Почтенный Захарий. Не хотел бы ты выпить со мной вина? Я знаю тут неплохую попину. Там вполне прилично. И можно поговорить так, что никто не услышит.
Портовая попина была рассчитана как раз на такие случаи. Днем здесь собирались купцы, чтобы пошептаться о делах, а вечером приходили матросы и шлюхи самого последнего разбора, истасканные и пропитые донельзя. Сейчас день. В попине тихо, лишь два столика занято, и оба на улице под полотняным навесом. Марк смотрел на корабли, на грузчиков, несущих на потных спинах мешки и амфоры, и цедил прохладное вино.
— Ты хотел поговорить, — напомнил ему Захарий.
Сосед не выглядел любезным. Напротив, смотрел неприветливо, даже не скрывая вражды. Он нервно поглаживал окладистую полуседую бороду и с омерзением разглядывал рубиновую каплю, упавшую на свежевыстиранную далматику. Губы шевельнулись в ругательстве. Пятно довольно заметно.
— Я предлагаю закончить вражду, — сказал Марк. — Я прощаю тебя, Захарий, и даю тебе шанс начать все сначала. Ты никогда не был врагом моему отцу. Не становись врагом мне. Тебе это ни к чему.
— Ты прощаешь меня? — у Захария даже рот приоткрылся в изумлении. — Да ты меня двух пекарен лишил!
— Один мудрый иудей когда-то сказал, — Марк поднял к небу указательный палец. — Спасибо, господи, что взял деньгами. Ты напустил на меня варнаков из Заречья, а я не стал убивать твоего сына. Твоя семья заплатила всего лишь пекарнями. Я надеялся, ты оценишь такой жест дружбы.
— Не понимаю, о чем ты, — презрительно бросил Захарий.
— Тех людей нашли и наказали, — усмехнулся Марк. — А они очень подробно описали заказчика. Это твой старший сын, Габий. Ты хотел, чтобы я поступил с ним так, как он со мной?
— Что, напустишь на мою семью своего ручного демона? — оскалился Захарий. — Или заморочишь голову очередному мальчишке? Он и меня ткнет ножом на улице? Такой теперь хлебушек в Субуре пекут? Пополам с кровью, да?
— Не я это начал, Захарий, — юноша спокойно посмотрел в глаза врагу. — Я протянул тебе руку. Твое дело, принять ее или не принять.
— И что потом? — зло усмехнулся Захарий. — Прикажешь под тебя лечь? Я понял, для кого ты столько зерна купил. Савва и Русций уже прибежали лизать тебе задницу? Ты теперь их патрон?
— Товарищ, — поправил его Марк. — Можешь донести в коллегию, но это законно.
— Да что с тобой случилось? — не выдержал Захарий. — Как подменили! Я же тебя с пеленок знаю. Обычный сопляк, каких тысячи. Если бы в церкви не ошивался день и ночь, подумал бы, что ты демон.
— Твое слово, Захарий? — Марк допил кубок и поставил его на стол.
— Иди на проклятый крест (3)! — оскалился тот. — Я не стану договариваться с тобой, щенок!
Захарий резко встал, бросил на стол горсть медяков и пошел в сторону городских ворот. Марк проводил его взглядом и налил себе еще вина. Чего добру пропадать, раз оплачено. Он, будучи человеком деловым и трезвомыслящим, не мог понять, почему его в высшей степени разумное предложение отвергнуто в такой оскорбительной форме.
Кажется, я понял, — подумал Марк, когда кувшин показал дно. — Захарий знает, что у меня на носу крупные неприятности. Тоже мне, новость! Ты, сукин сын, надеешься, что я сдохну первым? Не дождешься! Нож, палки… Это так низменно. Хочешь узнать, что такое нечестная конкуренция, старый козел? Узнаешь! Совершенно необязательно бить кого-то палками, если намерен испортить ему жизнь. Есть методы куда более мучительные.
1 Жест рукопожатия (dextrarum iunctio) использовался римлянами как символ примирения, согласия и заключенного соглашения. Особенно значимым он считался, если совершался при свидетелях. Он наглядно подтверждал достигнутую договоренность, хотя сам по себе не являлся юридической формой. В качестве повседневного приветствия рукопожатие, по-видимому, не использовалось. При встрече римляне обычно приветствовали друг друга словами, а между родственниками и близкими друзьями были распространены объятия и поцелуи.
2 Mercatores frumentarii — торговцы зерном, профессиональные перекупщики, оптовики.
3 Иди на проклятый крест — Abi in malam crucem. Древнее римское ругательство. Указывало на то, что посылаемого нужно казнить, как раба, позорнейшей из видов смерти.