Tim Curran, "Alien Horrors", 2022

Чёрный океан

Tim Curran, "Black Ocean", 2000

Это был теплый, влажный мир, известный как Q-23. Солнце Альдебарана жарко освещало его дымящиеся моря, превращая тепличный воздух в туман и леденящую сырость. Когда астероид вывел из строя звездный привод и захватил магнитное ядро, "Поларис" искал место для посадки. Он выбрал Q-23. Это было ошибкой.

— Земли нет, — сказал Кэмерон. — Ни одного камня, на который можно было бы приземлиться.

Так оно и было.

Q-23 также называли планетой Мэнни, в честь Роберта Мэнни, астрофизика и небесного картографа, который первоначально нанес ее на карту во время короткого облета за двадцать лет до этого. Карты Мэнни показывали, что Q-23 усеяна многочисленными землями, площадь которых варьировалась от всех лишь метрических дюймов до тысяч квадратных километров.

Но Мэнни ошибался.

На Q-23 не было никакой земли. Только огромные массы желто-зеленых водорослей, которые, должно быть, запутали или ввели в заблуждение его зонды и сенсорные приборы. Подобное уже случалось. "Поларис" быстро приближался по быстрой компьютерной траектории. Разумеется, компьютер выбрал подходящую зону посадки только на основе карт Мэнни. Он просканировал местность, нашел наземный объект, указанный координатами Мэнни, и посадил корабль.

В одну минуту экипаж "Полариса", оцепеневший от шестинедельного пребывания в гиперпространстве, опустился на Q-23.

Где корабль затонул, как кирпич.

Их было трое, помимо капитана. Трое перед лицом большого, смелого нового мира.

— Не могу поверить, — сказал инженер Сандерсен, — что здесь нет земли. Должно же что-то быть, вы не находите? Это место состоит из камня, как и все остальные, и где-то должен быть его кусок, торчащий вверх из этого… этого супа.

— Ты так считаешь? — спросил Спайви.

Капитан Уорвик молчал. Он молчал с тех пор, как они поднялись из застойных глубин, все кричали и плескались кругами, пока не нашли спасательный круг, мягко покачивающийся на волнах. Он не был человеком, склонным к сильным эмоциям. Он спокойно принимал вещи такими, какими они были.

— Что думаешь, шкипер? — сказал Спайви. — Ты думаешь, здесь есть земля?

Уорвик втянул воздух сквозь зубы.

— Под водой ее много. А над ней? Не знаю. Если она здесь есть, то рано или поздно мы ее найдем.

— Конечно, рано или поздно, — сказал Кэмерон. — Мне это нравится. А пока мы слоняемся без дела, пока у нас заканчиваются еда и вода, в десятках световых лет от дома.

— Может быть, они придут за нами, — сказал Спайви, который всегда был полон юношеской надежды и энтузиазма.

Когда тебе еще не исполнилось двадцать один, ты просто не можешь смириться со смертью.

— Конечно, придут, малыш, — сказал Кэмерон, вытирая бисеринки пота со своего лица. — Конечно, придут.

Но каждый из них знал правду.

Шла война, и грузовой корабль класса "С" с иридиевой и серебряной рудой не представлял для Агентства первостепенной важности. Не тогда, когда со всех квадрантов раздавались сигналы бедствия от искалеченных боевых кораблей.

Торговые суда не были приоритетными.

Тем не менее, они продолжали действовать. Корабль был оснащен оборудованием для выживания, едой и водой на шестнадцать дней. У него также был высокочастотный подпространственный передатчик света. Он посылал импульсы бедствия каждые десять минут. Но даже если они были получены, шансы на спасение были невелики.

— Потребуется неделя, чтобы сигнал SOS дошел, — мрачно сказал Кэмерон.

— И даже если он дойдет, и они начнут спасательную операцию в тот же день, когда получат его, они не пройдут так далеко в течение шести недель. Шесть гребаных недель, господа. А к тому времени… к тому времени мы все будем…

— Я думаю, мы все понимаем, в каком положении мы здесь находимся, — сказал Уорвик.

— Да, прекрати, — сказал Сандерсен.

Он сжимал руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Ему не нравилось подобное дерьмо. В мире природы было слишком много неизвестных, необъяснимых, безумных случайных событий. Нельзя было ни на что рассчитывать, нельзя было ожидать ничего, кроме неожиданностей. Вот почему он любил машины. Они всегда делали то, что им говорили, действовали в рамках, поддающихся контролю.

А когда они не справлялись, их можно было устранить. Но здесь, на природе, в этой богом забытой дыре, вещи просто происходили и не поддавались контролю.

К тому времени, когда ты видел, что случилось, ты был уже мертв или чертовски близок к этому. Сейчас он умер бы за глоток хорошего виски. Или плохого, если уж на то пошло.

— В любом случае, здесь много воды, — смущенно сказал Спайви, не зная, правильно ли он сделал, что высказался.

С Кэмероном никогда нельзя было знать наверняка. Он жил для того, чтобы оскорблять людей.

И этот раз не стал исключением.

— Вода? — сказал он, сухо рассмеявшись. — Ты собираешься пить эту воду, глупый щенок?

Он протянул руку и зачерпнул горсть воды. Она была бледно-зеленого цвета, наполнена осадком и слизью.

— Может быть, ее можно очистить, — сказал Спайви. — Может…

Кэмерон снова засмеялся.

— Гребаный суп, вот что это такое.

С этим никто не спорил.

Несомненно, океан Q-23 был водным (они еще не знали наверняка, он не был протестирован с помощью EnviroKit), но он не был похож на воду, которую они видели раньше. Мерзкая, болотистая, скорее жидкая, чем твердая консистенция. От нее поднимался неприятный пар, наполняя влажный воздух ужасной, гнилостной вонью. Он создавал туманную, клубящуюся желтоватую дымку, которая поглощала все вокруг. Видимость в лучшем случае составляла менее десяти ярдов.

Вялое, плазмоподобное содержимое моря подтачивалось очень слабыми течениями и полным отсутствием ветра. Волны были минимальными и почти не существовали. Поверхность была испещрена гниющими ползучими и клочковатыми растениями, сгустками красных водорослей, желеобразными комками водорослей. Казалось, что по нему можно ходить.

— Наш выбор невелик, — сказал Уорвик. — Мы застряли здесь, и нам придется сделать все возможное. Мы будем продолжать посылать сигналы бедствия, но действовать так, как будто их нет. Мы должны найти сушу или погибнуть. Сандерсен, доставай прицел и начинай сканирование. Кэмерон, достань набор и проверь воду. Спайви, мы с тобой начнем распаковывать снаряжение.

В конце концов, каждому было чем заняться.

Сандерсен с удовольствием занялся настройкой оптического прицела и проверкой реле.

Кэмерон достал EnviroKit и всосал немного воды. Уорвик и Спайви распаковали брезент, спальные мешки, еду, воду, медицинские принадлежности и оборудование для выживания. Хорошо, что у всех была цель. Это лучше, чем размышлять о смерти. Даже Кэмерон не слишком ворчал.

Через час все уже лежали на своих спальных мешках. Было слишком жарко, чтобы залезть в мешки, в которых было комфортно до шестидесяти градусов. Жара была удушающей. Казалось, что воздух состоит из того же материала, что и вода. Он был настолько влажным, что от одного дыхания губы становились влажными.

Сандерсен не отдыхал. Его глаза были устремлены на голубой экран прицела. С помощью многочисленных настроек и показаний он смог различить воду и плавающие островки сорняков. Он даже обнаружил скальную полку всего в трех футах[53] под поверхностью. Но и это быстро исчезло в пучине. С электронными приборами он был в своей стихии.

— Шкипер, — сказал он, задыхаясь, — у меня кое-что есть.

— Земля?

Теперь все затаили дыхание.

— Да. Да, думаю, да. Не большая. Около ста пятидесяти метров в длину и тридцати в диаметре.

Все смотрели на экран. Длинная, ромбовидная полоса темно-синего цвета. И пока они смотрели, она внезапно исчезла.

— Что за чертовщина? — сказал Сандерсен. — Она исчезла… просто исчезла.

— Наверное, все дело в приборе, — сказал Спайви.

— Ничего подобного, — возразил Сандерсен, проверяя счетчики и соединения. — Он работает.

— Не может быть, — сказал Уорвик. — Земля не появляется сама собой, а потом исчезает.

Кэмерон рассмеялся высоким, неприятным тикающим звуком.

— Наверное, это был мираж. Возможно, ее и не было изначально. Эта штука — просто кусок хлама; чертова игрушка.

Сандерсен стиснул зубы.

— Чушь собачья. Я сам его откалибровал.

Уорвик поднял кустистую бровь.

— Объяснение?

Теперь все глаза были устремлены на него. Сандерсен облизал губы, тщательно подбирая слова:

— Возможно, какая-то странная атмосферная аномалия. Или это, или земля просто затонула. Выбирайте.

— Может быть, это был кит, — сказал Кэмерон. — Может быть, он нырнул под поверхность.

Хотя это было задумано как глупая шутка, вероятность того, что он сказал, поразила их всех. Живое существо. Огромное живое существо где-то там, поднимающееся и ныряющее по своему желанию. Это была не слишком утешительная мысль, когда ты был в затруднительном положении.

— Что-то настолько большое? — сказал Спайви.

— Это возможно? — спросил Уорвик.

Сандерсен вытер ручьи пота со своего лица. Он проглотил несколько таблеток соли, чтобы нормализовать количество воды.

— Да, конечно. Эта штука не предназначена для того, чтобы различать органическое и неорганическое, как та, что на корабле.

Спайви внезапно показался очень бледным, очень постаревшим. Он отполз в сторону и лег на свой мешок, плотно закрыв глаза. Он не хотел больше ничего слышать.

— Может быть, это акула, — сказал Кэмерон. — Какая-нибудь большая голодная акула, плывущая сквозь муть.

Уорвик сузил глаза.

Внезапно всплеск появился снова, затем исчез. Это продолжалось через случайные промежутки времени. Но с каждым разом это было все ближе.

Теперь никто не разговаривал. Мысль о том, что это была суша, была забыта. Сухопутные массы не ныряют в воду и не выныривают из нее.

У Сандерсена дрожали руки на пульте управления оптическим прицелом. Спайви по-прежнему лежал на своем мешке, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Его губы беззвучно шевелились. Остальные наблюдали за экраном. Их лица были потными и напряженными, освещенные голубым свечением прицела. Мир молчал, словно затаив дыхание.

— Один километр и оно приближается, — сказал Сандерсен. — Оно приближается к нам, шкипер. Оно идет прямо на нас.

— Мы должны убираться отсюда, — сказал Спайви ужасным, визгливым голосом.

Это был голос умственного напряжения, длительных трудностей. Голос, который не должен принадлежать двадцатилетнему парню. Разум, который руководил этим, трескался по краям, разваливался на части.

— МЫ ДОЛЖНЫ УБИРАТЬСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ ОТСЮДА!

— Хорошо, Спайви, — сказал Уорвик, стараясь звучать по-отечески и утешительно, хотя у него не было детей, и он никогда не держал на руках младенцев. — Успокойся. Здесь не из-за чего волноваться.

Прозвучала саркастическая усмешка Кэмерона.

— Пятьсот метров, — пробурчал Сандерсен, теперь больше машинным, чем человеческим голосом.

— Ну что, шкипер? — сказал Кэмерон. — Что мы будем делать? Мы собираемся просто, блядь, сидеть здесь, пока эта штука подбирается все ближе и ближе, или мы собираемся что-нибудь предпринять? Не знаю, как вы, но я точно не для того поступил на службу, чтобы стать горячим обедом.

Уорвик ничего не сказал. Он все еще тщетно цеплялся за мысль, что это не зверь, не инопланетный хищник, преследующий их. Но в глубине души он знал, что это не так. Он проработал в Агентстве двадцать лет. И если этот опыт не произвел на него никакого другого впечатления, то это был тот факт, что жизнь существует практически везде и при любых обстоятельствах. И жизнь выживает, поглощая другую жизнь.

— Ты здесь гребаный капитан, Уорвик! — закричал Кэмерон. — Дай нам команду! Сделайте что-нибудь, ради всего святого! ОНО ПРИБЛИЖАЕТСЯ И МЫ ДОЛЖНЫ УБИРАТЬСЯ ОТСЮДА!

— Заткнись, придурок, или, клянусь Богом, я скормлю тебя этой твари, — сказал Уорвик, проявляя столько эмоций, сколько никто никогда от него не видел.

Он, пригнувшись, подошел к снаряжению для выживания. Он достал ружье и синий пистолет с коротким тупым стволом. Пульсатор.

— Ты собираешься взорвать его, капитан? Ты собираешься взорвать его? — спросил Спайви.

— Двести метров, — пробормотал Сандерсен.

— Хорошо, давайте прогоним эту штуку отсюда, — сказал Уорвик.

Навес был расстегнут, весла убраны. У них был небольшой электрический подвесной мотор, но толку от него не было — стойки забивались в грязь, не пройдя и дюжины ярдов. Кэмерон и Спайви погрузили весла в воду и начали грести. Все прошло гораздо легче, чем можно было себе представить. Несмотря на то, что вода представляла собой полужидкую массу, засоренную гниющими органическими веществами, и сам ее состав позволял веслам легко держаться. Вместо того чтобы грести по трясине, они фактически проталкивали плот сквозь нее, прорезиненное дно легко скользило по водной поверхности.

— Семьдесят пять метров, — сказал Сандерсен. — Оно… оно меняет курс. Оно поворачивает по мере нашего движения. Оно ищет нас.

— Черт, — сказал Кэмерон, теперь гребя как сумасшедший, его дыхание вырывалось неровными вздохами, пот катился по лицу.

Уорвик вставил патрон в пульсатор и приготовился. Другой рукой он взялся за ружье. Планета была не совсем темной и не совсем светлой.

Тяжелый, сгущающийся туман делал ее мутной, почти стигийской. Сквозь облачную атмосферу проникало очень мало солнечного света, а тот, что проникал, задерживался туманом.

— Пятьдесят метров, — сказал Сандерсен. — Скоро должно появиться изображение.

И тут они услышали это. Хлюп, хлюп, хлюп. Ужасный хлюпающий звук, как будто слон продирается через болото. Уорвик стиснул зубы и попятился в направлении шума. Раздался ослепительный, желто-белый взрыв фосфора, и туман озарился жутким, икающим светом. Они услышали плеск и увидели, как что-то блестящее и мокрое, похожее на серый неопрен, скользнуло в воду.

— Боже мой, — сказал Сандерсен.

Они гребли с новым остервенением, но все было бесполезно. Сочащиеся воды были живыми: какое-то огромное, кошмарное тело двигалось вокруг и под ними, посылая во все стороны волнистые потоки.

— Ну же, ублюдок, — прорычал Уорвик. — Покажись.

Сандерсен сидел на корточках перед оптическим прицелом, его челюсть отвисла, по подбородку стекала струйка слюны. Кэмерон греб и греб, и теперь они начали вращаться по кругу, поскольку Спайви просто сдался. Он свернулся в клубок и хныкал.

— Трус! — завопил Кэмерон. — Гребаный маменькин сынок, чертов педик, ты нас всех убьешь, блядь!

В этот конкретный момент под ними произошло движение. Ужасное, слизистое извержение первобытной силы. Кто-то закричал. Голос молил Бога о пощаде.

Раздался колоссальный взрыв вязкой воды, и чудовище показалось. Оно поднялось из болотных глубин, словно ракета, — волна серой, дрожащей плоти в форме гигантского червя. Оно источало тучи розовой слизи, которая дождем сыпалась на него.

И так же быстро, как и появилось, оно нырнуло обратно, оставив после себя вонь падали и разлагающейся грязи. Водная гладь вздыбилась и покатилась по его следам.

Всех разбросало в разные стороны.

Уорвик даже не успел выстрелить.

Он взял себя в руки, когда это произошло снова, и попытался сделать точный выстрел, пока вокруг него барахтались тела, а голоса кричали, плакали и вопили. Оно снова выскочило из грязи, и на этот раз все хорошо рассмотрели его. Морда была безглазой и конической, пасть открывалась все шире и шире, как железнодорожный туннель.

Уорвик выкрикнул что-то нечленораздельное и выстрелил из импульсника. Горящий столб красного с шипящим визгом прорезал часть тела зверя, превращая плоть и черную кровь в едкий дым.

— Надо выбираться отсюда! — бездумно завопил Спайви. — Я должен выбраться отсюда! НАХУЙ ОТСЮДА!

Прежде чем кто-либо смог остановить его, он бросился за борт в черный, бурлящий океан. На одно безумное мгновение он выглядел совершенно нелепо, катаясь по грязи на спине, его ноги и руки бешено дрыгались. Он прорвался сквозь толщу воды и пошел ко дну. Через мгновение он вынырнул, отплевываясь, его лицо было черным от грязи.

Уорвик протянул к нему руку.

— Дай мне руку! Спайви! Руку!

Но на это не было времени.

Червь появился снова и, схватив Спайви, нырнул в бездну. Раздался еще один мощный всплеск, и оставшихся членов экипажа затопило гниющей грязью и сорняками. Наступила тишина. Может быть, секунд на десять — столько времени требуется человеческому разуму, чтобы переориентироваться на новую порцию ужасов. Примерно в двадцати ярдах от них Спайви вернулся, покачиваясь вверх-вниз, как будто что-то тянуло его снизу, его лицо было мертвым и желтым. Он в последний раз взмахнул рукой и обмяк.

Ниже его пояса не было ничего, кроме красного конфетти.

Чудовище снова поднялось над ними. Все и вся в нем было поднято в воздух, а затем погружено в колышущиеся миазмы. Оставшиеся члены экипажа поднялись, сдирая когтями сорняки и ил со своих лиц. Червь кружил вокруг них с огромной уидической скоростью, создавая водоворот, который вращал их. Через некоторое время оно снова исчезло в воде. Водоворот рассеялся, трое выживших остались на плаву.

— Может быть, ему просто захотелось мяса, — пыхтел Сандерсен.

Уорвик стряхнул воду с лица.

— Может быть. Когда я выстрелил в него, возможно, оно подумало, что кто-то напал на него.

Кэмерон рассмеялся коротким, резким лаем.

— Мы хотели трахнуть его, но оно трахнуло нас в ответ, — он снова засмеялся. — Представляешь, да? Я думаю, сейчас остается только один вопрос.

Сандерсен и Уорвик посмотрели на него.

— Как долго, по-твоему, мы сможем держаться на воде?

Но они так и не подвергли плот испытанию на прочность, потому что море вокруг них начало двигаться и волноваться с пульсирующими течениями, встречные волны поднимали их и сбрасывали во впадины между ними.

— О Боже, — сказал Уорвик, когда водоворот снова поднялся, закручивая их, заставляя качаться вверх-вниз.

А потом под ними разверзлась зияющая пасть червя, как черная, бездонная пропасть, засасывая их во тьму.

Через некоторое время море успокоилось. А немного позже на поверхность всплыл единственный ботинок. И больше ничего.

Перевод: Грициан Андреев

Теплоискатель

Tim Curran, «Heatseeker», 2021

1

Их вели вопли.

В своих зелёных скафандрах они — Уэллс, Саррасин и Джилл — мчались по тесным переходам, вздымая клубы розовой марсианской пыли. Вопли не так уж часто звучали в необъятной мёртвой пустыне Марса, но, услышав их хоть раз, забыть такое было уже невозможно.

Из-за низкой силы тяжести налетая на стены в извилистых коридорах, стараясь удержаться на ногах, они перебирались через шланги, врезались шлемами в трубы и спотыкались о груды обломков. Такова была реальность подземных горных разработок в чужом мире: непривычная гравитация и теснота.

В наушниках у них эхом отдавались вопли, безумные и пронзительные — неистовые звуки животного в смертельных муках. Когда они добрались до компрессорной станции № 4, вопли прекратились.

Тишина, последовавшая за ними, оказалась ещё хуже.

Словно ты слышал шаги, приближающиеся к тебе в тёмном и пустом доме, а потом перестал.

Они притормозили, как только влетели в высокую пещеру, где размещался жилой модуль и цеха технического обслуживания.

Первым в модуль вошёл Саррасин.

— Динц! — выкрикнул он, его голос передавался и по внутренним, и по внешним динамикам. — Динц! Ройер! Боже, парни, да куда вы тут забились?

— Снаружи, — проговорила Джилл. — Снаружи.

Динц обнаружился у самого устья воздухозаборной шахты — он скорчился там, качаясь на пятках взад-вперёд, прижав к пузырю шлема кулаки в перчатках. Его лицо выглядело обмякшим и пожелтевшим. На блестящем зелёном скафандре с теплоизоляцией виднелись какие-то тёмные пятнышки, словно его обрызгало чернилами.

— Динц! — гаркнул Саррасин, бросившись туда. — Где Ройер? Что за хрень…

Но потом он увидел то самое, от чего отвернулись Джилл и Уэллс.

Ройер находился прямо рядом с Динцем.

Саррасин заметил фрагменты его скафандра, только вот сейчас они были разорваны, исполосованы и залиты красным.

— О, Иисусе, — выдавил он.

Это усеивало всё вокруг. Ройер смахивал на двести фунтов кровавой мраморной говядины, которая угодила в ледовый бур, засосалась внутрь и была выплюнута с другого конца. Его на добрых десять футов разбрызгало по стенам пещеры и по воздухозаборной шахте. Его ошмётки сталактитами свисали с потолка, в пятнадцати футах над головой. Словно в какой-то жуткой шуточке, один ройеровский ботинок висел на краешке скалы над… торчащей костью, которая заканчивалась красной сосулькой.

Саррасина потянуло сблевать, но он не осмелился.

Он просто продолжал пялиться на останки, ошеломлённый тем, как большая часть ройеровской анатомии всё ещё соединялась вместе, раскинувшись футов на двадцать, но до сих пор взаимосвязанная. Что-то от него было в воздухозаборнике, что-то свисало со стен пещеры, а что-то валялось под ногами, но всё ещё соединялось мускулами, жилами и нервными ганглиями, словно Ройер был набит пружинами и его разорвало. Одна из его рук, ещё в перчатке, раз-другой дёрнулась и застыла. Кровь Ройера была везде, при минусовой температуре превратившись в кристаллы, похожие на рубины.

Динц поднялся на ноги и чуть было не свалился опять.

— Я услышал его вопль… Я прибежал… потом он мне врезал, Ройер охрененно мне врезал…

Джилл ухватила его за руку.

— Чем тебе врезало? Что ты ты, нахрен, несёшь?

Динц затряс головой в шлеме.

— Мне врезало им. Я видел большую тень… что-то огромное, что-то быстро скакало вокруг… а потом Ройер… о Боже, Ройер… он… что от него осталось… грохнулось на меня…

Это они уяснили, все до одного, хотя представить не могли, что тут была за тварь. Динц ковылял по тесному кругу, двигаясь от Саррасина к Джилл, к Уэллсу, и каждый в свой черёд отступал от него подальше. Может, из-за того, чем был забрызган Динц, а может, из-за чего-то другого. Он зарыдал, потом начал задыхаться. Рухнув на колени, Динц неистово старался проткнуть пластиковый пузырь своего шлема, что открыло бы его воздействию леденящей и ядовитой атмосферы.

Саррасин и Джилл скрутили его, чтобы он не сломал пломбу. Атмосферное давление Красной планеты испарило бы жидкость из его носовых пазух, глаз, рта и лёгких… если общая декомпрессия не прикончит Динца раньше.

Его обед вылетел дымящейся струёй, разбрызгавшись рвотой внутри шлема. Динц давился и кашлял, издавая хлюпающие звуки.

— Придурок долбаный, — оскалившись, произнесла Джилл.

Они отвели его обратно в хижину, запечатали шлюз, разгерметизировали. Затем все сняли шлемы и помогли Динцу почиститься.

Через некоторое время он пришёл в себя, но так и продолжал смотреть на них вытаращенными остекленевшими глазами, словно был пьян. Но пьян он не был.

Уэллс покачал головой. Он глянул на Саррасина.

— Босс, что он пытался сделать? Наблевал в шлем, а пузырь этот снимать нельзя. Он, что, пытался покончить с собой или как?

Джилл сказала:

— Может, увидь ты то, что увидел он, тебе бы тоже захотелось себя прикончить.

2

Через пятнадцать минут Динц заговорил, прихлёбывая из кружки с горячим кофе.

— Всё было, как я сказал… просто пятно, большая тень или что-то такое. Чем бы это ни оказалось, когда я добрался туда, Ройера оно уже прикончило. Я не виноват. Я в этом никак не виноват. Я ничего не мог поделать.

— Конечно, нет, — согласилась Джилл, но прозвучало это почти так, будто она считала иначе.

— Что ты видел? — спросил Саррасин. — Только не спеши. Ты сидел в жилом модуле, услыхал вопли от шахты, ты надел скафандр и прошёл через шлюз… что дальше?

— Так, как я и говорил, — ответил Динц. — Только то, как пятно, тень или что-то другое скользило вокруг, а потом он грохнулся на меня, Ройер грохнулся на меня и сбил с ног. Следующее, что помню, он… ну, уже был таким, как вы увидели. Потом вы, ребята, оказались там.

Уэллс и Джилл переглянулись.

— Это всё? — уточнил Саррасин.

— Это всё.

Саррасину это не понравилось. Он верил каждому слову Динца.

Что-то произошло, что-то кошмарное, но кто знает, как всё случилось в действительности? Ройера размолотили в лохмотья. Но как и зачем?

— Хватит на меня так пялиться, Уэллс, — заявил Динц.

— Как так?

— Ещё спрашивает, как так. Ты смотришь на меня так с тех пор, как нашёл в модуле, как только как я очухался. Знаю, о чём ты думаешь, знаю, какие у тебя мысли, но слушай, сукин ты сын, я ничего не мог поделать. Я не виноват.

— Я этого и не говорил.

— Может, скажешь ещё и в мыслях такого не держал? — Динц поставил кофе на стол. Его взгляд переменился. Прежде в нём были страх, шок и омерзение. Теперь появилась жажда убийства. — Ройер был моим другом. Не то, что ты. Он был славным, скромным. Заботился о людях. Не был мудаком, вроде тебя, всегда обсирающего людей за спиной.

Уэллс отвернулся.

— Ой, да заткнись ты нахрен.

— Хватит, — вставил Саррасин. — Просто все успокойтесь.

Джилл не сказала ничего; она просто наблюдала.

Динц грохнул кулаком по столу.

— Босс, это не я, это Уэллс. Этот ублюдок дерьмовый. Он ведёт себя так, словно это я убил Ройера. Как будто я мог что-то подобное сделать.

— Ладно, а ты сделал? — Уэллс подошёл к нему, потом покачал головой. — Нет, думаю, что-то вылезло из туннелей и напало на Ройера. А ты просто обоссался и позволил этому произойти, напугавшись до усрачки.

— Иди нахер!

Небольшой, но жилистый Динц кинулся прямо на Уэллса. А готовый к этому Уэллс ухмылялся. Но между ними встряли Саррасин и Джилл, растаскивая их, словно пару горластых пьяниц, готовых отмутузить друг друга прямо на футбольном матче.

— А ну, хорош! Оба! — рявкнул Саррасин. — Нам не до этой чмошной хренотени! Тут слишком многое на кону! И чтобы вы оба вели себя соответственно своему долбаному возрасту, потому что я не в духе ещё и в дерьме возиться. У нас появился мертвяк, и мне требуется выяснить, как он погиб. Нас заберут через два дня, и к тому времени мне нужны будут ответы. Ну, народ, вы со мной? Отлично. Потому что, если опять такое начнёте — я вам обоим башки порасшибаю.

Он имел в виду именно то, что сказал, и это дошло до всех. Какое-то время никто не говорил ни слова.

— По скафандрам, — скомандовал Саррасин. — Мы возвращаемся туда.

Он счёл это лучшим решением. Тут, при обычной силе тяжести, эти двое могли превратить друг друга в отбивные, но при низкой гравитации они сумели бы разве что отплясывать. Скафандры, сейчас надетые на них, были утяжелены для компенсации низкой марсианской силы тяжести. В них прекрасно можно было передвигаться, делать всё то, что и на Земле, но если побежать или начать драку — что-нибудь, требующее настоящих усилий, — человек просто забавно дёргался. Ты сумел бы сграбастать двухсотфунтового мужика и швырнуть его на пятнадцать футов, но он просто отлетел бы в сторону. Ты не мог по-настоящему ему повредить. Никаких ударов, только уйма дурацких прыжков и скачков.

Надев костюмы и шлемы, они вошли в шлюзовую камеру, притиснувшись плечом к плечу.

— Подожди тут, если хочешь, — сказал Динцу Саррасин.

— Ни за что, — ответил тот. — Пойду с вами.

— Ладно, постарайся не обоссаться, — вставил Уэллс.

— Я тебе что говорил? — укоротил его Саррасин.

Давление в шлюзовой камере с шипением снизилось, и они пошагали в пещеру. Хоть в действительности никто этого не хотел, они приблизились к телу. Все были только рады, что запах не чувствовался сквозь шлемы, потому что в жилом модуле уже нанюхались скафандра Динца, и весь он резко и дико провонял кровью. Паршиво донельзя.

— Говоришь, ты что-то видел? — спросил Саррасин. — Какую-то фигуру?

Динц пожал плечами.

— Я так думаю… не знаю. Всё случилось слишком быстро.

Саррасин лишь вздохнул.

— Могло произойти всё, что угодно. Может, Ройера прибило каким-то необычным газом, а, может, взрывом.

Это прозвучало неубедительно, и никто на это не купился, даже сам Саррасин. Но заправлял здесь он, и ему приходилось держать марку. Ему приходилось всех их пичкать дерьмом, даже понимая, что это наглая брехня. Потому что сама идея шмыгающего по шахтам монстра ни к чёрту не годилась.

— Взрывом, — повторил Уэллс, с ироничным смешком. — Мне это нравится. Неплохо. Босс, присмотрись к Ройеру, никакой это не взрыв. Глянь на эти повреждения, ага? Глянь на эти раны… словно кто-то прошёлся по нему хреновой газонокосилкой.

Эта мысль появилась у всех, но вслух никто её не высказал, так что пришлось Джилл. Она произнесла это шёпотом, но услышали все.

— Теплоискатель, — сказала она.

Саррасин лишь покачал головой. — Хорош, Джилл, это же байка. Не существует такой твари. Просто слухи.

— А как насчёт той бригады, что нашли в долине Сарвиса? — заметил Уэллс. — Их вот так же распотрошили.

— Хватит, — велел Саррасин.

Но Уэллс покачал головой.

— Ну, уж нет, босс. Не сейчас. Что-то добралось до тех людей. Это знаешь ты, это знаю я. Это знает Компания. Только вот никто не желает об этом говорить.

Долина Сарвиса располагалась на ближайшей возвышенности, в трёх километрах отсюда, и все это знали.

— Это случилось целых восемнадцать лет назад. Никаких доказательств не было ни тогда, ни сейчас. Включи голову.

Саррасин ожидал этого. О, да. Это был всего лишь вопрос времени.

— Да просто забей. Народ, что нам меньше всего нужно — истории о привидениях.

Марс полнился ими.

Если пооколачиваться по окраинным поселениям или отдалённым станциям, можно было наслушаться россказней, от которых поседеешь и побоишься выйти ночью на улицу. Ходили слухи о рыщущих в пустынях марсианских призраках, о мёртвых разумах, которые могли овладеть человеком и заставить его совершить самоубийство. Безумные бредни о вымерших марсианских городах, битком набитых монстрами и целиком обезлюдевших поселениях, о тварях, что глубокой ночью царапались в твою дверь, и древних голосах, что звали тебя на погибель, будто сирены. Теплоискатель был просто ещё одной расхожей байкой, со времён первых исследований. Излюбленное марсианское пугало. Каждый раз, когда кто-то пропадал, вспоминали Теплоискателя.

Но Уэллс не успокаивался.

— Босс, по-моему, Теплоискатель — никакой не призрак. Что-то другое. Что-то… что-то с огромными грёбаными когтями. И оно за нами охотится.

— Хватит уже. Ты как ребёнок, который боится темноты.

— Я и боюсь, босс.

И что на это мог ответить Саррасин?

— Всё это брехня, правда? — спросил Динц, будто ему до зарезу требовалось в это поверить.

— Уверен. Вообще никаких доказательств.

Джилл указала им на полоску розового песка у противоположной стены. Её освещали внешние светодиоды.

— Это сойдёт за доказательство? Считается?

В мягком песке отпечатался причудливый след. Фактически, несколько следов. Ромбовидной формы, размахом около пяти дюймов, через равные промежутки вокруг основной — четыре вмятины поменьше. Словно там ступила какая-то необычная инопланетная нога, с отходящими отростками.

— Что оставило такой след? — поинтересовалась Джилл.

— Я знаю, — ответил Уэллс. — Это какой-то необычный газ.

Саррасин не обратил на него внимания, присматриваясь к отпечатку. Он подумал: может быть, тут что-то устанавливали — уйму чего, потому что отпечатков было порядочно, — но в глубине бесплодных пустошей своей души понимал лучше.

Это было именно оно.

Это был след той самой бестии.

Теплоискателя.

3

Самое безумное здесь то, что это должно было стать обычным заданием.

Такое они могли бы выполнить даже с закрытыми глазами. Саррасин и прочие входили в состав большой бригады техобслуживания, которая носилась туда-сюда по всей бесконечной и необъятной системе каньонов Тарсисского Выгиба, занимаясь общим обслуживанием цепи топливных фабрик и подземных рудоперерабатывающих заводов, полностью автоматизированных. Эти установки были жизненно важны для пребывания человека на Красной планете. Топливо, производимое фабриками из сырого углекислого газа марсианской атмосферы, использовалось в отбывающих космических кораблях для долгих полётов назад, на Землю. Перерабатывающие заводы сразу на месте плавили железную руду для сплавов, применяемых в строениях, конструкциях и вообще во всём. На Марсе всё делалось из металла. Свободного кислорода в атмосфере не было, так что коррозия ничему не угрожала.

В этом и состояло дело. Бригаду Саррасина высадили в Рифтовой Нефтеперегонной Долине на несколько дней работ. Ховеркрафт должен был забрать их через 48 часов. Всё, что предстояло сделать: провести осмотры, зарядить батареи, прочистить магистрали — обычные вещи.

А теперь случилось такое.

Ройер был мёртв, порублен в клочья, и все ударились в панику. Четверо выживших остались одни-одинёшеньки, одни безо всякой надежды. Ближайшее поселение — Нью-Провиденс, километрах в 500 восточнее. Саррасин мог бы послать запрос, чтобы их забрали пораньше, но это дело нешуточное. Ховеркрафты двигались неуклонно по маршруту, по жёсткому графику, как и всё на Марсе. Если один из них отклонится на несколько сотен миль, значит, какая-то станция не получит ни припасов, ни сменной бригады. Это могло чертовски дорого обойтись, а уж администрация приглядела бы, чтобы Саррасин больше не отвечал за что-нибудь, сложнее метлы, до тех пор, пока не отправится домой через шестнадцать месяцев.

Но это в любом случае обойдётся чертовски дорого.

Поскольку в шахтах вместе с ними находится что-то.

Что-то, обожающее убивать.

4

— Терпеть не могу это место, — заявил Динц, когда они несли вахту у технического вентканала, ведущего на электроподстанцию на уровне № 3. — Я его ненавижу. Я ненавижу всё это долбаное место.

Джилл лишь вздохнула.

— Сбавь обороты, лады? Завтра днём они вернутся и заберут нас. Просто держись.

— Я не про эти шахты, Джилл. Я про всю эту грёбанутую планету. Я ненавижу её. Я просто ненавижу её. Ненавижу холод и эти долбаные шлемы. Ненавижу пыльные бури и опустошение… Всё это ненавижу. — Он топтался там в скафандре, обшаривая всё вокруг собой бусинками внимательных глаз. — Я вырос в Байонне, понимаешь? Чёртов Нью-Джерси. Я считал Байонну вонючей дырой. Но знаешь, что? Если сравнить с этим местом, Байонна — вроде грёбаного Палм-Бич.

Джилл пожала плечами, даже не потрудившись возражать.

Конечно, Марс — ещё та чёртова дыра. Он бесплодный, пустынный и охрененно стрёмный. Но люди всё равно ехали сюда, как прежде на земной Дикий Запад. Зачем? Раздолье, свобода, новая жизнь… и деньги. О да, на Марсе можно было зашибить большие деньги. Горные предприятия процветали, и им требовались все, кого только они могли заграбастать. Так что за последние тридцать лет, со времён первых пилотируемых экспедиций, поселения вырастали быстрее, чем грибы после дождя: Нью-Филадельфия и Нью-Чикаго, Нью-Атланта и Нью-Балтимор, Нью-Лондон и Нью-Гамбург. Десяток за десятком поселений, обитаемые шахтные посёлки и автоматизированные установки, исследовательские станции — всего и не упомнишь.

Люди ехали на Марс, потому что за год-другой могли заработать столько же, сколько дома за всю жизнь.

Вот почему Джилл оказалась здесь.

Вот почему все они оказались здесь, кроме ботанов-белохалатников и больных на голову, которым Марс в самом деле нравился.

После гибели Ройера прошло около двенадцати часов. Саррасин не стал просить, чтобы их забрали раньше срока, и Уэллс из-за этого неслабо на него наехал. Саррасин всё сообщил Компании, и там согласились с его решением — подождать. Паршиво. С другой стороны, Саррасину пришлось раздать всем корпускулярные бластеры, чтобы, по крайней мере, можно было обороняться. Этого и уймы амфетаминов вполне хватит, чтобы держать всех начеку, пока не прибудет транспорт.

Динц так и шлялся вокруг, вздымая пыль. Периодически он застывал, как вкопанный, вслушивался, а потом мотал головой.

— Нет, ничего. Показалось, что я услышал… ладно, — бубнил он, сводя Джилл с ума всеми этими повторами.

Джилл была вместе с ним, потому что Саррасину не понравилась идея оставить Динца и Уэллса наедине друг с другом, особенно с бластерами в руках. Так что они отправились сюда, на уровень № 3, к подстанции, снабжавшей энергией большинство уровней, а Саррасин с Уэллсом — на уровень № 2, проформы ради проверять рудодробилки. Когда это будет выполнено, пообещал Саррасин, они закроются в жилом модуле, пока не прибудет ховеркрафт.

— Как думаешь, Джилл, Теплоискатель существует? Думаешь, есть такая тварь? — заговорил Динц.

— Ты мне и скажи, — ответила она. — Это ты видел, что набросилось на Ройера. Не я.

— Я… я не понимаю, что видел.

Джилл направила бластер на вентиляционную шахту, и закреплённый на нём галогеновый фонарь осветил туннель на сорок футов.

— Может, Теплоискатель есть, а может и нет. Я не знаю. Хотя Ройера что-то достало.

— Но на Марсе нет жизни, — заметил Динц.

Так всегда утверждали, ещё до того, как сюда ступил человек. На Марсе нет жизни. Конечно, это оказалась чушью собачьей. Разумеется, никакие зелёные человечки вокруг не слонялись, но жизнь тут имелась. В начале исследований гидроботы-керноотборники пробурили ледяные шапки и нашли под ними громадные озёра, согреваемые геотермальной энергией. В воде оказалось полным-полно микробов и простейших организмов, существ, похожих на примитивных губок, иглокожих и мшанок, а больше ничего. В глубине природных известняковых пещер обнаружили великое множество необычных поганок и плесени, в ручьях, загрязнённых метаном и диоксидом серы, обитали колониальные организмы, смахивающие на желе.

Так что жизнь всё-таки была, просто не доросшая до земных видов.

Зато палеонтологическая летопись Красной планеты отличалась богатством. Когда-то на поверхности кишела жизнь. Имелись обширные речные системы и поймы, питавшие буйную растительность, где обитали популяции разнообразных марсианских беспозвоночных — плоских червей, брюхоногих моллюсков и причудливых мшанок. Поразительное разнообразие членистоногих: крабы и пауки, жуки и мокрицы, саранча, почти с собаку величиной.

Но все они давным-давно вымерли.

И ни одно из них не было настолько большим, как замеченное Динцем… или показавшееся. В пустыне находились разрушенные города, но ни останков и ни свидетельств, кто или что возвело их. Самый молодой из них был покинут по меньшей мере тридцать тысяч лет назад, если не гораздо раньше. По общему мнению, их построила какая-то великая инопланетная цивилизация, ещё в доисторические времена рассеявшаяся по большинству планет этой части галактики, а потом вымершая.

Итак, марсиан нет.

Нет разумных марсиан.

Никого, настолько разумного и настолько большого, чтобы разорвать человека на части. Так что же это? Что напало на Ройера? Был ли это мифический Теплоискатель, по слухам, выживший марсианский хищник давно вымершей расы? Или что-то другое? Пережиток тех, кто строил эти города? Какой-то кошмар, до сих пор охраняющий свою территорию?

Трудно было сказать наверняка.

Марс был полон тайн, и потребовались бы века разысканий, чтобы вытащить каждое привидение из каждой истлевшей гробницы и выволочь все скелеты изо всех шкафов.

— Ты веришь всем этим слухам о пропавших поселениях? — спросил Динц. — Ты много об этом слыхала. Говорят, они были на юге.

— Кто знает? — отозвалась Джилл.

Конечно, она о них знала, как и все. Больше всего ходило слухов про место под названием Нью-Салем — подходящее имя, — где около двухсот участников первоначальной исследовательской группы пропали, только-только высадившись. В марсианском фольклоре Нью-Салем значил то же, что и «Мария Селеста» или вирджинская колония Роанок на Земле. Это было двадцать семь лет назад. Тогда для перелёта на Марс требовалось почти шесть месяцев, и это ещё с гравитационными манёврами. Когда Нью-Салем три месяца не подавал вестей, отправили спасательную миссию, но она не нашла ничего, кроме уймы пустых куполов и построек, без единого человека. Что бы там по легендам ни случилось, это произошло быстро, поскольку всё выглядело так, как будто все до одного только что вышли… еда на столах, неприбранные постели, ничего не исчезло и не сдвинуто. С годами Нью-Салем превратился в средоточие историй о призраках и теорий заговора. Он располагался в Южном Нагорье, но теперь никто не селился ближе тысячи миль от него. И, пожалуй, это как-то намекало на достоверность произошедшего.

— Да уж, эти горные предприятия держат всех и всё, — не замолкал Динц. — Всякий раз, когда случается что-то таинственное, они это скрывают. Эй, ты когда-нибудь слыхала о разбитом корабле, который они нашли в северных льдах? Так вот, он оказался не из наших. Очень смахивал на летающую тарелку, как ты…

— Заткнись, — бросила ему Джилл.

— Что?

Она ухватила его за плечо. — Слушай.

Они стояли там и тряслись в скафандрах, стараясь не дышать и не издавать ни звука, только вслушиваясь через наружные микрофоны. Минуту ничего не происходило, и Динц уже было вознамерился вернуться к байкам про летающие тарелки и морозным призракам, как вдруг… теперь они оба это услышали.

Пение.

Во всяком случае, звучало это похоже… высокое мелодичное пение или жужжание, довольно пронзительное, поднимающееся и падающее, отдающееся эхом. Жуткий и неземной звук. От него что-то сжалось у Джилл в желудке, мурашки побежали вверх по позвоночнику, и начало саднить в горле. Пение то прекращалось, то начиналось опять. Оно звучало в какой-то странной, почти женской тональности, будто саранча голосила мрачную ирландскую погребальную песнь.

— Пора отсюда сваливать, — выдохнул Динц. — Чел, мне не… не нравится этот звук.

— Тихо, — шикнула Джилл.

Пение — если это было оно — не приближалось и не отдалялось. Что бы его ни издавало, видимо, оно не двигалось с места. Они ждали, трепеща, прислушиваясь и думая, что это звучит, как сирены из греческой мифологии, манящие их на погибель, или высокий, губительно-сладкий голос призрака, отдающийся эхом в проклятом доме. Они знать не знали, что это такое, понимая лишь, что оно жуткое и чуждое. Джилл это пение казалось почти меланхоличным и потерянным, словно голос той женщины у По, которую погребли заживо; она спаслась, но утратила разум.

— Ну же, — сказала она. — Оно выходит из того туннеля. У нас есть бластеры.

Динц отпрянул от неё.

— Нет! Я туда не попрусь! Ты совсем долбанулась? Ты что, не слышишь этого? Не ощущаешь этого? Это неправильно, это кошмарно… Иисусе, Джилл, да это словно голос из могилы…

Джилл осталась на месте. Динц был прав. Прав на все сто. В том, что было способно так петь, не могло остаться ничего человеческого и ничего разумного. И всё-таки её тянуло последовать за этим голосом, отыскать его, увидеть то, что его издавало.

— Тогда жди здесь, потому что я иду.

— Нет! Нет! Ты не можешь… ты не можешь идти туда! Ты не можешь бросить меня одного!

— Тогда пошли вместе, — предложила Джилл.

Туннель вёл к насосной станции. Там ничего не было, кроме так и не законченных инженерами уймы недоделанных туннелей, и нескольких старых и небезопасных пещерных систем.

Динца так сильно трясло, что казалось, он вот-вот вывалится из скафандра.

— Я вызову Саррасина! У тебя крыша съехала! Я его вызываю! Слышишь? Я его вызываю!

— Ну и вызывай, — бросила Джилл и скользнула в туннель.

5

Динц остался один.

Он видел удаляющееся свечение нашлемных фонариков Джилл, враскачку уходящей во тьму. Пение смолкло, но теперь зазвучало вновь — пронзительнее, ритмичнее и навязчивее, чем прежде.

Динц нерешительно застыл на месте. Забавно, но этот голос и у него вызывал желание пойти в туннель. Ты слушал и слушал, а мозг словно бы окутывался чем-то тёплым и пушистым, и ты уже не думал, как ужасно это звучит, как мрачно, негармонично и зловеще. Ты начинал считать, что звучит это прекрасно. Словно колыбельная, которую могла напевать тебе мама, пока ты дремлешь в кроватке. Мягкая, нежная и…

О Господи, о Боже мой.

Динц чуть-чуть не завопил, обнаружив, что идёт к туннелю, прямо как Джилл. Он и вправду позволил этому голосу проникнуть в голову, где тот навевал тепло и уют, заплетая его разум паутиной.

Он попятился назад, подальше отсюда.

В наушниках пискнуло — знак, что сейчас включится связь.

— Джилл! — позвал он. — Джилл! Послушай! Ты должна вернуться, ты должна вернуться прямо сейчас.

— Динц, иди в туннель, — очень спокойно произнесла Джилл. — Ты должен это увидеть! Это невообразимо, правда невообразимо…

Она говорила что-то ещё, но Динц не расслышал, потому что пение гудело, заглушая всё прочее. Он продолжал попытки связаться с Джилл, но всё без толку. Динц отключил канал связи, оставив только наружный микрофон.

Пение было очень громким, пронзительным и звенящим.

А потом снова пискнуло, и включилась Джилл, визжащая и вопящая от чистого ужаса.

От отчаяния Динц вызвал Саррасина.

Теперь он слышал доносящиеся из туннеля отзвуки… мокрые, мясистые звуки, словно разделывали тушу. Что-то расплёскивалось, но уже никаких воплей. Затем всё закончилось пронзительным рёвом, который повторился эхом и заглох.

Потом осталась только тишина.

Тишина.

Динц рухнул на колени, с рыданиями, молитвами и ожиданием, что смерть найдёт и его тоже.

Но этого не случилось.

Его нашли Саррасин и Уэллс.

— Где Джилл? — спросил Саррасин, вздёрнув его на ноги и встряхнув. — Где, нахрен, Джилл?

— Она пошла в этот туннель, — ответил Динц невыразительным скрипучим голосом. — Пошла в туннель, последовав к тому пению, к тому прекрасному пению.

— Да что, к чёрту, он несёт? — поинтересовался Уэллс.

Но Динц лишь кивнул, словно слышал что-то, им недоступное.

— Босс, это Теплоискатель… она женщина… она женщина… и она любит петь…

6

Теперь они отправились по её следу.

Они собирались раз и навсегда прибить её или умереть, пытаясь это сделать. Саррасин сам первым пошёл по туннелю вслед за Джилл. Динц держался сразу за ним. Уэллс прикрывал тыл. Уэллсу плевать было на Марс, Компанию и на всякую там высокопарную хренотень, он просто хотел замочить то, что убивает людей. Ни о чём кроме этого он не думал.

— Забавно, — обратился он к Динцу, — всякий раз, как мы оставляем тебя наедине с кем-нибудь, его убивают.

Динц остановился.

— Ты что имеешь в виду?

— Да просто странно и всё.

— Слушай, ублюдок…

— Заткнитесь, — велел им Саррасин. — Вы оба меня достали. Задолбала ваша грызня. Ну да, каждый раз, как Динц оставался с кем-то наедине, тот погибал. И что с того? Та сука могла бы выслеживать и тебя или меня. Уэллс, она пытается зацапать нас поодиночке. Она обнаружила Ройера самого по себе, а потом выманила Джилл от Динца. Вот так она действует, и вот поэтому мы больше не разделяемся.

— Ты — босс, — пробурчал Уэллс.

— Чертовски верно.

— Мы должны просто выбраться на поверхность и дождаться смены, — заявил Динц.

— Кретин, наверху темень непроглядная, — фыркнул Уэллс. — Думаешь, она не сумеет нас и там достать?

— Убежище. Спасательное убежище. Если мы до него доберёмся…

Уэллс издевательски усмехнулся.

— Если бы, да кабы… она ни за что не позволит нам уйти так далеко.

Динц не стал продолжать ссору, и Саррасин лишь порадовался этому. Саррасин чувствовал, что если тот скажет ещё что-нибудь тупорылое, то он его вырубит и подвесит как приманку для той, на кого они охотятся… и которая охотилась на них.

— Хватит болтать, — приказал он. — Мы уже подошли к развилке.

Все они заметили это при свете цепочки фонарей, подвешенных к потолку туннеля. Один проход вёл к насосной станции, другой тянулся вглубь горы, в лабиринт древних пещер и заброшенных много лет назад недостроенных туннелей. Саррасину было известно, почему их забросили. Он никогда не посвящал в это остальных, но сам знал, да уж. Десять лет назад инженеры собрались ставить новую отопительную систему. Бурильщики прогрызли около четверти мили нового прохода и вломились в древнюю систему известняковых пещер. И это послужило чем-то вроде пускового толчка, потому что за два следующих дня были убиты шесть человек — разорваны в клочья, как и Ройер. Двое оставшихся просто-напросто исчезли. Ничто из этого не получило широкую огласку. Правда об этом была намертво запечатана в файлах Компании, где и останется, отныне и впредь.

Как бы там ни было, вот почему новые туннели доделали только наполовину. Ходили слухи, что несколько из них даже специально обрушили. Значит, десять лет назад бригада бурильщиков была атакована этим существом в точности так же, как восемь лет назад разделали геодезическую группу в долине Сарвиса. А теперь ещё и это.

Той суке явно нравилось убивать, но часы сверять по ней не стоило. Она просто то появлялась, то исчезала, без каких-либо подходящих причин, словно гибельная буря.

На развилке Саррасин повернул в правый туннель. Таблички сообщали, что заходить дальше этого места опасно и рискованно, но они всё равно пошли дальше. Светильников там тоже не было. Путь освещали только нашлемные фонари.

Они шли по следам Джилл.

Отпечатки её ботинок без труда различались на нетронутом песке, который очень смахивал на пляжный, только красный, розовый и искрящийся крошками слюды. Нашлемные светодиодные фонари плескали светом на грубо вырубленные стены, порождая дикие мечущиеся тени.

— Не нравится мне это, — сообщил Динц.

— Хлебало завали, — откликнулся Уэллс.

Спустя десять минут один проход разветвился на три раздельных. Тот, что слева, как было известно Саррасину, просто закольцовывался сам в себя, а средний оканчивался тупиком. Так что он повёл группу в правый туннель, прямо по следам Джилл. Проход сузился, словно паучье логово, став таким тесным, что кое-где плечи Саррасина задевали скалу сразу с обеих сторон.

Следы Джилл оборвались.

Песок был раскидан, будто его разметало вихрем. Повсюду была разбрызгана кровь, огромные пятна её обозначали то место, где на Джилл напали. Кровь замёрзла в кристаллики.

— Где её тело? — поинтересовался Уэллс.

Но это прямо бросалось в глаза. Перед ними виднелись кристаллизовавшиеся кровяные дорожки, борозды от волочения. Эта сука утащила Джилл. Сглотнув, Саррасин повёл их дальше. Никто не проронил ни слова, даже Динц. Они двигались вперёд, скакали тени, а туннель поворачивал то туда, то сюда. Все как один не могли выкинуть из головы мысль, что за ними следят.

Туннель сменился старыми пещерами. Влево и вправо отходили ответвления, некоторые из них были достаточных размеров, чтобы проехать там на песчаном вездеходе, а по другим пришлось бы ползти на брюхе.

Саррасин так и следовал по меткам от волочения. Теперь кровь попадалась только пятнами, несколько капелек тут и там, и он решил, что Джилл умерла прежде, чем её дотащили до этого места.

Внезапно свет описал дугу, как будто один из шлемов очумело крутнулся по кругу. Саррасин услышал то, что показалось ему хрюканьем. Он остановился и обернулся.

Позади Динца никого не оказалось.

Не было Уэллса.

У Динца тут же сдали нервы.

— Саррасин, снимать нас одного за другим — вот что она будет делать! Ты только сыграл ей на руку! О, ну здорово, просто до хрена здорово!

— Хватит! — рявкнул Саррасин. — Хочешь свалить? Наклал полные штаны? Тогда топай нахрен отсюда или просто заткнись!

Динц ничего не ответил.

Саррасин пошёл обратно по следам, но оставалось непонятно, куда подевался Уэллс. На одной из стен виднелось чуть-чуть крови, но его могли утянуть в любой из полудюжины проходов.

Оно было тут, Саррасин это знал. Либо они выследят эту суку и убьют её, либо она поубивает их. Как ни крути, повернуть теперь назад было так же опасно, как и продолжать идти вперёд. Всё равно, что затянуть петлю на горле и выбить табуретку — пути назад уже нет.

Проход снова разветвился, и от этого Саррасин замер на месте.

— Что? — спросил Динц. — Бог ты мой, теперь-то что?

Сначала Саррасин не отвечал, ему следовало точно убедиться. Затем он произнёс:

— Слушай, Динц. Туннель, что справа… он новый. Уверен, раньше его тут не было.

Туннель был высокий и узкий, похожий скорее на скальную расселину, чем на что-то другое. Пол усеивали обломки, уйма отбитой породы и рассыпанный гравий. Стены смотрелись так, будто их высекали кирками и ледорубами. Саррасин направился туда, махнув рукой на то, следует Динц за ним или нет. Следы волочения всё ещё были видны и теперь вели в низкий грот, где Саррасину пришлось скорчиться, чтобы туда забраться. В ширину пещера была футов тридцать. Внутри в потолке разверзлась просторная цилиндрическая шахта, исчезающая во тьме. Саррасин направил туда свет нашлемного фонаря и бластера, но шахта просто уходила всё выше и выше. Он сгорбился, ожидая, что Теплоискатель свалится на него, словно паук.

Но ничего не случилось.

Проглотив ком в горле, он оглянулся и заметил, что Динц до сих пор держится рядом.

Первое, что они увидели, — множество валунов необычного вида, выглядевших так, будто рухнули с потолка прямо над головой. Затем то, что осталось от Джилл. Виднелись лишь ноги — её вбили в землю, как столб. Невозможно было сказать, где скафандр, а где её плоть.

Но это ещё не все.

В стенах были высечены древние эллиптические углубления, целые десятки их. Они поднимались по шахте, насколько доставал свет фонарей. Теперь эти углубления наполовину заполнял песок и гравий, но они странным образом напоминали соты в пчелином улье. Большинство из них всё ещё оставались заняты.

Заняты мёртвыми тварями.

Люди приблизились к ним без опасения, потому что не оставалось ни единого шанса, чтобы в этих тварях ещё сохранялась жизнь. Это были свернувшиеся клубком и кошмарно иссохшие кожистые бурые создания фута четыре в длину, напомнившие Саррасину кузнечиков. Возможно, это были не в точности насекомые, а нечто подобное. Членистоногие. Грудные отделы у них были ребристыми, а короткие и скукоженные конечности разветвлялись на трёхзубые отростки. Из грудного отдела у каждого торчало что-то, вроде тонкого стебля, как будто составленного из позвонков, с каплевидным стручком на конце и громадными выемками там, где когда-то, наверное, было не менее трёх глаз. Конечностей у них имелось многовато для подсчёта — целые пучки жгутиковидных штук, которые могли оказаться и усиками.

При взгляде на них, сушёных и мумифицировавшихся, трудно было определить, стояли те существа или ползали.

— Не могу больше на них смотреть, — сказал Динц.

И на сей раз Саррасин с ним согласился. Угловатые, поджарые, с уймой конечностей, ороговевшим хитиновым панцирем и чересчур многими анатомическими приспособлениями, о назначении которых не удавалось догадаться, они были настолько чуждыми, как только можно вообразить. Увидеть их живыми, увидеть движущимися для человеческого разума было бы невыносимо. Они жуткие и мерзкие; их хотелось просто раздавить.

Несмотря на это, любопытство в Саррасине победило — он повёл лучом фонаря вверх и обнаружил ещё больше захороненных существ. Эти были крупнее, наверное, взрослые особи, но такие же иссохшие, бурые и ветхие. Чем-то они смахивали на земных богомолов.

Динц захихикал, затем захохотал… абсолютно безумным, сухим и безжизненным смехом. Так звучит опустевший человеческий разум.

— Понимаешь, что это, правда? — спросил он. — Правда, Саррасин?

— Откуда мне знать? — отозвался тот.

— Это место, — сообщил Динц, описав круг фонарём, а затем так ткнув бластером в одно из насекомых, что у того отвалилась конечность, — это место — гробница. Эти холмы, в которых мы рыли туннели, — наверное, часть какого-то громадного кладбища, какого-то священного могильника. Все эти годы мы его оскверняли.

Он спятил.

Он точно спятил.

Но это не отменяло его правоты. Вероятно, Разлом и долина Сарвиса являлись частью какого-то великого марсианского некрополя и люди оскверняли его с тех самых пор, как добрались до Марса, как собаки в поисках костей. А Теплоискатель? Уцелевшая смотрительница, которая должна была умереть ещё эпохи назад, но жила до сих пор, пожалуй, даже по марсианским меркам обезумевшая, делающая то единственное, что умела… скорбящая по своей расе. Возможно, она надолго впадала в спячку, потом просыпалась, разъярялась и приносила людей-захватчиков в поминальную жертву своему роду.

По коже побежали мурашки, Саррасин подумал: «Командую здесь я. Мне нельзя слетать с катушек. Я не могу себе позволить слететь с катушек».

Динц так уже спятил, и Саррасин следовал за ним по пятам. Он вывел его обратно в туннель, чуть ли не волоком.

— Ну-ка, соберись, — велел Саррасин.

— Я в порядке, — откликнулся Динц, но его глаза стеклянно и безумно таращились сквозь пузырь шлема.

— Хорош, — сказал Саррасин. — Валим-ка нахер из этого склепа.

7

Мысль о спасении, о том, чтобы выбраться на поверхность, вышибла Динца из ступора. Что бы ни сковывало его, сдавив разум, теперь оно прошло. Он может это сделать. Он может выбраться отсюда вместе с Саррасином. Он не замкнётся в себе. Он не сдастся.

Они направились дальше по туннелю.

Смерть могла поджидать в любом проходе и паучьей норе, дугой отходящих по обе стороны. Динц в скафандре прямо-таки истекал потом. Он крепко вцепился в свой бластер, и любое действие, даже дыхание, истощало его силы. Раз он мужчина, значит, пусть так и будет.

— Мы справимся, — обратился Динц к Саррасину, потому что у него возникло странное ощущение, что Саррасин вот-вот потеряет рассудок. Он ничего не говорил, просто ждал, когда это дерьмо пронесётся.

— Мы выберемся отсюда, и эта сука нас не остановит.

— Ну-ну, — ответил Саррасин.

Не осталось ни надежды, ни оптимизма. Саррасин, который всегда был таким самонадеянным и самоуверенным, всегда твёрдо стоял на земле, теперь испарился. Остался человек, ни в чём не уверенный, ни на что не смеющий надеяться. Он сознавал, что его смерть приближается, и не пытался её избежать. Фаталист.

Такой новый Саррасин Динцу не нравился. Он не был ответственным, он не вёл всех за собой. Он психологически закуклился и от него ничего не осталось, кроме плоти и крови, ничего вообще.

Динц понимал, что чувствует Саррасин, что им овладело. Его самого это тоже касалось, но он сумел от этого отстраниться. Приходилось. Потому что, когда начинаешь так думать, твоя удача иссякает, на спине у тебя мишень, и судьба уже засунула тебе яблоко в рот и поджаривает твою задницу на самом жарком пламени в аду.

— Когда мы вернёмся, — услышал он свой голос, — когда нас заберут, Саррасин… что ты сделаешь в первую очередь?

— Заткнись, — отрезал Саррасин.

— Что?

— Шшш!

Теперь они снова остановились, и Динцу это не нравилось. Ему требовалось побуждение идти вперёд. Из-за такой нерешительности вся дрянь опять принялась расползаться по нему. Паранойя и ужас, абсолютный страх. Казалось, Саррасин к чему-то прислушивается, но Динц не слышал ничего. И ничего не видел. Но главное он ощущал. Просто невозможно было игнорировать сообщение, которое его нервные ганглии транслировали вверх по позвоночнику… чувство, что им угрожает невообразимая опасность, что нечто преследует их, выслеживает, как леопард в джунглях. Нечто терпеливое, чудовищное и смертельное, будто яд. Он чувствовал, как оно следит за ними, изучает их, решает, кого из них завалит первым. И когда это случится, ужас оставшегося вырастет до предела. Потому что именно так и действовала Теплоискатель: она чуяла страх, чувствовала его вкус и точно знала, как его применять.

Тварь приблизилась настолько, что Динцу казалось, будто он унюхал её запах, каким бы невообразимым он ни был… болезненный, гниющий, смердящий костями и саванами.

Ближе, ещё ближе.

«Мы погибнем, — подумалось ему тогда. — Мы не сможем отсюда выбраться».

И они не смогут; Динц был уверен в этом. Так же, как пять минут назад был уверен, что всё-таки смогут. Забавная штука — разум, верно? Он похож на ветку молодого деревца: слишком сильно нажмёшь на неё — и она или сломается, или спружинит назад, качаясь и качаясь. Такое же случилось и с его умом.

Единственная причина, почему мы до сих пор не погибли — то, что эта сука не готова нас прикончить. Она желает напугать нас ещё сильнее, загнать нас на грань безумия. На меньшее она не согласна.

Сейчас Динца колотила бешеная дрожь, а Саррасин неподвижно застыл на месте. Они не разговаривали и даже не шевелились. Динц знал, что им следовало сделать, и прямо сейчас. Он открыл было рот, чтобы произнести это, и тут вокруг них разнеслось эхо пронзительного безумного вопля, доносившегося то ли сзади, то ли спереди, а может, сразу изо всех остальных ходов. Он взлетал и падал, обрывался и начинался заново.

От этого звука Динц ощутил, как сквозь него пронёсся высасывающий разум ветер. Ему хотелось хихикать, хотелось заплакать, хотелось тоже завопить. Он превращался в психа и не знал, как можно прекратить это.

Снова зазвучал вопль, разливаясь по туннелям и отражаясь вокруг, пока не стало казаться, что это не один крик, а целая дюжина. А затем он возвысился до стрекочущего нечеловеческого тона и обратился истерическим голосом Джилл:

— Помогите! Помогите, кто-нибудь! Боже милостивый, пожалуйста, не дай ей коснуться меня, не дай ей коснуться меня!

Саррасин напружинился, крутясь на месте, стараясь понять, откуда исходит звук.

— Нам… нам надо ей помочь. Вот что нам нужно сделать.

— Ты рехнулся? — поинтересовался Динц. — Это не Джилл! Это не может быть Джилл!

Но это звучало точь-в-точь, как она. И секунд через пять после того, как вопль утих, он начался опять… но на сей раз была не только Джилл, были и Ройер, и Уэллс. Они вопили и визжали, умоляли о помощи, умоляли Динца и Саррасина помочь им прежде, чем она причинит им ещё большие мучения.

Динц просто оставался на месте и дышал так часто, что у него началась гипервентиляция. Эти кричащие голоса загнали его внутрь себя — Боже мой, страдания, муки, полная боль. Звучало так, будто их свежевали заживо. А Саррасин? Он совершенно растерялся. Метался то в одну, то в другую сторону. Остановился, вздрогнул, стал тыкать бластером то туда, то сюда.

Наконец он схватил Динца за руку.

— Нам нужно им помочь! Нам нужно идти к ним!

Динц выдернул руку.

— Саррасин, они мертвы! Все они мертвы! И ты знаешь, что они мертвы!

— Тогда кто? Кто зовёт нас, чтоб его! Кто, нахер, нас зовёт?

— Это она, — ответил Динц.

Но Саррасина это не удовлетворило. Он толкнул Динца, и тот, благодаря низкой силе тяжести, подлетел в воздух, отскочил от стены и мягко повалился на землю. Пока он поднимался на ноги, Саррасин уже ушёл. Динц лишь мельком заметил, как его нашлемные фонари покачались в проходе, а затем пропали.

— Саррасин! — позвал его в микрофон Динц, но без толку.

Она хотела разделить их, и теперь у неё это получилось.

Вслед за Саррасином Динц вошёл в тёмный туннель. Тот оказался тесным и уменьшающимся, пол под небольшим уклоном шёл вверх. Динц должен был отыскать Саррасина раньше неё, но он понимал, что не сумеет. И тут Саррасин испустил вопль. Он оказался громким, пронзительным и коротким. Раздался влажный распарывающий звук, глухой удар и треск, будто Саррасина расщепили во весь рост топором.

А потом что-то сверху залетело в туннель.

Саррасинов шлем.

Он был сплющен и раздроблен, забрызган замёрзшей кровью. И внутри всё ещё находилась голова.

Динц кинулся бежать.

8

Из своего бегства он запомнил немногое, лишь то, что шёл, пока не добрался до электроподстанции. Он захлопнул дверь, и весь свет погас. А Динц достаточно проработал в техническом обслуживании, чтобы понять: это не механическая или электрическая поломка.

Это была Теплоискатель.

Она вернулась тем же путём и что-то сделала.

Свет ей не требовался: она преследовала по теплу тела, отсюда и прозвище.

Динц помчался, стараясь не свалиться. Прямо впереди находился турболифт. Если он сможет туда забраться, его выбросит на поверхность, и она ни хрена не сумеет помешать.

Он пробежал футов двадцать, как вдруг ощутил, что мимо него пронеслось что-то большое. Скорчившись, Динц упал и принялся наугад палить из бластера. Выстрелы голубого света испаряли камни вспышками искр и дыма.

Он вскочил на ноги, снова кинулся бежать, и тут что-то ударило его в спину, швырнув ничком на переливающийся оранжевый песок. Завопив, Динц поднялся опять, но что-то ухватило его за левую щиколотку и швырнуло в воздух. Он отлетел от одной стены до другой, прокатился колесом и остановился.

Нашлемные фонари отбрасывали во все стороны чудовищные тени. Динц заметил движение, вскинул бластер, и что-то хлестнуло его, словно древесная ветка, вышибив оружие из рук. Мелькнула чёрная шипастая передняя лапа, толщиной со столбик ограды.

Потом Динц пополз, хныча и лепеча, но всё-таки полз к турболифту.

Что-то опять сграбастало его за щиколотку и зашвырнуло обратно в туннель.

Безнадёжно, всё это было абсолютно бессмысленно. Она играется с ним, как кошка с мышью.

Динц зарыдал, его разум разорвался кровоточащей раной, он повалился навзничь, жадно глотая воздух.

И тут появилась она.

Теплоискатель.

Она цеплялась за потолок прохода, будто какое-то громадное и блестящее насекомое, богомол с зазубренными искривлёнными чешуйками, шевелящимися независимо друг от друга. Это было не в точности насекомое, а, скорее, сюрреалистическая его версия: слишком длинная и слишком тонкая, веретенообразная и паукообразная, вместо суставов конечностей — шипастые шары, сегменты тела соединялись чем-то, похожим на болты с резьбой. Это был жук, сваренный воедино из всякого хлама со свалки металлолома… поршни и трубы, стальные рамы и рифлёная сталь.

Динц устал бояться. Он уже вышел за пределы этого. Он просто глядел на неё и чувствовал почти что ворчливое ощущение спокойствия.

— Достала меня, да? — спросил он её.

Она просто висела на месте, испуская какие-то трели, слышные в микрофон, наблюдая за Динцем тремя огромными влажными зелёными глазами с жёлтыми щелями, будто кошачьи зрачки. Туловище у неё было вытянутое и узкое, с десятками и проволочных крючковатых лап. Все они шевелились наподобие вязальных спиц, кос и цепов. Со злобным и мрачным изумлением Динца рассматривали ледяные глаза на верхушке скрученного стебля, по виду словно вопросительный знак, но размером больше человеческой ноги.

Значит, это и была Теплоискатель, да?

Кошмарная настолько, насколько Динц мог вообразить. И даже хуже.

Под самыми сферическими глазами было что-то вроде хоботка, длинного, чёрного и маслянистого. На глазах у Динца он раскрылся, выставив гнусную пилообразную пасть, откуда закапала слизь, а из глубины зева вырывались облачка пара.

Динц медленно уселся, опасаясь её когтей и зубов. Он почувствовал, как что-то вздымается внутри. Что-то твёрдое и непоколебимое.

— Ну, нет, тупая сука, — произнёс он, вскрывая пломбу на пузыре шлема и ощущая дикий холод. — Хрена я тебе стану облегчать задачу.

Затем он отдал себя на милость Марса.

И умер почти до того, как она за него принялась.

Перевод: BertranD

Мухоловка

Tim Curran, "Flypaper", 2022

Когда они пролетали над бесплодными песчаными дюнами, Риглер покачал головой.

— Я говорил вам, что мы делали обход два месяца назад, и этой штуки здесь не было. Мы бы ее увидели. Что бы это ни было, оно появилось недавно.

Капитан Нури кивнула, глядя вниз на странную структуру, сверкающую под палящим солнцем 18-Скорпионов. Очевидно, оно было не природного происхождения.

Что бы это ни было, за ним стояла разведка. Вопрос был в том, чья?

Агентство уже почти десять лет держало людей на 4-й планете, 18-Скорпионов D, известной как Мир Тернбула. Никаких признаков разумной жизни так и не было обнаружено.

— Панг, — сказала она. — Подведи нас поближе. Я хочу все хорошенько рассмотреть.

— Погнали, — сказал Панг.

Челнок полетел на восток, накренился и вернулся обратно, на этот раз гораздо ниже и гораздо медленнее. Все уже были у обзорного экрана, плечом к плечу, кроме Панга, который следил за приборами. Риглер стоял с Нури, Слэйд — с Мликой. Все они знали, что это значит: если это действительно инопланетное сооружение, то они собирались войти в историю. Аванпост Агентства на D ("Новом Горизонте") был самым дальним из тех, до которых добирался человек, находясь на расстоянии около 45 световых лет от Земли. Он был удален от других колоний — пустынный и, возможно, даже тревожный в своей изолированности.

Сооружение было черным и прямоугольным. Оно было блестящим и невероятно большим — по показаниям Панга, его длина составляла почти два километра, а ширина — вдвое меньше. По виду оно напоминало гигантскую коробку из-под обуви, лежащую на песке.

— Возможно ли, — спросила Млика, — что он был погребен в песке долгое время и только недавно его размыло?

— Возможно, — сказала Нури.

На много-много миль во всех направлениях не было ничего, кроме песчаных дюн. Их волнами лепил ветер. Они постоянно колыхались, двигались, врезались друг в друга, растворялись. Неизменными оставались лишь изрезанные выступы ониксово-черной скалы.

— Я думаю, это хорошая мысль, — сказал Риглер. — Это могло бы все объяснить. Кто знает, что там может быть похоронено? И если вы посмотрите на него, то увидите, как вокруг него скапливается песок.

Идея Млики имела смысл. Если не сказать больше, она снижала нарастающее напряжение. Реликвия, а не что-то, появившееся недавно. Это было гораздо легче воспринимать, и это сдерживало разгулявшееся человеческое воображение.

Когда они снова пролетели мимо, Слэйд настороженно осмотрел его.

— Может быть, наверное. Песок, как море, вечно меняется…

— Но…? — сказала Нури.

Слэйд вздохнул.

— Может быть, тот, кто его туда поместил, хочет, чтобы мы так думали.

— Завязывай с заговорами, — сказал ему Риглер. — Ты всегда пытаешься залезть всем под кожу с помощью этой ерунды.

— Это не мое намерение, уверяю вас, — невозмутимо ответил Слэйд. — Просто мы очень далеко от дома, и нам нужно быть подозрительными к таким вещам. Мы должны проявлять осторожность.

— Нам не стоит беспокоиться, — сказала Нури.

Слэйд кивнул.

— Разумеется, я имею в виду экипаж "Нового Горизонта-2".

Это было больным местом для всех них. "Новый Горизонт-2" был вторым аванпостом на планете. За два месяца до этого двадцать человек из экипажа полностью исчезли. Они не взяли с собой никакого снаряжения. Ни шаттлов. Ни вездеходов. Когда о них не было слышно почти двенадцать часов, команда #1 отправилась на поиски. Они пришли к выводу, что да, они пропали. Но куда и почему, никто не знал.

В эти дни это не обсуждалось… кроме Слэйда, который во всем видел математические закономерности.

Он был легендарен своим скептицизмом. Он не верил абсолютно ни во что.

Когда кто-то помогал ему, он сомневался в его мотивации. Когда дул попутный ветер, он видел за ним встречный шторм. А когда провидение благоволило экипажу, он подозревал, что в этом есть какой-то умысел.

— В хаосе, — говорил он им, — есть все, кроме хаоса. Ничто в этом мире или за его пределами не происходит случайно. Вы можете быть уверены в этом. Возьмите любое произвольное явление или событие, расчлените его, раскройте его внутреннюю работу, и вы всегда найдете детерминированный набор уравнений. Не существует такого понятия, как случайное происшествие. Особенно, когда за кулисами работает высший разум.

— Или это просто может быть реликвия, которую очистило ветром, — сказал Риглер.

Слэйд улыбнулся.

— А это солнце, пылающее там, наверху… оно очень похоже на яйцо, но уверяю вас, что это не яйцо, не блестящая монета и не корона заблудшего ангела. Смотрите не только на внешность, а подозревайте мотив.

Млика начала беспокоиться, как всегда, когда он говорил таким тоном.

Нури заметила, что в ее глазах было что-то похожее на страх. Слэйд был очень умным, но и откровенным параноиком.

— Панг, — сказала она, — посади нас. Нам лучше зафиксировать — случайно это или нет.

Челнок опустился, и Млика перевела взгляд с надежных, уверенных глаз Нури на пугливые глаза Риглера. В конце концов, она посмотрела на Слэйда. И то, что она увидела, испугало ее.

* * *

На земле коробка вызывала еще большее недоумение. Казалось, в ней не было никакого смысла: она просто была там. Не было никакого пути внутрь. Никаких отверстий или швов, никаких внешних механизмов или выступов. Она была гладкой и идеально четырехугольной. Похоже, она была сделана из металла, но сканер не определил, из какого именно.

Они ходили вокруг нее по жаре, попивая воду из своих фляг, создавая тщательную видеозапись, которая будет отправлена в Агентство для дальнейшего изучения. Это заняло у них почти девяносто минут под палящим солнцем.

— Ничего особенного, — сказал Риглер. — Она не служит никакой цели. С таким же успехом это может быть дверной упор или пресс-папье.

— Но, даже у них есть цель, — заметил Слэйд.

— Итак, по-вашему, что это такое? — спросил Панг.

Слэйд рассмеялся.

— У него есть цель, даже если мы не можем предугадать ее традиционным способом. Очевидно, что ее изготовили, и те, кто это сделал, знали о ее использовании. Нечто подобное не было сделано и размещено в этом месте без всякой причины.

— Может быть, причина абстрактна, — предположила Млика. — Знаешь, может быть, у нее есть какая-то ритуальная или религиозная цель. Этого никогда не понять без понимания культуры, которая ее создала.

Риглер вытер пот со лба.

— О, Боже. Теперь ты говоришь как Слэйд.

— Не обращай на него внимания, — сказал Слэйд. — У тебя хорошо работающий мозг, не позволяй ему испортить его присущей ему обезьяньей простотой.

— Да, пошел ты, — сказал Риглер.

— Хорошо, хорошо, — сказала им Нури. — Здесь жарко и сухо. Нам некомфортно и мы становимся раздражительными. Давайте вернемся к шаттлу. Пусть руководители Агентства разберутся с этим.

— Я только "за", — сказал Панг.

Его рубашка цвета хаки прилипла к спине от пота. По его лицу скатывались бисеринки пота. Они были похожи на капли дождя.

Нури сказала:

— Извини, Слэйд. Я вынуждена согласиться с Риглером. У этой структуры нет цели.

— Но она есть.

— Аргументируй.

— Ну, посмотрите на нас. Мы здесь, не так ли? Мы приземлились, потому что были заинтригованы. Мы ходили вокруг нее, потому что нам было любопытно. Она притянула нас к себе, как мотылька.

— Парень просто псих, — сказал Риглер. — Даже не слушайте его.

Нури вела их дальше, пока они не вернулись в переднюю часть бокса, а шаттл не оказался в тридцати ярдах от них, вокруг него мерцали тепловые волны. Она была уверена, что душ и хорошая еда на "Новом Горизонте" приведут их в порядок. В полдень здесь было чертовски жарко. От жары мозги закипали в черепе.

Они отправились к челноку, но Млики с ними не было. Она смотрела на коробку с почти мистическим благоговением, словно это была святая реликвия.

— Пойдем, — сказала ей Нури.

Она оглянулась.

— Она… она открыта. Здесь есть отверстие.

Они торопливо двинулись к ней. Может быть, она была в полуобморочном состоянии от жары. Нури хотела в это верить. Но когда она подошла, то увидела это. В боковой стенке коробки было идеально круглое отверстие.

— Раньше его там не было. Мы смотрели, — Риглер продолжал качать головой. — Это бессмысленно. Раньше здесь ничего не было, а потом появилось. Не было никакого отверстия, и вдруг оно появилось.

— Может быть, в этом есть весь смысл, — сказал Слэйд.

— Какой? — спросила Нури.

Слэйд стоял на коленях рядом с Мликой. Они заглядывали в отверстие. С помощью света они увидели туннель, который вел во внутренности этой штуки.

Он прочистил горло.

— Вы просите меня вынести суждение о непредсказуемой системе. Я не могу. То, что мы хотим знать, находится там, внутри. Мы должны исследовать ее, чтобы найти наш ответ.

— Я туда не пойду, — объявил Риглер.

Нури кивнула. Она вышла на канал "Нового Горизонта" и сообщила о находке и ее местонахождении. В то же время она намеревалась исследовать ее.

— Слэйд? Млика? Вы идете со мной, — сказала она. — Панг? Ты останешься здесь с Риглером. Давайте возьмем несколько фонарей с челнока и посмотрим.

* * *

Туннель внутри был невелик: им пришлось проползать в него на локтях и коленях. Он шел по прямой линии на протяжении тридцати или сорока футов, затем отклонялся влево, вправо, поднимался под небольшим уклоном и снова опускался. И там он открывался в большую прямоугольную комнату.

— Пусто. Ни черта нет, — сказала Нури. Она начинала разочаровываться в этом. — Мне платят не за то, чтобы я ползала по инопланетным реликвиям. Это пустая трата времени.

— Как же так? — спросил ее Слэйд.

Она продолжала светить фонариком вокруг. Все стены, пол и потолок были сделаны из того же стеклянистого черного материала, который мог быть металлом, пластиком или композитом, кто знает? Блестящая, гладкая, как и сама коробка, комната, казалось, не имела никакого назначения.

— Здесь ничего нет, — сказала она ему. — Ни останков, ни инопланетян, ни признаков того, что здесь кто-то был. Комната без какой-либо видимой цели.

— Но, опять же, оно привлекло нас, не так ли?

— Да, и мы обнаружили пустую комнату в этой реликвии.

— Не, реликвия, капитан. Машина. Это, должно быть, машина.

Она просто уставилась на него.

— У машин есть цель, Слэйд. У этого места нет цели.

— Но она есть. Оно заинтриговало нас, заинтересовало. Оно заставило нас прийти сюда, чтобы мы могли найти ему практическое применение. Разве ты не видишь? Оно привлекло нас.

— Для чего?

— Вот это я и пытаюсь определить.

Млика не вмешивалась. Она проработала в Агентстве всего три года.

Она не считала, что находится в таком положении, когда можно вмешиваться в то, о чем спорили бывалые специалисты. Единственная причина, по которой она получила назначение на 18-Скорпионов D, заключалась в том, что никто с большим стажем не хотел туда. Они были слишком далеко. Это был дерьмовый мир на самом дерьмовом внешнем краю известного космоса.

Дальше была чернота великой неизвестности.

И чем дальше, тем меньше поддержки, и тем опаснее, — думала она, играя светом на потолке.

Если возникнет чрезвычайная ситуация, земному кораблю понадобится десять месяцев, чтобы добраться сюда от ближайшей колонии. На D не было ничего даже отдаленно интересного. Ни инопланетной культуры, которую можно было бы изучать. Никаких артефактов. Ничего, кроме камней и песка, жуков, колючего кустарника и еще камней.

В южном полушарии были горы, густые леса и болота больше, чем в Техасе. Это также была оранжерея ядовитых растений и смертельных патогенов. Там шли агресивно-разъедающие дожди и водились огромные хищники, плюющиеся ядом игольчатые пауки, и червь-паразит, считающий человеческий мозг деликатесом. "Новый Горизонт" посылал туда беспилотники для изучения и сбора, но людей — никогда. Агентство и так потеряло слишком многих.

Тем не менее, ей хотелось, чтобы хоть раз она могла…

Черт!

— Еще одно отверстие, — крикнула она остальным. — Смотрите! Я просто стояла здесь и… и оно открылось, словно глаз.

Нури и Слэйд изучали комнату с другой стороны. Она была очень похожа на ту, в которой они находились, за исключением одного: из пола поднималось нечто вроде проволочного каркаса, а на нем висела желтая каска.

— На ней логотип "Нового Горизонта", — сказала Млика, направив на нее свой свет.

Слэйд кивнул.

— Да, "Новый Горизонт-2", если быть точным.

Нури вздохнула.

— О, черт. Это нехорошо. Что она здесь делает? Неужели экипаж уже исследовал эту штуку?

— Ты хочешь, чтобы я пошла за ней? — спросила Млика.

Нури заколебалась.

— Да… нет… я не уверена. Мне не нравится мысль, что эта комната открылась и может снова закрыться, когда ты в ней.

— Но я не думаю, что это произойдет, — сказал Слэйд. — Мы попали сюда, чтобы найти этот предмет. Тем не менее, действуй осторожно. Машина активна. Она тикает, как часы.

* * *

Млика проскользнула туда без колебаний. Она рассеяла свой свет по сторонам.

— Похоже, здесь больше ничего нет. Только каска. Правда, потолок здесь ниже. Подождите, — она направила свет на потолок. — Там какие-то стойки, как в клетке.

— Просто возьми каску, — сказала ей Нури.

Она взялась за нее. Ей пришлось очень сильно потянуть, чтобы освободить ее. Она была как будто намагничена.

— Вот. Получилось.

Она подняла ее, и тут же раздался стонущий звук, похожий на звук металла. Стойки, которые она видела на стене, с грохотом опустились вниз, поймав ее в ловушку. Мгновенно раздался хруст, жидкий звук и ее хрюканье.

Вот и все.

Казалось, все произошло одновременно.

— МЛИКА!!! — закричала Нури, прыгая через отверстие и направляясь к ней.

Увидев ее вблизи, она отвернулась, прошла два или три фута, и ее вырвало.

К тому времени Слэйд уже был там.

Он довольно подробно изучил механизм и то, что он сделал с Мликой, хотя было очевидно, что он испытывал не меньшее отвращение, чем Нури. Стойки, о которых говорила Млика, на самом деле представляли собой U-образную скобу, подпружиненную. Когда она потянула каску на себя, пружина сработала. Из ее рта вырвался гейзер крови и тканей. Она влажно блестела на стене. Кронштейн опустился с невероятной силой, раздробив ее живот, извергая не только кровь изо рта, но и внутренности.

— Мышеловка, — сказал Слэйд, не обращая внимания ни на состояние Нури, ни на раздавленное тело перед ним. — Это проклятая мышеловка.

Именно в этот момент, когда пришло откровение, круглое отверстие, ведущее в другую комнату, закрылось с жужжащим звуком.

Они оказались в ловушке.

* * *

Снаружи Риглер и Панг жарились на жаре. Она была застойной, гнетущей. Они скрючились в тени коробки. Это давало им защиту от прямых лучей солнца, но не более того.

— Что мы должны делать, — сказал Риглер, — так это действовать по очереди. Один из нас остается здесь, а другой пережидает это в кондиционированном воздухе шаттла. По крайней мере, тогда мы оба не будем жариться.

— Нури сказала нам оставаться здесь, — сказал ему Панг. — Нам лучше не покидать наш пост.

— Послушай себя.

Панг пожал плечами. Он продолжал всовывать голову и плечи в дверной проем.

Там было намного прохладнее. Заманчиво.

— Мы можем переждать это там, — он проверил сканером. — Там двадцать градусов по Цельсию. Комфортно.

Риглер проигнорировал его. Он снова попытался связаться с Нури. Ответа не было.

— Либо у них проблемы, либо наш сигнал не проходит.

— Возможно. Кто знает, из чего сделана эта штука? Может, гасит наш сигнал.

— Что ты делаешь?

Панг был уже внутри.

— О, Боже. Заходи сюда. Здесь так хорошо.

— Вот дерьмо. Я не пойду туда.

— Здесь прохладнее.

Риглер покачал головой, но не очень уверенно. Он чувствовал, как холодный воздух вырывается наружу. Это было, как стоять перед открытой морозильной камерой. Ощущение было чудесным. Он вдруг не смог придумать ни одной веской причины, чтобы остаться снаружи… на самом деле, он чувствовал непреодолимое желание зайти внутрь. Он не мог осмыслить это, да и не пытался.

Он проскользнул внутрь вслед за Пангом.

— О, Боже, вот это уже лучше.

— А я о чем? — сказал Панг. — Держу пари, чем дальше мы будем заходить, тем круче будет.

Риглер собирался сказать ему, что он сумасшедший, но в этом был смысл. Хороший смысл.

— Веди, — сказал он.

Пройдя двадцать футов, они даже не услышали, как за ними закрылась дверь.

* * *

Они находились в комнате с трупом Млики уже два часа. Не было ни входа, ни выхода.

Слэйд наблюдал, как Нури переходила от отвращения и ужаса к гневу. Она бушевала. Она пинала стены. Она сняла с пояса импульсник и выстрелила в сторону двери. Это не помогло. Импульс мог прожечь шесть дюймов закаленной стали, но из чего бы ни была сделана эта штуковина, он даже не нагрел ее. После этого она впала в истерику, кричала и вопила, истощая свой импульсник непрерывными вспышками. Затем она швырнула его в стену. Когда ее коммуникатор не смог связаться с остальными снаружи, она швырнула его тоже в стену.

В конце концов, она привалилась к стене и обхватила руками колени.

— Моя вина, — пробормотала она. — Это только моя вина. Я знала, что это плохая идея — приходить сюда. Я чувствовала это. И все же, я была обязана это сделать. Я проигнорировала свой здравый смысл и послушала тебя. Я должна была предугадать. Теперь Млика мертва, и это моя вина.

Слэйд не был оскорблен ее словами. Она обвиняла его, но это было неважно. Ей нужно было обвинить что-то или кого-то, и она обвинила его. Потому что она не понимала неизбежности ситуации. Если бы его там не было, она бы привела туда Млику, как и он. Металлический линг не может игнорировать притяжение магнита так же, как она не могла игнорировать притяжение коробки.

Да, да, — подумал он. — Тот, кто проектировал эту машину, прекрасно это понимал. Они учитывали привлекательность неизвестного для человеческого животного.

— Мы вошли сюда, потому что хотели этого, — сказал он ей. — И потому, что оно хотело этого. В том, что произошло, нет ничего случайного. Небольшое изменение в начале приводит к радикальному результату в конце.

— О чем ты говоришь, черт возьми?

— Мы вошли в эту машину. Это было то изменение, которое мы произвели. Радикальным результатом стала смерть Млики. С этого момента мы будем притягиваться к определенному месту и времени внутри этого механизма. Там есть аттрактор, который влияет на нас.

— Аттрактор?

— Да. Если бросить шарик в долину, он осядет в самом низком месте, где гравитация и масса будут действовать. Это и есть аттрактор, — объяснил он. — Аттрактор в этой машине приведет нас в определенную точку во времени и пространстве.

— Теперь ты говоришь о судьбе.

Он сухо рассмеялся.

— Едва ли. Это математика, которая решает уравнение хаоса.

Она сдерживалась, и он знал это. Она хотела разорвать его и его теории в клочья. Ее профессионализм удержал ее руку от первого, а ее невежество остановило второе.

— Итак, если ты можешь предсказать все это с помощью твоего великого математического ума и сказать мне результат, то мы застрянем здесь навсегда или сможем выбраться?

Он покачал головой.

— Слишком много переменных. Мне нужно знать точные начальные условия этой системы, в которой мы находимся. Без этого нет никакой предсказательной силы.

Он не сказал ей, что исход наверняка будет таким же, как у Млики. Это было неизбежно. То есть, если машина была создана для их уничтожения. Если бы это было просто для того, чтобы проверить их интеллект, как крыс в лабиринте, то результат был бы потенциально другим.

— Другими словами, ты понятия не имеешь, — сказала Нури более чем с легким презрением. — Ты, как обычно, разбрасываешься теориями, не имеющими практического применения.

Он заставил себя улыбнуться.

— Это ты так говоришь. Из хаоса возникнет упорядоченный эффект. Это само собой разумеется. Со временем мы увидим закономерность.

Нури выглядела так, словно готова была наброситься на него… затем открылся дверной проем.

Только он был не круглым, а треугольным. За ним находился коридор, освещенный желтым свечением.

— Нас ждет наша судьба, — сказал Слэйд.

— А если я откажусь? Если я откажусь быть частью этого маленького эксперимента?

— Мы умрем здесь. Мы обезвожимся и умрем от голода. Возможно, сойдем с ума.

— Значит, мы становимся частью системы, хотим мы этого или нет?

— Капитан, мы стали частью системы в тот момент, когда вы решили приземлиться. Остальное — неизбежность.

Чувствуя себя, как побитая собака, она шагнула в дверной проем, и Слэйд обернулся.

* * *

Согласно показаниям хронометра на сканере, они находились внутри структуры уже шесть часов. Пангу трудно было в это поверить, но в какой-то степени это было легко. Первый час они ползали по проходу, ведущему в бокс, звали Нури и Слэйда, но обнаружили, что выхода нет.

Проход не вел назад. На самом деле, он никуда не вел… кроме как в себя.

У него не было ни конца, ни начала. Вперед, назад, все было одинаково.

Когда он наконец открылся, они попали в комнату, имевшую приблизительно яйцевидную форму. Это было лучше, чем в проходе, но не намного.

Мы в ловушке.

И нам незачем было туда входить, — подумал Панг, — разве что там было прохладно.

Но когда он сидел там, напротив него сидел Риглер, он не думал, что причина была именно в этом. Конечно, они вошли сюда из-за жары, но это не заставило их отправиться исследовать проход. Что-то другое заставило их. Только он не знал, что именно. В то время это было побуждение — он просто должен был это сделать. Но теперь все было туманно.

Что сказал Слэйд?

Мы приземлились, потому что были заинтригованы. Мы ходили вокруг нее, потому что нам было любопытно.

— И мы вошли в нее, потому что должны были, — сказал Панг вслух.

— О чем ты говоришь? — спросил его Риглер.

— Просто размышляю вслух.

— Прекрати. Я получаю от Слэйда достаточно этих информационных отбросов. Нам нужно подумать, как мы будем выбираться отсюда.

— Я открыт для предложений.

Дверь, ведущая внутрь, закрылась, как только они повернулись к ней спиной. Если коробка хотела, чтобы они шли именно сюда, то она без труда этого добилась.

Риглер обвел взглядом окрестности.

— Ничего, ничего, ничего. Ни шва, ни трещины, ни отверстия, ни даже чертовой дырки. Как кто-то может сделать что-то подобное?

— Я не знаю.

— И как скоро закончится наш воздух, — сказал он, вытирая пот с лица. — Потому что, так и будет. Рано или поздно мы не сможем дышать.

— Может быть. Если в этом смысл этой комнаты.

— А какой еще может быть смысл? Если воздух не закончится, мы умрем от голода. Я не ел уже более двенадцати часов. Я умираю от голода.

— На голодание уйдут недели.

— Ты знаешь, о чем я.

Риглер продолжал колотить себя кулаком по колену.

— Ты когда-нибудь видел, как животное умирает от голода? Это неприятно.

Панг покачал головой. Он не хотел знать, видел ли Риглер такое на самом деле, почему и при каких условиях. Он решил, что лучше не знать.

Риглер молчал минут десять, потом сказал:

— Я все время думаю о еде. Не о помоях на аванпосте, не о том обезвоженном, переработанном, восстановленном дерьме, а о настоящей еде. Хорошей еде. Такая, какая была у нас в Чикаго, когда я был ребенком. Ты бы попробовал пиццу на сковороде. Боже мой, как она была хороша. Они готовили тесто прямо перед тобой. Домашний соус. Импортная моцарелла. Дровяная печь.

— Может быть, нам стоит поговорить о чем-нибудь другом, — сказал Панг, почувствовав, как заурчал его желудок.

— О чем, например? Блядь, я работаю с тобой на этой дерьмовой планете уже больше года и ничего о тебе не знаю. Я имею в виду, ты женат? У тебя есть дети? Какого хрена ты вызвался на это? D очень далеко. Я сделал это ради денег.

— Я сделал это ради науки.

Риглер издал ворчливый звук, как будто это была самая глупая вещь, которую он когда-либо слышал.

— Расскажи мне о своей семье. Что насчет твоей мамы? Она хорошо готовила? Моя мама точно хорошо готовила. И мой старик тоже.

Панг вздохнул.

— Как это все время возвращаться к еде?

Риглер рассмеялся.

— Я… я не знаю. Я пытаюсь не думать об этом, но чем больше я отбрасываю эту мысль в сторону, тем больше я о ней думаю. Эй… подожди. Ты чувствуешь этот запах? Скажи мне, что ты чувствуешь этот запах, — он поднялся на ноги, нюхая воздух. — Жареный цыпленок! Боже, я чувствую запах шалфея и лимона. И… и картофель с маслом. Настоящее масло, как делала моя мама. И… черт, свежеиспеченный хлеб! Яблочный пирог и ванильное мороженое!

Панг был обеспокоен. Он продолжал думать обо всем, о чем говорил Слэйд, о том, что он выражал словами, и о том, на что он намекал.

Подумай! — сказал он себе, зная, что это никогда не было так важно. — Здесь есть какая-то закономерность. На улице было жарко. Коробка предложила вам прохладное место. Вы сходили с ума в лабиринте туннелей, и она дала вам эту комнату. Теперь Риглер голоден, и его манят запахи старомодного воскресного ужина.

— Я ничего не чувствую, — признался он. — Это у тебя в голове.

— Ты спятил.

Панг тоже начинал верить в это. Риглер был убежден в аромате еды. Он проследил его по комнате, остановившись у противоположной стене.

— Здесь! — сказал он. — Он самый сильный прямо здесь! Блин, у меня во рту все пересохло!

Он едва успел это сказать, как в двух шагах от него открылась круглая дверь. Прежде чем Панг успел подумать о том, чтобы остановить его, он вошел в нее.

— Быстрее! — крикнул он.

— Риглер, черт побери! Подождите! Оно играет с нами! Оно затягивает нас все глубже в лабиринт! Оно дает тебе то, что ты хочешь! Оно приманивает нас!

Но к тому времени он тоже прошел через дверной проем. У него не было выбора.

Он должен был следить за Риглером, который бежал по прямоугольному проходу, выходящему в большую комнату со сводчатым потолком. Там было светло. В центре стоял обеденный стол, уставленный канделябрами, сервировочными блюдами, тарелками, ложками и вилками. Хрустальными бокалами.

— Видишь? Видишь? Как я и говорил! — сказал Риглер, возбужденно открывая сервировочные блюда. — Все здесь!

И так оно и было.

Жареный цыпленок был пухлым и подрумяненным, из него текли соки. Картофель сочился золотистым нектаром масла. Буханки хлеба дымились. Яблочный пирог был горячим из духовки, на нем была корочка из коричневого сахара и корицы. Здесь были кувшины с чаем со льдом, лимонадом и ледяной водой.

Панг схватил Риглера, прежде чем тот прикоснулся к чему-то из этого.

— Подумай, — сказал он. — Это ловушка. Нет, подожди. Просто остановись и подумай на мгновение. Ты должен увидеть, как странно все совпадает.

Риглер посмотрел на него так, словно хотел ударить его прямо в лицо. На мгновение в его глазах мелькнуло понимание, что во всем этом что-то не так, но потом оно исчезло. Он оттолкнул Панга. Он не то, чтобы не верил тому, что сказал Панг, он просто не хотел в это верить.

— Ну же, Риглер… пожалуйста, просто подумай головой. Тебя приманивают, а ты на это ведешься. Неужели ты этого не видишь?

— Заткнись, — сказал он.

Почти беззвучно он налил стакан лимонада. Кубики льда звякнули друг о друга. Он поднял стакан на уровень глаз.

— Пахнет хорошо, выглядит хорошо, — он поднес его к губам и одним махом выпил половину стакана. — Ах, вкусно.

И правда, он выглядел восхитительно, когда по стеклу стекал конденсат.

Панг осознал, насколько пересохло его горло. Пока он наблюдал, Риглер налил стакан чая со льдом, едва не проглотив его целиком.

— Идеально.

Да, — хотел сказать ему Панг, — но лимонад, чай со льдом… это декорация. Это подчеркивает пир, о котором ты мечтал. Но это не пир, это приманка для крыс.

Конечно, он ничего этого не сказал, потому что то, что должно было произойти, было неизбежно. Сколько раз Слэйд повторял это? Что нельзя вмешиваться в неизбежность? Два плюс два должно получиться четыре, и в конце концов, независимо от вашего слабого вмешательства, это все равно произойдет.

Риглер с отвращением посмотрел на него. Он был крупным, решительным человеком и не потерпел бы никакого вмешательства. Как животное, он оторвал кусок куриной грудки и сунул себе в рот. Кожа была хрустящей, мясо сочным и нежным.

— Замечательно, — сказал он. Он сглотнул и улыбнулся. Никаких осложнений не было. Он воспользовался сервировочной ложкой и зачерпнул щедрую порцию картофеля с маслом. — Изумительно. Прямо как у мамы.

Все еще смакуя их во рту, он обмакнул толстый ломоть хлеба в маслянистый сок и отправил его в рот, жуя и наслаждаясь удивительным вкусом и текстурой на языке.

Вот тогда это и случилось.

Какой бы яд ни содержался в еде, это была троица — курица, картофель и хлеб должны были смешаться вместе, чтобы активировать его. На его лице появилось выражение ужаса, и он выплюнул ту еду, которую не успел проглотить. Он повалился на стол и стал безумствовать, задыхаясь и захлебываясь, сбивая тарелки и стаканы в сильных конвульсиях. Он упал на колени, согнулся и ударился об пол.

Но на этом все не закончилось.

У него началась серия клонических судорог: ноги крутились, словно на велосипеде, руки и тело бились об пол. Пока Панг наблюдал, его тело раздувалось, как будто в него накачали гелий. Оно расширялось, как баллон, молния его комбинезона распахивалась, пуговицы лопались. Его лицо стало синюшно-фиолетово-зеленым, выпученные глаза стали цвета спелых помидоров. По мере того, как он бился в конвульсиях, из его рта с бульканьем и клокотанием вырывалось огромное количество слизистой желтой пены. Его тело разрывалось, и все больше и больше вытекало из него, как икра в бурлящих лужах. Он приподнял голову на дюйм или два, и большой пузырь крови расширился у его рта, а затем лопнул.

Он упал в свои анатомические отходы, вздрогнул и затих.

Вот так. Так он умер.

Панг к тому времени совсем потерял рассудок. Он бы закричал, если бы его голос не был зажат глубоко в горле. Он побежал в другой конец комнаты, и волшебная, но, конечно, не такая уж и волшебная дверь открылась, и он прошел сквозь нее.

Потому что, именно так работала машина.

* * *

— Вы не видите закономерностей, капитан, формирующихся вокруг нас. Ты не понимаешь, что свобода воли, которой ты так дорожишь, не является частью большой программы, — сказал Слэйд. — Ты считаешь, что определяешь свою судьбу сознательными решениями, но это не так. Ты следуешь заданному аттрактору, который ведет тебя к этой окончательной неизбежности. Уравнение приведет к фиксированной сумме, потому что, хотя оно и кажется хаотичным, это не хаос, а совершенно логичная математика, чистая и непорочная.

Нури отказывалась смотреть на него. Она не хотела слышать о повестке дня.

Ее тошнило от его теоретических выкрутасов. Он отказывался учитывать выбор. Это была неизвестная и невычислимая переменная.

Перед ними была яма тьмы. Они стояли на двухметровом выступе, уходящем в нее. В сорока футах через яму был еще один выступ. За ним было то, что они искали: дверь, ведущая обратно в пустынные пустоши планеты. Нури чувствовала запах сухости и жара. Им нужно было только добраться до другого уступа, и средство передвижения было предоставлено — металлический шест, не больше лопаты, соединял два уступа. Оставалось только перебраться.

— Я могу перебраться через него за пару минут, — сказала она.

— Нет, ты не можешь этого сделать. Как я могу заставить тебя образумиться? — спросил ее Слэйд. Это было так элементарно, так очевидно для него. — Машина выдает схему, и мы следуем ей, как капля воды следует за трещиной. Нас тянут в заранее намеченном направлении к центральному аттрактору, делая очевидные, рассчитанные выборы.

— Хватит, ладно?! Достаточно! Мы не в лекционном зале и не в лаборатории теоретической физики.

Она продолжала светить своим светом вниз. Безумие. Казалось, будто свет включается сам по себе. Физика была искажена в этой чертовой коробке.

— Мы здесь в ситуации выживания. Мы должны действовать соответственно.

— Именно это я и пытаюсь до тебя донести. Основные человеческие инстинкты выживания уже учтены в этом. Вот почему нам предлагают то, чего мы хотим больше всего — выход. Если ты выбираешь этот путь, то у тебя не больше свободы воли, чем у реки, влекущейся по руслу оврага к своему аттрактору — озеру.

— Так что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она его, все больше злясь. — Остаться здесь и голодать? Умереть, чтобы расстроить машину?

— Да… нет… возможно. Если мы отрицаем базальный аттрактор, мы становимся радикальными переменными. Машина может принять, что мы разумные существа, а не инстинктивные животные. Это нарушит кривую и выведет уравнение из строя. Следовательно, она обойдется без нас. Другими словами, покажет нам дверь.

Нури медленно вдохнула и выдохнула.

— Я пересекаю этот шест, Слэйд. Прими это.

Он прислонился спиной к стене.

— И ты пойдешь на смерть.

— Я иду.

Это было бессмысленно, и он знал это. Она никогда не прислушается к голосу разума. Если она не могла понять, как смехотворно очевиден и случаен этот простой путь к свободе, значит, она потеряла разум. Коробка была мышеловкой, а она действовала бездумно, как мышь. Для нее не было никакой надежды.

Она взобралась на шест.

— Когда я доберусь до другой стороны, ты сможешь перебраться, — сказала она ему.

— Но ты не дойдешь до другой стороны.

— Заткнись.

Она прошла примерно половину пути и остановилась. Она крепко ухватилась за шест.

— Он сдвинулся, — сказала она. — Шест сдвинулся.

Слэйд ничего не сказал. Он устал от разговоров, устал от попыток внушить здравый смысл кому-то бессмысленному по своей сути. Ее поведение было предсказано машиной и учтено в уравнении. Она не могла избежать своей судьбы; она была предопределена нелинейной динамикой, только она была слишком глупа, чтобы понять это.

— Слишком поздно, — сказал он. — Мне жаль.

Шест задрожал, затем втянулся и упал. Нури с криком упала в черноту под собой. Раздался всплеск, и ее крики стихли, уходя эхом в пустоту. Ему не нужно было видеть, что там внизу, чтобы понять, что она упала в чан с какой-то едкой жидкостью, неизвестной кислотой, которая уже превратила ее в скелет.

Шест вернулся наверх, удлинился и соединил два уступа.

Он стоял там некоторое время. В конце концов, он сказал:

— Я не буду его использовать. Нет никакого смысла продолжать это.

Коробка, казалось, согласилась. Он открыл другую дверь и шагнул в нее.

* * *

Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он нашел Панга, точно так же, как было решено, что он найдет его. Для этого была причина. Он знал это очень хорошо.

— Мы должны быть осторожны во всем, что делаем, — сказал он ему. — Мы должны тщательно обдумывать свои действия.

Панг сказал:

— Еда была отравлена. Я сказал ему, что так и будет. Он захотел ее, они дали ему, и он сожрал ее, как крыса. Он набил себя ею.

— А почему бы и нет? Обжорство было в его натуре, и машина это понимала. Он был легко предсказуем. Мышеловка для Млики. Крысиная приманка для Риглера. Кислотная ванна в бассейне для Нури. Каждому предлагалось то, от чего они не могли отказаться. Они не думали, они действовали.

У Слэйда возникло ощущение, что Пангу это тоже не понравилось. Он был низведен до состояния животного страха. Его мыслительные процессы были нарушены. Он больше не был разумным.

Они прошли по проходу некоторое расстояние. В конце концов, конечно, он открылся в комнату. Там они обнаружили дверь, ведущую наружу. Она была очень похожа на ту, что вела внутрь — круглое отверстие. Свобода была в нескольких футах от них.

— Нам это удастся? — спросил Панг.

— Конечно, нет, — ответил Слэйд. — Это приманка.

— Но она прямо здесь, — Панг приблизился к нему на расстояние фута. — Я мог бы нырнуть прямо через нее за долю секунды, — он уставился в пустынный мир, облизывая губы, как голодный человек. — Я буду быстрым.

— И мертвым.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Но, судя по всему, сбежать будет не так просто.

В этот момент Слэйд понял, что Панг находится в очень опасном месте. Его разум понимал всю глупость того, что он задумал, но его животное влечение видело лишь свободу от кошмара.

— Уходи оттуда, — сказал Слэйд. — Пожалуйста, Панг. Не будь дураком.

И казалось, что он собирается отступить, но потом бравада взяла над ним верх, и он бросился в проем. Он успел пройти примерно половину пути, когда молниеносное лезвие гильотины пронзило его насквозь, разрезав на две части. Его верхняя половина жила несколько мгновений, корчась на песке, как умирающий червь. Затем дверной проем закрылся.

Слэйд отвернулся от крови и резни.

— Покажи мне другой дверной проем, — сказал он. — Покажи мне то, что ты хочешь, чтобы я увидел.

Треугольная дверь открылась, и он шагнул в нее, еще глубже в коробку. Он изо всех сил старался не испугаться, но это было нелегко.

Он был последним. Весь экипаж шаттла был мертв. Может быть, он и не был близок ни с кем из них — да что там, он знал, что в хороший день они находили его раздражающим, — но он действительно и искренне заботился об их интересах. Он чувствовал их потерю, и это причиняло ему боль. По обычным причинам и из-за того, что их смерти можно было избежать.

Его интеллект помог ему прожить так долго, но будет ли этого достаточно?

Как скоро он превратится в бессловесное животное? Сколько времени пройдет, прежде чем он тоже впадет в отчаяние?

Проход вел все дальше и дальше. Он осознал, как сильно хочет пить, как голоден и, что еще важнее, как истощен физически и умственно.

И как раз в это время он нашел комнату. Она была длинной и прямоугольной. К стенам были прилеплены тела, сморщенные серые твари, мумии с отвисшими челюстями и цепкими руками. Это был экипаж "Нового Горизонта-2". Они все были там, прикрепленные к стенам.

— Мухоловка, — сказал он. — Конечно.

Один из них прилип к стене, затем другой и третий. Другие пытались помочь им, но тоже застревали, пока весь экипаж не оказался в ловушке. Коробка безупречно предсказала поведение людей — они будут продолжать пытаться освободить друг друга, пока все не окажутся в одинаковом положении.

На полу валялся чей-то ботинок. Он был прижат к стене.

Как бы сильно он ни тянул, он не мог освободить его. Его мысли вернулись к уроку истории в колледже, где они изучали поп-культуру 20-го века. Там был продукт, который они все в то время находили довольно забавным. Он назывался "Мотель для тараканов", и его фраза звучала так: "Тараканы заселяются, но не выселяются". Простая клеевая ловушка. И коробка была по сути тем же.

— Нас не ждут в этой части галактики, — сказал Слэйд вслух.

В этом и заключалось назначение коробки: сдерживать паразитов. Аллегория была очевидна. Спасало то, что был выход, если вы были достаточно умны, чтобы найти его.

— Уравнение решено.

Дверной проем открылся, и он вышел в пронизывающую жару 18-Скорпиона D. Коробка снова закрылась. Люди здесь были не нужны. Они были паразитами для того, кто или что бы ни покинуло коробку, заражая галактику планета за планетой. Но они продолжали прибывать и умирать.

Слэйд знал, что это единственная константа в уравнении.

— Кто-то построил самую лучшую мышеловку, — сказал он, направляясь к шаттлу.

Перевод: Грициан Андреев

Миграция

Tim Curran, "Migration", 2003

Как и все плохое, это назревало уже давно. Но первый признак появился в тот полдень, когда они были на подстанции № 6, и Айсли жаловался на жару.

— Если станет еще жарче, мой член расплавится, — сказал он Холлиману, почесывая клочковатую бороду, которую он носил и которая странно напоминала гнездо спаривающихся черных червей на его подбородке. — Он распарится и сразу расплавится.

Холлиман проверял показания давления на главном соединителе.

— Ну, лужа будет не очень большая.

Айсли проигнорировал это, продолжая бегать по Зета Сигни-5, рассказывая, как он чувствует, что его яйца шипят в трусах, как фрикадельки на сковороде. Как в один прекрасный день эти чертовы придурки из Компании явятся сюда, и он спустит штаны, даст им хорошенько рассмотреть обгоревшее дымящееся звено и два угольных брикета — все, что останется от его мужского достоинства.

Но он был прав.

Жара на Сигни-5 была невыносимой. Представьте себе обжигающе-желтый мир с бесконечными травами, которые поднимаются до груди, а иногда и прямо над головой, и вы поймете, что это за планета. Здесь было жарко, сухо и однообразно. Ни холмы, ни долины, ни деревья не нарушали повторяющийся пейзаж — во всех направлениях, от горизонта до горизонта, только неподвижное, горящее море трав. Все это омывалось неумолимым зноем, который не смел потревожить ни один ветерок.

Те, кто считал Сигни-5 своим домом, называли его "Пустошью".

Айсли вышел из хижины, и солнце ударило в него со всей силы, высасывая влагу из его кожи. Оно пронеслось по туманному, шафранового цвета небу, как огромное пылающее блюдо туманно-оранжевого цвета. Пот стекал по его лицу и тут же испарялся. С всклокоченной бородой и покрытым шрамами лицом он был похож на старателя со старой Земли.

— Мужик, — сказал он. — Я ненавижу это проклятое место.

Холлиман вышел, нахлобучив на голову свою кустарниковую шляпу. Она была цвета хаки и как все, что носят на Сигни-5, была испещрена древними пятнами пота.

— Думаю, мы можем вернуться в комплекс.

Но Айсли не обращал на него внимания. Он склонил голову набок, как собака, и внимательно слушал. Он прижал палец к губам, когда Холлиман попытался заговорить. Затем он покачал головой.

— Проклятая хрень, — сказал он. — Проклятая хрень.

— Что?

Он облизал свои приоткрытые губы и тяжело взмахнул рукой.

— Я слышал что-то… звук… но я не уверен что.

Красные глаза Холлимана обшаривали травянистую пустыню, не видя ничего, кроме ночной пустоши желтых трав и охристого неба, тянущегося к ней, пока они не стали одним целым. Волны жара мерцали, как воздух из печи. Ничто не двигалось. Ничто не шевелилось. Снаружи был мертвый, засушливый мир, где единственными звуками были время от времени хрустящие стебли травы, но не более того.

Холлиман отвернулся:

— Я ничего не слышу.

Он отказывался смотреть и слушать дальше, зная, что на Сигни-5 люди сходили с ума, просто глядя на бесплодную, выжженную саванну. В этих волнистых волнах сухого жара иногда можно было увидеть и услышать то, чего там не было. За эти годы многие из них сгинули на равнине, ушли в траву; и больше их не видели. Их тела так и остались там, спрятанные в пересохшей утробе осоки; кости, выбеленные солнцем, которое никогда не заходило.

— Послушай, — сказал Айсли.

Холлиман так и сделал. Он прислонился к вездеходу, пластиковый кожух был таким горячим, что обжег руку. Он отдернул ее и услышал, да, услышал странную трель, которая поднялась до воя, как у саранчи, и затихла.

— Что за хрень?

Странно. На Сигни-5 не было животной жизни, по крайней мере, на поверхности.

Он открыл вездеход, нырнул в кабину с кондиционером и включил радио.

— Урмански? Ты здесь? Холлиман на Шестой… ты там? Вытащи свою чертову руку из трусов и ответь.

— Я здесь, я здесь, — раздался из динамика усталый, скучающий голос. — Что у тебя в заднице на этот раз? Каждый раз, когда я ускользаю, чтобы подрочить над фотографией твоей жены, ты мне звонишь.

Холлиман сказал:

— Послушай меня. Ты не находишь ничего странного в зарослях?

— Нет, ничего. А что? — было слышно, как он нажимает на клавиатуру в главном комплексе. — Нет. Там все мертво.

— Никакого странного атмосферного дерьма?

— Нет. Хотя я могу дать вам прогноз погоды. Завтра до ста двадцати[54], сухо, как в девичьем сортире. На следующий день — то же самое. На следующей неделе — то же самое. В следующем месяце…

— Ладно, ладно. Мы слышим какие-то звуки. Дай нам знать, если что-нибудь обнаружишь. Мы направляемся на Пятую.

Айсли все еще прислушивался.

Он снова услышал звук, но уже более далекий. Он не знал, что это такое, не знал, что это значит, но ему это не нравилось. Это заставило плоть у основания его позвоночника покрыться мурашками. Его знобило здесь, в этом обжигающем мире, где прохладный день равнялся девяноста с лишним градусам[55].

Напуганный до смерти, он забрался в вездеход.

* * *

На Сигни-5 не было дорог как таковых.

Тропы прорубались в траве огромными автоматическими косилками, которые ежедневно работали, чтобы поддерживать сеть проходов, ведущих от комплекса к различным подстанциям. В настоящее время насчитывалось более двухсот миль этих выстриженных тропинок. Но если объемы горных работ увеличатся, их станет еще больше. Травы казались мертвыми, но они были вполне живыми, питались подземной водой и питательными веществами, постоянно росли.

Когда вездеход прибыл к подстанции № 5, Айсли сразу понял, что что-то не так.

Гил или Ольгер всегда выходили их встречать. В крайнем случае, они слышали их по радио. Но сегодня никто их не встретил.

— Может, нам стоит вернуться в комплекс, — предложил Айсли.

Вездеход остановился рядом с хижиной, и они нерешительно вылезли наружу, Холлиман шел впереди. Лачуга была очень похожа на длинную хижину из алюминиевого каркаса. Внутри находилось оборудование, которое откачивало радиоактивную плазму из карманов, расположенных глубоко в коре планеты. Это была причина присутствия человека в этом жарком, пустом мире. Если бы вы сами контролировали добычу полезных ископаемых, вы бы увидели то, что выглядело как колесо повозки: разросшийся центральный комплекс и десятки подстанций и резервуаров, соединенных с ним бесчисленными артериями, прорезанными через луга.

Пока Холлиман вошел в саму хижину, Айсли обошел все снаружи.

Он проверил сараи для обслуживающего персонала и тропинки, но ничего не обнаружил. Дважды он слышал тот странный, жуткий звук в зарослях. Он то нарастал до жужжащего гула, то так же быстро затихал. Он никак не мог убедить себя, что в этом нет никакого смысла. Такой звук, как этот…

Он поспешил обратно к сараю, открыл люк и ожидал почувствовать прохладные объятия кондиционера… но на него хлынул горячий, затхлый воздух. Внутри все было в беспорядке. Кабели были перегрызены, шланги разорваны. Трубы лопнули. Электронное оборудование было разбито вдребезги. Казалось, что здесь пронесся какой-то ужасный, неистовый штормовой ветер, разрывая, круша и разбивая. Повсюду валялись печатные платы, сломанный пластик и разрушенные части оборудования.

— Что… черт возьми, здесь произошло? — спросил он, хрустя стеклом под ногами.

Холлиман только покачал головой. Он выглядел бледным, как пепел от сигары.

— Там… — сказал он.

Айсли прошел через арку в каюту экипажа и тут же пожалел об этом.

Там находился Гил… или то, что он принял за Гила. Его тело было раздуто, как бочка, конечности распухли, как сосиски. Он был почти переломан пополам, словно что-то невероятно сильное пыталось заставить его затылок коснуться задней части лодыжек. Он был согнут в позу "V", его глаза широко раскрылись, таращась в пустоту, рот был открыт в безмолвном крике.

Айсли, резко вдохнув, опустился на колени рядом с ним.

Его кожа была цвета овсянки, остекленевшие глаза налились кровью, как будто одновременно лопнули все сосуды и капилляры. Уголки его губ были разодраны до самых щек, а челюсть казалась сломанной, будто он так сильно кричал, что она сломалась от внутреннего давления.

Айсли наклонился к нему.

— Что, во имя Христа, произошло?

Холлиман только покачал головой.

— Ты нашел Ольгера?

Айсли сказал, что нет.

Выйдя на улицу, они встали у вездехода, размышляя об увиденном.

А в пустошах раздавалось огромное и маниакальное жужжание, похожее на безумный гул тысяч, если не миллионов шершней. Оно прорезало застоявшийся воздух, а затем перешло в странный пронзительный свист, который эхом разнесся в тишине.

Айсли дрожал. Казалось, что у него что-то застряло в горле, что-то, что он никак не мог проглотить.

— Послушай, — сказал Холлиман. — Ты это слышишь?

Это было какое-то скрытное шуршание, незаметное движение по сухим стеблям. Оживленное движение. Как будто там было что-то — может быть, много чего-то, — что чертовски старалось не быть услышанным. И мысль об этом была хуже, чем что-либо еще. Айсли охватило грызущее, зарождающееся чувство ужаса, которое нельзя было игнорировать, нельзя было отгородиться от него рациональностью.

— Думаю, — сказал Холлиман, и голос его был сух, как гарь в ведре с пеплом, — думаю, нам лучше взглянуть… если это Ольгер, то ему может понадобиться помощь.

Айсли просто уставился на него, не мигая.

— Ты действительно думаешь, что это хорошая идея?

Холлиман кивнул, облизывая губы. Он был крупным мужчиной, и страх давался ему нелегко. Но сейчас он чувствовал его, и это было очевидно.

— Оставайся здесь. Если я сейчас же не вернусь… или что-нибудь случится… прыгай в этот чертов вездеход и убирайся к чертовой матери. Понял?

Айсли попытался кивнуть, но казалось, что все в нем отключилось.

Что-то подсказывало ему, что нужно дышать потише, не шевелиться, держать пульс на низком уровне и не привлекать к себе внимания.

Как кролик в лесу, — сказал он себе. — Ожидающий сову.

Холлиман зашагал прочь. Из оружия у него был только динамометрический ключ из пояса с инструментами. Неплохое оружие, если вы собирались преследовать человека, но если это было что-то другое…

Айсли смотрел, как он исчезает в стороне от хижины.

Усилием воли он заставил себя двигаться. Ему хотелось хотя бы видеть, в какую сторону он идет. Он увидел, как Холлиман выскользнул на тропинку, прорезанную в траве. Он слышал, как он идет, слышал, как хрустят сухие травинки под его сапогами. Затем высокие желтые стебли сомкнулись над ним.

Раздался короткий, высокочастотный гул. Затем щелчок.

Тишина.

Прошло пять минут, потом десять.

Солнце (61-Сигни для астрономов) пылало, словно факел. На пустошах трава хрустела и трещала. Тишина была необъятной.

Айсли направился к тропинке, на которой исчез Холлиман. Он снял с пояса нож для резки кабеля — у него было десятидюймовое[56] лезвие с крючком. Он почувствовал странный сладковатый запах. Он напоминал мед, но был резким, тошнотворным.

— Холлиман? — крикнул он. — Ответь мне, черт возьми!

Он услышал треск, спотыкающийся звук и без сомнения понял, что Холлиман сошел с тропы. Хотя трава выглядела мертвой и сухой, она была очень даже жива. Доминирующая форма жизни на Сигни-5, корневые системы под ней были очень активны. Если вы забредали в траву и не ломали все стебли на своем пути, то через пятнадцать-двадцать минут они вырастали снова, стирая ваш след.

Если бы Холлиман ушел в заросли…

Айсли побежал по тропинке. По обе стороны от него над головой возвышались толстые и щетинистые стебли. Он увидел тропинку, пробитую сквозь желтую, пыльную стену. Проклятье! Он двинулся по ней, медленно, осторожно, выкрикивая имя Холлимана. Стебли коснулись его лица. Вокруг него стоял странный гул.

Он крепко сжал кабелерез.

Холлиман пробирался через заросли, как человек через кукурузное поле, сражаясь и пробивая себе дорогу. Он шел прямо на Айсли с безумным, отчаянным взглядом. Айсли убрался с дороги и бросился назад к главной тропе.

Холлиман добрался туда сам, теперь уже с криками.

Шумная вонь сладострастия была густой, как ирис.

К нему прижались шесть или семь маленьких созданий. Сначала Айсли подумал, что это осы или муравьи, разросшиеся до неприличных размеров. Так они и выглядели, только в длину были от восьми до десяти дюймов[57].

У них были ярко-оранжево-красные тела и темно-коричневые безглазые головы, а их суставчатые лапки, извивающиеся усики и похожие на щипцы челюсти были окрашены в яркий, насыщенный желтый цвет.

При виде их Айсли вскрикнул. Он испытывал почти инстинктивное отвращение к ним. Когда Холлиман упал, он увидел, что на его спине сидят пять или шесть других, жужжащих и щелкающих, висящих на своих лапках со шпорами и с огромными челюстями.

Они захватили Холлимана, и пока Айсли наблюдал за ними, чувствуя себя совершенно беспомощным, они начали покачивать задницами вверх-вниз, вставляя в него огненно-красные жала, как швеи вдевают нитки в иголки.

Эффект был мгновенным.

Холлиман замер, словно вкопанный, а затем мгновенно начал корчиться и биться в конвульсиях: ноги двигались в одну сторону, руки — в другую, а тело — в третью. Из его рта хлынула кровавая пена, он дергался и извивался с такой силой, что Айсли слышал, как рвутся ткани и смещаются кости. Все это продолжалось около тридцати секунд, пока он не превратился в разорванное, истекающее кровью месиво.

Айсли, голова которого была полна смрада смерти Холлимана и этой ужасной медовой вони, начал отступать назад, когда насекомые покинули тело.

Что-то задело его ботинок, и он увидел, что одно из них застыло на кончике его ботинка, его усики напряглись.

Вскрикнув, он растоптал его носком ботинка.

Оно издало безумный пронзительный визг. Айсли попытался раздавить его, но оно было слишком хорошо бронировано. Это было все равно, что пытаться раздавить клеща. Он вспомнил о кабелерезе и обрушил лезвие по крутой дуге: лезвие вошло между двумя грудными пластинами и пронзило его. Предсмертный вопль был диким, странным хлюпаньем, из раны капала черная желчь.

Остальные двинулись следом.

Айсли повернулся и побежал, пока они жужжали и щелкали позади него.

Все еще держа мертвого жука на лезвии, он сел в вездеход и поехал к комплексу, пищащие и жужжащие звуки насекомых эхом отдавались в его черепе.

Он ни за что не хотел быть одурманенным и беспомощным. Не после того, что он видел. Он должен был очнуться, он должен был быть готов. Возможно, остальные этого еще не понимали, но он понимал. О, Господи! Да, он понимал.

* * *

Они были в лазарете на территории комплекса, и Айсли, после того как достаточно успокоился, только что закончил свой рассказ. Возможно, они, не поверили бы в это, если бы не тот факт, что они все еще не могли связаться с подстанцией № 6. Уолкер, одна из бурильщиков, расхаживала взад-вперед, выглядя явно неженственно со своим засаленным комбинезоном и перепачканным маслом лицом.

— Так ты оставил его там? — недоверчиво спросила она. — Ты оставил его там с… с этими штуками?

— У меня не было выбора, — сказал Айсли. — Ты знаешь, это как когда природа сделал тебя женщиной, и ты не смогла отрастить тот член, о котором всегда мечтала.

— Пошел ты, — сказала Уолкер, надвигаясь на него. — Черт возьми, застрять здесь, в этой гребаной печи, и слушать твое сексистское дерьмо. Меня тошнит от этого…

Гавлек встал между ними.

— Успокойся, Уолкер. Я должен спросить — они выглядели, ну… интеллектуально развитыми?

Айсли сказал ему, что не может точно сказать.

— Я был слишком занят, пытаясь вытащить оттуда свою задницу, — его лицо было исхудавшим и бледным, глаза налились кровью. — Хочешь, можешь послать Уолкер с тестом на IQ, раздать несколько гребаных карандашей и посмотреть, как они себя покажут.

Уолкер уставилась на него, кипя, словно гусь в кастрюле.

— Чертов мудак.

Айсли послал ей воздушный поцелуй.

— Ты просто хочешь меня.

— Хочу тебя? У тебя член не больше, чем у таракана, Айсли. Ты не сможешь заставить кончить и старую мышь.

Айсли смог рассмеяться, чувствуя, как из него уходит часть напряжения.

— Видишь это, Скип? Чертовы женщины. Стоит им разозлиться, как они тут же начинают высмеивать твой член. Но это не сексизм, нет, сэр. Но ты или я? Если мы скажем что-нибудь об их отвисших сиськах или о том, что у них такая большая дырка, что она развевается на ветру, мы сразу же становимся сексистскими свиньями.

— Ты и есть сексистская свинья, — сказала Уолкер. — Если небо голубое, ты хочешь, чтобы я назвала его зеленым?

— Нет, конечно, нет. Говори правду, чертова корова.

Уолкер выглядела так, словно у нее в заднице сидел не только один большой жук, но и он только что родил, и места там было в обрез.

— Ты, блядь…

— Полегче, вы оба, — огрызнулся Гавлек, которому надоели их постоянные препирательства. Он потянул шею, как делал в моменты сильного напряжения и покачал головой. — Установка находится здесь… сколько? Восемь-девять лет? И за все это время я видел только траву. Ни жуков, ни животных, ничего. Откуда эти твари взялись?

Это был хороший вопрос. За двадцать лет до этого, Сигни-5 была обследована роботизированным зондом. Через пять лет после этого, туда спустилась исследовательская группа. Они не нашли ничего, кроме травы и нескольких простых форм жизни под поверхностью, где была вода — микроорганизмы, грибки, простые черви. Больше ничего. Они даже попытались колонизировать планету, но отказались от этой затеи меньше чем через год, когда слишком много людей продолжало теряться в пустошах.

Компания купила планету, чтобы эксплуатировать минеральные богатства.

Этот проект только начинался. Но на Сигни-5 никогда не находили насекомых.

— Я имею в виду, эти твари были здесь всегда? Прятались? Но если они такие чертовски злобные, почему они не нападали до этого?

На этот вопрос не было ответов.

— Хороший вопрос, — сказал Гавлек, проведя рукой по редеющим белым волосам. — Я должен изучить эти штуки. Если мы установим контакт, я напишу чертову книгу.

Двое из обслуживающего персонала уже появились, Дженсен и Бродер.

Они ничего не говорили, просто слушали.

Гавлек сказал:

— Компания будет в бешенстве. Нам придется закрыться. Компании придется послать сюда несколько "яйцеголовых", чтобы они все проверили. Вы знаете, как это бывает.

Уолкер встала.

— Все хорошо и замечательно, Скип. Но если ты пошлешь сообщение сегодня, они будут здесь не раньше, чем через шесть чертовых месяцев, и мы все это знаем. Если у нас там есть какие-то мерзкие жуки, убивающие людей… ну, черт, мы не можем просто сидеть, засунув палец в задницу, во имя науки. Я из Арканзаса, парни. У нас там есть свои жуки, обычно мы их раздавливаем.

Айсли просветлел.

— Вот именно. Поверь мне, Скип, эти мамаши злые.

Дженсен и Бродер хрюкнули в знак согласия.

— Как я это вижу, — сказала Уолкер. — Мы должны спастись. К черту этих жуков.

Гавлек все обдумал, понимая, что его сдерживают правила, но также зная, что Компания четко придерживается следующих правил — защищать проект и его работников любой ценой. Другими словами, наука — это здорово, и маленькие зеленые человечки — это замечательно, но если они мешают зарабатывать деньги, придется пролить всю зеленую кровь.

Гавлек прочистил горло.

— Ладно. Кто-нибудь знает, где можно по дешевке достать большую банку спрея от насекомых?

* * *

У Компании было одно правило, когда речь шла о коммерческих проектах на чужих мирах: в каждой колонии должен был быть биолог. И биолог должен был получать зарплату от той части Компании, которая управляла этой колонией.

Так что, у шахты на Сигни-5 такой биолог был. Его звали Стемик. Он проводил большую часть своих дней, копаясь в почве, собирая грунт с Пустоши, играя в своей маленькой лаборатории, рядом с бункером снабжения. Он был из тех, кого никто не замечал.

Но сегодня он был знаменитостью.

Все, кроме бригад, следящих за техникой, были там, толпились вокруг, как стервятники над вкусной дорожной добычей. Вот только это подношение было совсем не вкусным. Стемик держал насекомое на подносе для препарирования, его грудная клетка была вскрыта. Это было отвратительное маленькое существо, от которого исходил ужасный канализационный запах, когда оно начало разлагаться. Оно плавало в клейком рагу из черной жидкости.

— То, что мы имеем здесь — неизвестное членистоногое, — сказал им Стемик. — Неизвестное, потому что оно никогда не было задокументировано или увидено, насколько я знаю. Членистоногое, потому что под этим термином подразумевается практически любое беспозвоночное с сегментированным телом, соединенными ногами — насекомое, арахнид, ракообразное и т. д. Это существо, похоже, состоит из всех этих видов и имеет несколько своих собственных особенностей.

Далее он объяснил, что оно обладает рудиментарной кровеносной и пищеварительной системами и — судя по содержимому его желудка — питается в основном корнями обильных трав. У него также была, что интересно, очень сложная нервная система. И была большая вероятность того, что оно в какой-то степени обладало интеллектом. Его ДНК была очень похожа на ДНК других организмов на планете, и это позволяет предположить, что оно родом с Сигни-5.

— Некоторые из вас шутили, что это существо похоже на муравья огромного размера или — как вы сказали, Уолкер? — на бескрылую осу на стероидах?

Стемик захихикал.

— Но, очевидно, это не муравей и не оса как таковые. Но сходство есть. Например, эти жвалы, — он заставил крючковатые придатки раскрыться. — Очень похожи на те, что были у тропического кочевого муравья на Земле. Челюсти внизу шарнирные, и я полагаю, что они могут быть раздвинуты, чтобы удерживать врагов. У него нет глаз. Никаких признаков носовых ходов. Но эти усики, они могут быть обобщенным органом чувств. А эти лапки, — он поднял их из черной желчи, — я никогда раньше не видел такого расположения.

У этого существа было по четыре ноги с каждой стороны, но на самом деле их было всего две. Две толстые конечности торчали с каждой стороны, но у первого сустава они разветвлялись на два отдельных придатка.

— Предварительный анализ позволяет предположить, что это существо — мы назовем его Сигнаном, поскольку ничего другого не появилось, чтобы претендовать на это звание — имеет что-то вроде симбиотических отношений с травами. Я могу зайти так далеко, чтобы сказать, что наш Сигнан может быть частью социального улья, основной функцией которого является выращивание и полировка трав. Я нашел на его ногах мешочки для полировки, так что, я бы сказал, что это не слишком далеко от истины.

— Почему мы никогда не видели их раньше? — спросила Уолкер.

— Хороший вопрос. Возможно, они очень хорошо умеют скрывать себя. И если они проводят свою жизнь в саванне, мы все равно никогда их не увидим.

Гавлек кивнул.

— Так и есть. Но мы оставили их в покое. Почему они напали сейчас?

Но у Стемика не было ответа на этот вопрос. Он сказал им, что может провести только физический анализ, сделать экстраполяции из того, что он обнаружил с помощью анатомии, физиологии и биохимии. Поведенческие спекуляции были бы преждевременными и безрассудными.

— Однако я могу подтвердить то, что видел Айсли, — сказал он. Используя пинцет, он взял жало, которое теперь стало черным. Он поднял его вверх, чтобы они могли его увидеть. — Холлиман и, вероятно, другие — встретили свой конец с помощью этого маленького механизма. Оно соединено с железой с чрезвычайно мощным нейротоксином. Если ввести его в человеческое тело, он будет иметь такой же эффект, как нервно-паралитический газ.

В комнате воцарилась тяжелая, размеренная тишина. Достаточно плохо, что от этих штуковин у людей мурашки по коже, но обладать подобным оружием, которое может привести к такой ужасной, мучительной смерти… это было уже слишком.

Стемик предупредил:

— Если кто-то думает о борьбе с этими тварями, подумайте хорошенько. Они вполне способны защитить себя. Если они похожи на других социальных насекомых, с которыми мы сталкивались, они будут свирепыми охотниками. Их индивидуальные жизни, вероятно, не имеют для них смысла. Менталитет улья.

И снова гробовое молчание.

Оно висело так минуты две-три, пока Стемик начал опускать крошечные органы в банки для консервации. Все наблюдали, поражаясь тому, как биолог умудряется прикасаться к ним. Он использовал пластиковые перчатки…

Но все же…

В дверь ворвался Урмански.

— Подстанции семь и двенадцать, — задыхался он. — На них напали.

* * *

После объявления Урмански биолаборатория потеряла свою привлекательность, и местом, где нужно было находиться, стала комната связи. Комната связи была нервным центром. Именно здесь располагались программы искусственного интеллекта, которые управляли всем. Здесь же находились интерфейсы для передатчиков, которые могли передавать сообщение домой.

Гавлек решил не рисковать жизнями, посылая бригады на помощь осажденным рабочим на подстанции № 7 и № 12. Это было не очень популярное решение. Но он был командиром, а правила ведения боя с враждебными силами противника были достаточно четкими.

Уже несколько часов никто не получал известий ни с одной из подстанций.

Гавлек использовал только ему известные коды, которые блокировали комплекс так, что никто не мог выбраться наружу, разве что взорвав люк. Была еще одна рабочая бригада, на подстанции № 3. Но они сидели тихо. Они заперлись и выполняли приказы.

Сейчас всех беспокоила странная серия звуков, доносившихся по радио. Это были отдаленные звуки, похожие на звон, щебетание и пищание. Урмански заверил их, что это не естественные излучения, не отголоски или эхо. Они были искусственными и были направлены на комплекс из глубины Пустошей, на расстоянии дюжины миль.

Айсли сказал:

— Если они так говорят, им лучше говорить громче.

Ему это не нравилось. Это было похоже на что-то странное и тревожное, что можно услышать в черных джунглях глубокой ночью. Пронзительные, насекомые звуки. Звуки, которые могут издавать жуки и пауки, разговаривая друг с другом.

Гавелек на некоторое время глубоко задумался, просто прислушиваясь.

— Ладно, — сказал он, — давайте превратим сомнения в преимущество. Ты можешь сказать, откуда идет этот шум?

— Приблизительно — сказал Урмански.

— Пошли эти звуки обратно на них.

Стемик издал низкий стонущий звук в горле.

— Нежелательно. Во-первых, мы не знаем, что они пытаются передать и передают ли вообще. Мы можем спровоцировать агрессивную реакцию. У ИИ есть переводчик, не так ли?

— Конечно. Но он ни хрена не говорит нам об этой ситуации.

Стемик кивнул.

— Я хочу сказать, что переводчик запрограммирован на тысячи и тысячи языков, как реальных, так и гуративных, и символических, и бесчисленные их вариации. Пусть он пошлет им, скажем, математические символы на их собственной длине волны. Попробуйте сначала это. Если они умны, они поймут, что мы тоже.

— Да, — сказал Айсли. — Не торопись. Не надо их злить.

Уолкер только усмехнулась.

— Хотите знать мое мнение? Мы вооружимся и пойдем на них. Выбьем дверь и представимся как следует.

Стемик усмехнулся.

— У вас явно милитаристский и воинственный склад ума.

— Хватит так говорить, — предупредил его Айсли. — Ты ее заводишь.

— Иди в жопу, — сказала она.

Урмански начал вещать, и почти сразу же звуки прекратились. Они ждали ответа десять, двадцать и, наконец, тридцать минут. Тишина была тяжелой и напряженной. Было слышно, как легкие втягивают воздух. Сердце колотилось. Как растут волосы, как делятся клетки. Беспощадное, неумолимое солнце било в крышу комплекса, заставляя металл сжиматься, заклепки скрипеть. А затем…

…еще больше звуков.

Гулкие и резкие, тягучие, протяжные, стрекочущие звуки, щелчки и резкие звонкие писки. На этот раз тон был совершенно другим. Очевидно, они получили сообщение. Более того, казалось, они возбудились.

— Ну, посмотрим, насколько они умны, — сказал Гавлек. — Отправь это на их волну. Пусть переводчик прогонит это через все языки, которые он знает, и некоторые, которые он не знает.

Пальцы Урмански забегали по сенсорной панели.

— Хорошо, начинай.

— Приветствую вас, Сигнаны. Я — Гавлек. Я прибыл с планеты Земля, в системе Солнца. Мы не желаем вам зла. Наши намерения мирные. Пожалуйста, ответьте.

— Отведите нас к своему лидеру, — сказал Айсли.

Урмански отправил сообщение.

Звуки прекратились.

Уолкер вскинула руки.

— Да что с вами такое, люди? Мы говорим о жуках, — бушевала она, чувствуя себя последним человеком в генофонде. — Давайте опрыскаем их, давайте раздавим их. Вы же не ведете переговоры со сверчками, черт возьми.

Но никто не обращал на нее внимания.

Айсли уже собирался сказать что-то умное, подготовить ответный ход, но тут по проводу пронесся резкий, визжащий звук. Это было неприятно, звеняще, но не угрожающе. Но все в комнате ощутили его до костей — ужасную, чужеродную какофонию, которая высасывала кровь из их лиц и заставляла скрежетать зубами.

И тут все закончилось.

Полная тишина.

Стемик просто сидел, кивая.

— Мы можем сделать вывод, что они либо обладают интеллектом, либо просто реагируют на посылаемые вами звуки. На шум… он действительно ничего не доказывает.

Но Уолкер не была так уверена.

— Это доказывает, что у них есть передатчик, не так ли?

— Разве ты не можешь зафиксировать его, Урмански?

Он только покачал головой.

— Он идет не из одного места, а из многих. Я не могу точно определить, — он вздохнул. — Я даже не улавливаю никаких энергетических импульсов. Если у них есть передатчик, я понятия не имею, как они создают этот сигнал, усиливают его или направляют.

Уолкер отвернулась.

— Уолкер, да что, блядь, опять не слава Богу?

— Есть мысли, Стемик? — спросил Гавлек.

Он тонко улыбнулся.

— Несколько. Мы должны рассмотреть возможность органической технологии.

Все глаза были устремлены на него.

— Под этим я подразумеваю технологию, не похожую ни на одну из тех, что есть у нас. Технология, не требующая механических или электронных приспособлений. Живая технология. Я видел ее на других планетах. Некоторые из вас, вероятно, тоже. Позвольте мне упростить это, — он встал, посмотрел в окно на горящие равнины. — Некоторые из вас упоминали муравьев. Хорошо, давайте разберемся. На Земле кочевые муравьи используют примитивную форму этого. У них нет настоящего гнезда. Когда колония отдыхает, солдаты делают себе бивуаки, соединяя жвалы и ножные шпоры. Они создают живые структуры, которые защищают и укрывают остальных. Их тела — это их инструменты, их дома, их все. Я хочу сказать, что Сигнаны могут быть такими же. Эти передачи, которые мы получаем, могут исходить из их тел. Общинная коротковолновая передача, посланная нам.

В этом было что-то отрезвляющее, что-то неестественное. Должно быть, это было что угодно, только не это.

— Возможно, — сказал Гавлек. — Но есть ли у них настоящие разведданные? Они действительно общаются или просто посылают шум?

— Хороший вопрос. Эти звуки могут быть попытками выяснить, кто и что мы такое, или просто их метод обращения к нам на базовом сигнанском языке, который поймет любой хороший жук.

Снова поднялись помехи. Казалось, это был не один звук, а сотни, если не тысячи — высокие, низкие, резкие, глухие, пронзительные. Хаотичный звук. Но затем отдельные звуки слились в единое, равномерное, почти электронное жужжание, заставившее всех закрыть уши.

— Выключите! — закричала Уолкер. — Выключите! Это… это сводит меня с ума! Я не могу выносить этот гребаный шум…

Но потом все прекратилось, и ее голос стал громким и гулким. Она стыдливо посмотрела на остальных, понимая, что выставила себя на посмешище. Или, во всяком случае, так думала. Правда заключалась в том, что они все чувствовали, как это звенело в их головах, как это терзало их нервы, заставляя их хотеть заглушить это или подавить любым возможным способом.

— Интересно, — заметил Стемик, явно заинтригованный всем этим. — Словно сотни голосов, раздающихся одновременно, сотни разумов, которые внезапно объединились в одну кричащую мысль. Мозг-рой, состоящий из тысяч, но в действительности — единый мозг. Единое доминирующее, непреодолимое сознание. Невероятно.

Айсли и раньше находил Стемика любопытным, но сейчас он был просто чертовой занозой в заднице. Интересным? Невероятным? Только у яйцеголового может быть стояк на что-то подобное. Возможно, все было бы немного иначе, если бы он увидел, как они нависли над Холлиманом, вонзая в него свои жала.

Урмански вывел на интерфейс несколько экранов, нервно теребя сенсорную панель.

— Там что-то происходит… Господи, Скип, они в движении, — его лицо было напряженным и бледным. — Их количество… должно быть тысячи… и они идут сюда.

* * *

Урмански был прав в одном: они были в движении.

Но он ошибся в количестве. Не тысячи, а миллионы. Весь рой Сигнанов был в движении. Ползущий, жужжащий вечный двигатель.

Машина с миллионами движущихся частей. Он вышел из Пустошей, разрушая и пожирая все, оставляя за собой разрушения.

И комплекс находился прямо на его пути.

* * *

Это была идея Гавлека — остаться и поработать.

Было выдвинуто множество предложений. Одно из них заключалось в том, чтобы покинуть лагерь и уйти с пути Сигнанов. Но в этом не было никакой гарантии безопасности. Возможно, им удастся избежать основных сил, но что делать с разведчиками? И кто мог сказать, какова цель основных сил?

Они могли преследовать их, куда бы они ни направились.

Поэтому Гавлек решил, что они останутся.

По его приказу буровые и насосы были остановлены. Трубопроводы были перекрыты. Все люки были заперты. Все дыры в конструкции комплекса были заделаны. Вокруг лагеря было ограждение — щит солнечного вектора, который превращал лучи 61-Сигни в энергию для работы. Он не предназначался в качестве оборонительного периметра. Но с помощью небольшой изобретательности его превратили в барьер, через который, конечно, не могли проникнуть даже наседающие Сигнаны. Гавлек приказал ремонтникам протянуть к нему высоковольтные кабели от центрального термоядерного генератора. Теперь в нем было достаточно энергии, чтобы поджарить гравий. Единственное отверстие в нем — это входной канал, который был закрыт металлической сеткой и так же электрифицирован.

Если Сигнаны прорвутся, они будут достаточно хрустящими.

* * *

Через час все были в ожидании.

На экранах они могли видеть приближение улья. Пастбища вздыбились при их приближении. Косильщики и не надеялись на такую тщательность.

Они прокосили полосу шириной почти в четыре мили[58]. Согласно сканерам Урмански, реальная армия была почти в две мили[59] длиной.

— Я думаю, то, что мы видим, — сказал Стемик, — это миграция всей колонии. Я не уверен, что они действительно хотят причинить нам вред. Просто мы оказались на их пути. Как кочевые муравьи на Земле, они просто движутся, и все, что попадется им на пути, будет уничтожено.

— Включая нас, — добавила Уолкер.

Но Гавлек не согласился с этим.

— Они никак не смогут прорваться через это ограждение. Просто никак. Его высота — шестнадцать футов[60]. Если только они не очень хорошие прыгуны, им конец. Ты же не нашел на образце никаких крыльев, не так ли, Стемик?

Он покачал головой.

— Ну, я верю, что это был солдат. О других: рабочих, трутнях, королевах, ничего сказать нельзя. Кто может сказать?

В свое время Айсли побывал в нескольких плохих местах, но никогда не было ничего подобного. Никогда ничего такого, что заставило бы его чувствовать себя таким чертовски беспомощным, таким чертовски испуганным. Потому что он был напуган до смерти, и он первым признал бы это. Было что-то инстинктивно отвратительное в большом количестве насекомых. Это заставляло человеческий разум напрягаться. Муравьиные колонии. Гнезда шершней. Пчелиные ульи. Рои. Один только вид всех этих проклятых тварей, скапливающихся и извивающихся, заставлял кожу покрываться мурашками. И было намного, намного хуже, когда насекомые достигали почти десяти дюймов в длину.

— Вот, они здесь, — сказал Урмански. — Менее чем в трехстах ярдах от забора и приближаются.

— Я вижу их! — сказала Уолкер, прижавшись лицом к окну.

Айсли присоединился к ней.

Пустоши были переполнены. Как будто Сигнаны были вооружены бензопилами — огромные, плотно уложенные стада стеблей травы валились, как таловая древесина. Потом они исчезли, и рой перемахнул через дорогу у забора. Они не проявляли ни страха, ни колебаний. Разведчики двигались прямо перед колонией, размахивая антеннами, ощетинившись и щелкая ими, как кнутами.

— Они могут чувствовать энергию в барьере, — сказал Стемик.

— Ну, теперь мы увидим, насколько эти ублюдки умны, — сказал Айсли.

Разведчики подошли к заграждению плотным, экономичным шагом. Первая дюжина ударилась о забор, и раздался треск, когда электричество превратило их в горящую золу. Но их становилось все больше. Их волны атаковали, солдаты и разведчики бросали свои тела в огонь, как будто они могут преодолеть его одним своим количеством. Их почерневшие тела прилипли к забору, как горячие потоки зефира. Везде был дым, огонь и электрические разряды. Люди в лагере прикрывали глаза от ослепляющего пепла.

Этот комплекс был оборудован для многих вещей, но он не был создан для того, чтобы задерживать запахи. И в этот момент он наполнился едкой, жгучей вонью, похожей на запах жареного мяса и паленых волос. Она окутала комнату связи тошнотворным, пронизывающим туманом.

— Посмотри на этих ублюдков, а? — воскликнул Айсли, завороженный их количеством и свирепостью. — Господи, они безумны!

И так оно и было.

Тысячи жужжащих и прыгающих тел столпились у забора, чтобы занять свое место. Они навалились на него всей своей массой, наседая друг на друга, переползая через горящие трупы, атакуя сетку своими жвалами. Ползучая, извивающаяся масса, все время накапливающаяся, пока забора уже не было видно. На самом деле, из-за всех этих переделок и дыма не было видно почти ничего. Но можно было почувствовать отвратительный запах гари и услышать их. О, да, вы могли их слышать. Гудящую, свистящую, трубящую стену оглушительного шума.

Все, кто находился в комнате связи, закрывали уши от грохота.

Они почти чувствовали гнев, ярость, мучения Сигнанов.

Но они не собирались сдаваться.

Айсли подумал: они не разумные, они не могут быть разумными.

Интеллектуальные существа так себя не ведут, они не нападают волнами, не умирают и не продолжают умирать.

Это напоминало ему войны, о которых он читал на уроках истории.

Войны между людьми на старой Земле. Волновые атаки людей. Тела накапливались так быстро, что вторая волна должна была пройти поверх первой, и так далее.

Дрожа, трясясь, желая закричать и, возможно, даже нуждаясь в этом, он почувствовал, как что-то прохладное и влажное коснулось его ногтей. Это была рука Уолкер. Их пальцы нашли друг друга и крепко соединились. В том, чтобы держаться за руки, было утешение. Когда мир — твой мир — подходит к концу, что еще оставалось делать?

Примерно в это время свет начал мерцать, как будто все лампочки перегорели.

— Урмански? — сказал Гавлек.

Урмански выглядел так, будто хотел заплакать. Может быть, он и плакал.

— Генераторы, Скип… они не рассчитаны на такую мощность. У них сейчас избыточная мощность.

И все в комнате знали, что это означает: термоядерные генераторы отключатся, оставив комплекс открытым.

Снаружи, в этом пепельно-дуговом световом шоу, дым немного рассеялся. Ограда была покрыла обгоревшими, шипящими телами Сигнанов. Тысячи и тысячи, и с каждым мгновением их становилось все больше. Ограда начала проседать, а потом и вовсе рухнула. Огни снова замерцали и на этот раз умерли по-настоящему.

И рой хлынул в комплекс.

* * *

Единственным источником света внутри комплекса был солнечный свет, проникавший через окна и световые люки, которых было много. Когда генераторы не работали, там стало тепло. Без работающих кондиционеров и циркуляции воздуха солнце нагревало металлические стены комплекса, как жесть на горячем асфальте. Атмосфера быстро стала душной и густой.

Находясь рядом с Уолкер, держа ее горячую и потную руку в своей, Айсли наблюдал, как Сигнаны хлынули вперед, дергаясь и стрекоча, приливная волна насекомого безумия. Так много. Так чертовски много. Это напомнило ему личинок на туше, оживленное полотно червячных, скользящих, трудолюбивых движений, прерываемое монотонным, непрекращающимся гулом солдат, рабочих и трутней.

Он чувствовал, как плоть в его паху ползет, двигаясь колючими волнами к животу. Его горло было сухим, как соль. Запутавшись в этой паутине невыразимого ужаса, он не забывал моргать и дышать.

Сигнаны напали на основную структуру комплекса, и все, кто находился внутри, втянулись в себя. Если бы у них была возможность свернуться и проскользнуть в щель, они бы так и сделали. Потому что Сигнаны наседали тысячами, сотнями тысяч, поглощая здание, словно антитела, проглатывающие микроб болезни. И одна и та же мысль была у всех на уме: Как долго? Как скоро они войдут?

— Господи, — сказала Уолкер, и Айсли никогда раньше не слышал в ее голосе такого тихого отчаяния. — Господи, я не могу этого вынести!

Было слышно, как они стучат по металлическому настилу и крыше, их когтистые лапки, словно тысячи карандашей, стучат, стучат и стучат. Этот звук доносился до каждого в этом тусклом, тенистом комплексе. В постоянном, непрерывном постукивании.

Прошло совсем немного времени, и тела Сигнанов оказались плотно прижаты к окнам и световым люкам. Они пульсировали, скребли, царапали, кусали и жалили, отчаянно пытаясь прорвать плоть вторгшегося, добраться до мягких внутренностей, которые делали его живым, представляли опасность. Когда на них падал солнечный свет, их оранжево-красные брюшки, казалось, светились, как закат — лососевый, пурпурный, алый и коралловый. Подобно свечам, мерцающим сквозь карнавальное стекло, тела Сигнанов казались прозрачными, сделанными из желатина. Да, почти прекрасные, но такие смертоносные, и вскоре свет стал меркнуть, а тела нагромождались друг на друга, и над всеми и над каждым нависла ужасная, извилистая чернота.

Урмански жалобно скулил.

В коридорах слышались крики других, крики отчаяния.

— Тебе лучше что-нибудь сделать, Скип, — сказал Айсли Гавлеку. — У тебя здесь в ловушке несколько человек, и они сходят с ума.

И они сходили с ума. И их нельзя было винить, потому что было слышно, как все эти жвалы и оттопыренные конечности работают и ищут, отчаянно пытаясь найти путь внутрь. Потому что они знали, что он есть, как и знали, что находится внутри. Шельф комплекса гудел и вибрировал с ужасным, безумным шумом. Это было похоже на то, как если бы вы засунули голову в пчелиный улей. От гула невозможно было убежать.

Лицо Гавлека было красным и одутловатым, покрытым бисеринками пота. Его легкие втягивали несвежий, сухой воздух.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Какого черта вы от меня хотите? — кричал он, двигаясь вперед, потом назад, потом по кругу.

— Разве ты не слышишь их? Разве ты не чувствуеишь их? Они хотят нас! Боже, как они хотят нас! В моей голове! Ах-х-х-х, Боже, они в моей голове, в моей голове! Я чувствую их!

И Айсли тоже чувствовал. центральный, неумолимый, непреодолимый интеллект роя беспокоился на границах его воли, тянул, толкал, рвался, хотел войти, пытался заставить его делать то, чего он не хотел.

Стены начали стонать и скрипеть. Словно алюминиевая банка из-под пива в давке, они начинали поддаваться под тяжестью, под силой этих копошащихся, ползущих тел.

Гавлек убежал, а Айсли почувствовал запах чего-то нечистого и понял, что Урмански обделался. Теперь он был безумен, зажатый в какой-то тарабарский, испуганный детский угол, из которого он никогда не мог надеяться выбраться.

Но ему повезло.

Айсли и Уолкер выбежали в коридор. Зажглось аварийное освещение, и все вокруг озарилось лунным, сюрреалистическим свечением. Члены команды нападали друг на друга. Били и получали удары, топали и были растоптаны. Некоторые были растоптаны сапогами мародерствующих, вопящих банд, которые набрасывались друг на друга и ставили жертву на колени.

На Айсли обрушилась стена тел. Он видел, как Уолкер упала. Она пыталась протащить себя через дверной проем, но руки дергали ее, сапоги пинали ее до потери сознания. Айсли попытался добраться до нее и рухнул под ударами кулаков. Но пока он падал, он знал… он знал, что все будет в порядке.

Это были Сигнаны.

Это был не простой менталитет толпы, не нечто, порожденное ужасом, отчаянием и безумием. Это были насекомые, их разум был направлен на одну разрушительную мысль: убивать, калечить, уничтожать. Они давили своим примитивным, варварским желанием на умы всех и каждого. Они приводили их в ярость, возвращая их к темным, нецивилизованным временам, когда популяцию должны были быть вычищать.

Переползая на руках и коленях через изломанные тела и разбитые лица друзей и коллег, Айсли увидел Стемика. Он использовал резак, чтобы расплавить замок на главной двери. На самом деле, он уже сделал это.

Замок с шипением и лязгом отлетел в сторону, дверь распахнулась, и поток Сигнанов хлынул внутрь, заливая его. А потом они были повсюду, они копошились, извивались и охотились. Они были на крыше, на стенах, перебирались на потолок в смертоносной прогрессии. Они набросились на членов команды и дали каждому попробовать свой яд.

Айсли, который и сам теперь безумно кричал, увидел, как человека, на котором была целая дюжина Сигнанов, многократно ужалили. Он упал и забился в бешеных конвульсиях. Кровь и слюна хлынули у него изо рта, а тело затрещало и дернулось, словно его ударило током. Его голова с силой билась о бетонную ступеньку, пока череп не раскололся и серая жижа мозгов не забрызгала его лицо. Женщина, спотыкаясь, бросилась вперед, бесчисленные Сигнаны забрались под ее спецовку и жалили ее до крови. Насекомые падали с потолка, проносились по воздуху, накрывая людей массой, как брезентом.

Коридор превратился в громогласную аэродинамическую трубу из жужжащих и трещащих тел и пикирующих насекомых.

Айсли увидел Гавлека.

Он попытался бежать, накрывшись одеялом. Они начали жалить, и он с силой бросился на стальную переборку, раздробив себе челюсть. Его зубы посыпались изо рта, как игральные кости на столе. А потом он тоже упал, ноги вздрагивали, руки шлепали, тело извивалось. И так было со всеми.

Айсли увидел, что насекомые покинули одно из окон.

Он пробил его молотком и вынырнул в удушающую жару Сигни-5. Под его весом тела нападавших превратились в труху.

Но он видел, реально видел. Насекомых было так много, что они лежали на земле высотой до трех-четырех футов[61]. Живой, хитиновый ковер.

Спасения не было.

Но когда он побежал вперед, крича, пытаясь пробиться… море расступилось. Да, колония открылась и пропустила его. Солдаты поднялись на задние лапы, колючие жвалы щелкали и щелкали.

Он чувствовал, как этот коммунальный разум, словно иглы и ножи, пронзает его сознание, его самоощущение. Он не видел ничего, кроме Сигнанов.

Величайшая армия, когда-либо собранная. И он был пойман в их рядах, видя то, чего никто никогда не видел и никто никогда не увидит. Это было обильное, бесчисленное владычество, нашествие ползучих, гудящих, жужжащих насекомых. А потом, когда они стали расступаться, наседать на него сзади и толкать вперед, он понял, почему.

В его сторону катился гигантский шар.

Огромный, вращающийся, перистальтический шар, состоящий из рабочих, сцепленных между собой жвалами, когтями и бронированными придатками. Шар покатился вперед, а затем остановился. Безумие сцепленных между собой рабочих начало таять, как снег на крыше, а под ним…

Да, Королева.

Она была размером с собаку. Огромное и раздутое отображение ее роя. Безногая, ее брюшко было усеяно миллионами яиц, она терла своими жвалами с ужасным скребущим, шипящим звуком. В отличие от остальных, у нее были глаза. Огромные треугольные глаза, цвета зеленого витража. Глаза смотрели не только на Айсли, но и прямо в него, и сквозь него.

Под ее взглядом его разум превратился в ничтожную, дрожащую вещь.

Его мозг взорвался белым светом, грохочущими волнами агонии.

Его свободная воля была отделена от него, как мясо от кости, и то, что она оставила после себя, было еще одним пустым сосудом для ее безбожного, черного чувства. Она уничтожила Айсли и уничтожила все возможные остатки отказа, свободной мысли, силы воли, благоразумия. Они были неприемлемыми мутациями, очищенными роем.

Послушание было мантрой колонии, и Айсли теперь была един с ней.

Откуда-то, из далекого инопланетного мира слабоумия, доносился голос. Жужжащий голос, словно тысячи ос пытались воспроизвести человеческую речь:

— Мы миролюбивы… мы едины… вы и ваши сородичи построили эти сооружения на пути миграции предков… он не может быть изменен… не во время фестиваля, во время возрождения, во время жизни, во время травы, выкашивания и посева… а теперь беги в место, которое ждет тебя, в тайное и тихое место…

И Айсли так и сделал.

Ибо это был мир… их мир: травы и тех, кто за ней ухаживал.

Что-то щелкнуло в нем с влажным, тягучим звуком, и вот он уже бежит через колонию, желая увидеть только эти травы, эти высокие желтые травы. И вот он увидел и прорвался сквозь них, и они били его по лицу, резали руки и кромсали его комбинезон, а он продолжал бежать, пока не упал от полного изнеможения в этот желтый, сухой, жаркий мир желанных стеблей. Он зарылся лицом в осыпающуюся землю. Теперь стебли шелестели. Они шептались и тесно прижимались к нему, обнимая его, удерживая. И Пустоши, этот ночной океан желтой, чужой кукурузной шелухи, накрыли его и держали, стирая его путь, окутывая его в тайную темную утробу безумия.

Перевод: Грициан Андреев

Мертвая планета

Tim Curran, "Dead Planet", 2000

Они лежали, распростертые на ледяной корке мертвого мира, глядя на останки "Полярной Звезды". Корабль покоился в небольшом каменистом овраге, разорванный посередине и смятый, словно консервная банка. Обломки пластика, металла и композитных материалов тянулись от него за гребень холма. Если бы задний отсек не отломился, когда судно врезалось в скалистые утесы, не осталось бы ни единого выжившего. Никого, кто мог бы воздать хвалу погибшему торговому фрахтовику.

— Где мы, черт возьми? — пробормотал Экхаус. — Думаю, это стоит выяснить первым делом. Что скажете, ребятки?

Янами издала сухой смешок из-под шлема.

— Похоже, есть с чего начать.

Экхаус кивнул, его громоздкий скафандр колыхнулся. Лампа на шлеме осветила его широкое лицо желтым светом. Он приподнял бровь за прозрачным щитком.

— Ладно. И где же мы?

— Черт меня побери, если я знаю, — отозвалась Янами.

— Ты не знаешь? А я-то думал, ты навигатор? Разве не за это тебе платят?

— Да. Как и тебе за то, чтобы следить за двигателями, шеф. Но, если ты не заметил, я была в холодной спячке вместе с тобой, когда мы врезались, — она отступила от него. Гравитация казалась почти нормальной, по крайней мере, так сообщал ее скафандр. Небо окутывала мутная серая дымка, и звезды, по которым можно было бы определить местоположение старым способом, не были видны. — Мы можем быть где угодно.

— Господи! Ты слышал, капитан? Слышал?

Селлерс спускался с холма от разбитых останков "Полярной Звезды".

— Слышу-слышу, — спокойно ответил он, как всегда. — Суть в том, друзья мои, что не так уж важно, где мы. Компания уже знает, что мы потерпели крушение. Агентство вышлет спасательный корабль, так что паниковать нет причин.

— А я что, паниковал?

— Мне показалось, что да, — вставила Янами. — Где же твоя хваленая храбрость? Столько о ней трепался.

— Не лезь к моим достоинствам, женщина.

Янами хмыкнула. Под шлемом ее лицо с оливковой кожей и темными, экзотическими глазами оставалось скрытым.

— Черт, как хочется пиццы, — протянул Экхаус.

— Так иди за ней, — отрезала Янами.

— Что?

— Иди за пиццей. И не спеши возвращаться.

Экхаус рассмеялся.

— Ты хочешь меня, и сама это знаешь.

После этого они замолчали, держась поближе друг к другу. Скафандры легко нашли бы их, если бы они разошлись, но им нужно было оставаться вместе. Этот мир был пустынным, космическим кладбищем. Черные скалы, холмы, долины, горные хребты — и ничего больше. Ландшафт однообразный, повторяющийся. Сверху падал тусклый охряной свет, едва пробиваясь сквозь мглу, и тени плясали и метались при каждом движении. Тяжелый туман стелился по земле, а ветер то и дело поднимал мгновенные пылевые бури.

Селлерс нашел выступающий каменный обломок и присел на него. Такие ситуации, конечно, пугали, но паника была излишней. Как только корабль врезался в эту мертвую скалу, он разослал сигналы бедствия на всех возможных частотах. А если по какой-то безумной причине этого не произошло, скафандры каждые пятнадцать минут посылали импульсы тревоги. Их сестринский корабль, "Полярный Свет", отставал всего на три солнечных дня. Корабли были связаны непрерывной сетью. Когда "Полярная Звезда" исчезла с радаров, "Полярный Свет" тут же перешел в режим красного кода. Это означало, что он уже мчался к последнему известному местоположению "Звезды", пробуждая экипаж.

Беспокоиться не о чем.

В скафандре можно было продержаться две недели, а их подберут гораздо раньше. Оставалось только ждать. Скафандры были настоящим чудом техники. Они согревали, кормили, защищали, утилизировали отходы, поддерживали дыхание — делали все. Стоило забраться внутрь, как датчики, прикрепленные к коже, мгновенно анализировали метаболизм, биоритмы, все — от состава крови до мозговых волн и пульса. Нужно лекарство? Скафандр синтезировал его и вводил по необходимости. Болела голова? Что-то ныло? Он знал об этом раньше тебя и принимал меры. Не можешь уснуть или проснуться? Он справлялся и с этим. Он регулировал температуру, когда тебе становилось жарко или холодно. Все управлялось "мозговым блоком" — искусственным интеллектом, который в старые времена назвали бы компьютером, но он был настолько же похож на те древние машины, насколько осколок стекла — на алмаз "Надежда".

— Что у тебя есть для меня? — спросил Селлерс у Янами.

— Только основное. Атмосфера плотная, газовая — водород, гелий, аммиак. Туман на земле — метан. Температура снаружи минус сто пятьдесят. Не курорт, прямо скажем.

Селлерс огляделся. Все они думали об одном и том же, он знал. О двадцати с лишним колонистах, что были в передней морозильной камере. Все мертвы. Когда корабль врезался в зазубренные холмы, задняя камера отломилась. Селлерс, как и остальные, очнулся после двух недель в замороженном гиперпространстве уже в скафандре. Морозильные капсулы автоматически помещали людей в скафандры при первых признаках беды. Слава богу за это.

— Пойду-ка я осмотрюсь, — объявил Экхаус, подмигнув Янами через визор шлема. — Присоединишься?

— Ох, хотела бы. Но у меня свидание.

— Не уходи далеко, — сказал Селлерс.

— Хорошо, мамочка.

Селлерс первым оказался у места крушения. Первым увидел передний отсек. Все капсулы были разрушены. Замороженные в стазисе, колонисты покрылись инеем, словно ягоды в холодильнике. Когда капсулы лопнули, их тела разлетелись, как тонкий хрусталь, от удара. И именно так это выглядело, когда он добрался до искореженного железного гроба — повсюду осколки битого стекла.

Сидя там, он не мог выбросить это из головы.

Как, черт возьми, это случилось? Почему корабль не заметил эту проклятую планету? Это казалось невозможным.

— ЭЙ! — крикнул Экхаус по связи. — ПОСМОТРИТЕ, ЧТО Я НАШЕЛ!

* * *

Он ждал их, когда они наконец добрались.

Экхаус стоял на вершине черного хребта, указывая вдаль на группу кривых холмов, выступающих из тумана. Янами и Селлерс подошли ближе, пытаясь разглядеть то, что видел он, и наконец увидели.

— Черт, — выдохнула Янами. — Черт возьми.

Селлерс просто смотрел.

На вершинах холмов возвышались остатки того, что когда-то могло быть городом, а теперь превратилось в циклопические руины. Резные башни, искривленные шпили, осыпающиеся колонны, прямоугольные здания — все высечено из странного серо-зеленого камня.

— Ух ты, — хрипло сказала Янами. — Город… или что-то такое… не знаю.

— Давай выясним, — предложил Селлерс, радуясь чему-то полезному.

Экхаус повел их вниз по склону. Идти было тяжело, холм покрывал мелкий черный пепел. У подножия раскинулась равнина из скользких плоских камней. В громоздких оранжевых скафандрах они едва удерживались на ногах. Когда ты шагал, поворачивался или тянулся за чем-то, это делал не ты, а скафандр. Его датчики мгновенно улавливали твои намерения и выполняли их, словно твоя нервная система была с ним связана. После двадцати минут ругани, скольжения и осторожных шагов они оказались у порога руин. Те возвышались над ними: древние, всемогущие, чужие.

— Кажется, они сейчас на нас рухнут, — заметил Экхаус.

Так и было.

Монолиты и пирамидальные плиты сверху словно наклонялись во все стороны одновременно — вперед, назад, вбок. Хаотичное нагромождение диких углов, кошмарная геометрия. Человеческий разум не мог бы такое придумать; от попыток разобрать их линии, осмыслить их — конусы, диски, вытянутые сферы, изогнутые колонны — голова начинала болеть.

— Это построено так специально, — сказала Янами. — Все расходится под прямыми углами от основания. Безумие. Похоже на кристаллы, не находите?

— Высоко и крепко, — сказал Экхаус. — Возбуждает тебя, Янами?

— Да, я вся мокрая, — съязвила она. — Сними свой шаловливый скафандр и иди сюда.

— Стерва.

Экхаус повел их дальше сквозь песок или пепел — что бы это ни было. Им понадобилось еще полчаса. Метановый туман сгущался. Огромные вихри и цепкие щупальца клубились вокруг строения.

Янами провела перчаткой по камню.

— Потрогай, — сказала она.

Экхаус шлепнул ее по надежно укрытому скафандром заду.

— О да, это по душе старику.

Она усмехнулась.

— Мерзкий шовинист.

— Да ты сама меня переплюнешь в этом.

— Я про камень говорю.

Эта парочка со своими колкостями. Он понимал, что оба они напуганы и специально перегибают палку, чтобы это замаскировать.

Вблизи камень оказался не гладким, как казалось, а шероховатым, неровным, пористым, как кварц. Все строение было извилистым, ребристым. Никакой правильности. Здесь выступали неровные бугры, там — будто слои сужающихся цилиндров накладывались друг на друга. Да, вблизи все это выглядело безумно, словно ребенок собрал его из случайных обломков.

Селлерсу показалось, что это похоже на огромную кучу костей.

Янами сняла с пояса черный ящик, прижала его к материалу и отступила. Прибор прилип, как клещ, издавая тихое жужжание, которое внешние микрофоны скафандров, конечно, уловили. Это был автономный анализатор, или "волшебная коробка", как его обычно называли. Он мог подробно исследовать любой объект, к которому прикасался.

Жужжание стихло. Янами сняла прибор. Результаты появились на внутренней стороне ее визора.

— Что там? — спросил Селлерс.

— Состав материала неизвестен, но это минерал. Возраст… о черт…

— Что?

— Капитан, тут сказано, что эти штуки, эти здания, были высечены минимум пятьдесят тысяч лет назад.

Экхаус присвистнул.

— Черт возьми. Может, внутри что-то ценное.

— Например, личность. Тебе бы пригодилась.

— О, ты так отрицаешь мое мужское обаяние, — сказал Экхаус. — Пойдем внутрь.

— И как ты предлагаешь туда попасть, о мудрейший?

Хороший вопрос. Дверей, окон, проемов не было видно. Но ведь они должны быть… разве нет? Черный песок намело к зданиям сугробами, вероятно, за века ветров. Янами указала, что, скорее всего, они видят лишь часть руин, остальное погребено под песком.

Экхаус, не унывая, продолжал поиски.

Янами и Селлерс шли следом, перебрасываясь замечаниями, что Экхаус, если уж на то пошло, весьма забавен. Тот показал им средний палец в ответ.

* * *

— Пылевая буря надвигается, — сказал Селлерс.

Но все и так знали — скафандры предупредили.

Высоко в камне виднелись каналы, хотя с их точки зрения это могли быть извилистые уступы. Когда Селлерс сказал, что пора искать укрытие, Экхаус нашел то, что искал.

Проем — или его часть. Круглый дверной проход, наполовину засыпанный песком. Экхаус лег на живот, прополз внутрь, едва протиснувшись. Внешние фонари скафандра тут же зажглись, разрывая мрак. Он оказался в огромной камере.

— Ты в порядке? — спросил Селлерс.

— Да, залезайте, — отозвался он. — Посмотрите.

Они последовали за ним. Внутри было темно, мутно, воздух окутывала клаустрофобная дымка. Помещение было большим, но пустым. Назначение его оставалось загадкой.

— Как в чертовом замке, — заметил Экхаус.

И правда. Огромное, пустое, почти готическое пространство с тенями и сетью извилистых проходов, уходящих во все стороны. Как и снаружи, каждая поверхность была шершавой, бугристой, с выступами и шишками.

— Муравейник, — пробормотал Селлерс.

Он стоял в зернистой тьме. И вдруг:

— Господи Иисусе! — вскрикнул он, развернувшись так быстро, как позволял скафандр, с кожей, буквально ползущей по костям.

— Что?! — в один голос спросили Экхаус и Янами.

Селлерс дрожал, и скафандр тут же прибавил тепла.

— Не знаю… не уверен. Мне показалось…

Янами подошла ближе.

— Что показалось?

— Будто что-то коснулось меня… что-то большое.

Сказать было нечего. Экхаус выдал непристойный комментарий, Янами промолчала. Но ее молчание говорило само за себя.

— Воображение, — сказал Селлерс, пытаясь успокоить их и явно не достигая цели. — Тьма… она меня с детства пугает.

Экхаус издал призрачный звук.

— Прекрати, придурок, — огрызнулась Янами.

Это был чужой лабиринт. Извилистые проходы вились не только в стенах, но и в полу, и в потолке. Лабиринт непроглядной черноты, прорезаемой лишь лучами фонарей скафандров.

— Осторожнее, — сказал Селлерс, разглядывая дыру в полу, с тревогой отмечая, что она уходит далеко за пределы света. — Упадешь в такую — неизвестно, где окажешься.

Экхаус заглянул в черный зев прохода и скрылся в нем.

— Не стоит уходить далеко, — сказал Селлерс, не зная почему.

Скафандры, он знал, записывали путь и вывели бы их обратно. Спасатели легко нашли бы их по тепловому излучению на этой ледяной скале. И все же… он не хотел идти дальше. Место угнетало, давило мрачной, тяжелой атмосферой оскверненной гробницы.

И он был уверен, что что-то его коснулось.

— Я тут подумала… — начала Янами.

Экхаус хохотнул.

— Ну, не перетрудись.

— Отвали. Стены, пол, потолок — все бугристое, с выступами. Когда мы что-то строим, мы делаем гладко, чтобы не спотыкаться. А тут… будто сделано так, чтобы обитателям было за что цепляться, тянуть себя.

— Ага, — сказал Экхаус. — Начинаю представлять каких-то уродливых тварей.

Янами последовала за ним в туннель.

— Давай оставим твою родню в покое.

— Давно мертвые, — сказал Селлерс. — Все давно мертвые.

* * *

Они шли по извилистым низким коридорам, попадая в новые комнаты. Некоторые покрывали странные иероглифы, другие пустовали. Третьи рассыпались в меловую пыль. И везде — эта дымка и безымянная тьма, давящая со всех сторон. Чем дальше они заходили, тем сильнее росло странное, беспомощное чувство тревоги. Объяснить его было нельзя. Оно просто было — почти осязаемое.

И вот они наткнулись на зал.

Огромный, с потолком в полсотни футов. Свет фонарей не мог разогнать здесь вязкую черноту — пыльную, сочащуюся. Как в гигантской пещере, зал был испещрен от пола до потолка эллиптическими ячейками. В каждой — сплетение членистых паучьих лап вокруг грушевидного тела, тяжелого и бронированного. Цилиндрическая структура, которую можно было бы назвать головой, покрыта десятками крошечных сверкающих глаз. В центре — щель с чем-то вроде зазубренных зубов. Лицо, возможно. Но злое, полное ненависти.

— Они мертвы, — выдавил Селлерс, едва найдя голос.

Янами подошла, приложила "волшебную коробку" к одному из них. Та зажужжала.

— Мертвы, точно. Окаменели. Двадцать тысяч лет.

— Что это? — спросил Экхаус, водя светом по ячейкам.

— Коробка говорит — членистоногие. Ничего конкретного.

Селлерс заметил, что существа не просто находились в ячейках, а были с ними связаны. Словно они и это строение — часть огромной биомеханической машины. Все эти годы, думал он, эти мумии ждали в механической усыпальнице. Он рассмотрел одно ближе. Оно вызывало первобытный ужас, как большой паук или скорпион, на которых походило. Он встречал немало чужих форм жизни… но эти были отвратительны, мерзки.

— Не понимаете? — сказала Янами. — Мы в гигантском чужом мавзолее.

Больше говорить было не о чем.

— Давайте убираться отсюда к черту, — сказал Селлерс. — Все. Мы…

Янами закричала. Высокий, яростный вопль, полный ужаса.

— Я видела! — кричала она в наушники. — Что-то там… двигалось!

Она указала на зев другого туннеля. Там ничего не было — только тишина, масляная тьма. Пылинки, словно снежинки, плавали в лучах света.

— Тебе показалось, — сказал Экхаус.

— Чушь, — но больше она ничего не сказала. — Пошли.

* * *

С помощью навигации скафандра она повела их обратно.

Она не была уверена, что видела — лишь размытое движение. Живого здесь быть не могло, в этой замороженной гробнице… и все же что-то было. Она не призналась бы остальным, но это место наполняло ее тупым, необъяснимым страхом.

Улей отвратительных мертвых чужаков.

Ей хотелось сорваться и бежать, подальше от всего этого. Но она знала, что должна держать себя в руках. Запаникуешь — скафандр вколет успокоительное. А она не хотела этого, не в этом зловещем месте.

Они вернулись в первую камеру. Снаружи выла пылевая буря, как грузовой поезд. Видимость нулевая. Выйти было невозможно.

— Останемся здесь, — сказал Селлерс, ненавидя эту мысль. — Отдохнем.

Они легли рядом, скафандры окутали их теплой тьмой, мягко убаюкивая. Несмотря на все, Селлерс и Янами поддались, нуждаясь в отключке. Они заснули.

* * *

Экхаус лежал без сна, думая, размышляя.

И тогда он услышал ее: музыку.

Тихую, свистящую, меланхоличную. Он ясно слышал ее, но остальные спали. Он спросил скафандр, что это. НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ, — ответил тот. Универсальный ответ на все непонятное.

Экхаус встал и пошел на звук, в туннели.

* * *

— Просыпайся, — сказал Селлерс, грубо тряся Янами, вытаскивая ее из кошмара в еще худший. — Экхаус пропал.

— Где он? — спросила она.

— Не знаю.

Она спросила скафандр:

— Где член экипажа Экхаус?

НЕИЗВЕСТНО.

Неизвестно? Это не имело смысла. Он должен был найти его скафандр.

— Найдем его, — сказал Селлерс, шагая в туннели.

Тихие, гулкие, мертвые, туннели превратились в безумное шоу теней, когтистых и пляшущих, пока фонари скафандров рассекали клаустрофобную тьму. Янами обогнала Селлерса, и тот с радостью уступил ей. Хоть ее и наполнял холодный, ползучий ужас, она шла вперед почти вызывающе. Ей нужно было это сделать.

Наконец, погребальная камера.

— Если он здесь, мы его найдем, — сказала она.

Ответа не было.

Она обернулась, свет фонарей заколыхался.

Селлерс исчез.

В панике она оглядела все вокруг. Ничего, кроме крадущейся мглы, замороженных чужаков, могильной тишины.

— Где член экипажа Селлерс?

НЕИЗВЕСТНО.

— ГДЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, СЕЛЛЕРС?!

НЕИЗВЕСТНО.

Ее бросило в жар, в холод, она дрожала, потела. Скафандр работал сверхурочно, но это не помогало. В голове кричал белый шум.

Собравшись с силами, она повернулась, тщательно осматривая каждый дюйм зала. Если кто-то из них здесь, она заметит. Пропустить невозможно.

Так она нашла Экхауса. Он стоял у ячеек, просто ждал.

— Экхаус? — прошептала она.

Молчание.

Она приблизилась, дыхание рвалось, лицо покрылось потом.

— Почему член экипажа Экхаус не отвечает? — спросила она скафандр.

НЕИЗВЕСТНО.

— НЕИЗВЕСТНО, К ЧЕРТУ! — закричала она, разум полнился жуткими образами.

Она подошла к скафандру. Визор был черным зеркалом, ее фонари отражались в нем, как солнца. Она протянула руку. Коснулась. Скафандр рухнул, шлем откатился, словно отрубленная голова. Он был пуст.

Экхауса внутри не было. Ничего не было.

Конечно, нет, — сказал ей голос, — потому что…

Экхаус был рядом. Разобранный, как головоломка, ободранный, разрезанный пилами, ножами, безумным хищным разумом. Мертвый, кровь замерзла кристаллами, конечности — ледяные сосульки.

Янами попятилась. Упала бы, но скафандр не позволил. Паника, ужас, животный страх охватили ее. Скоро скафандр ее усыпит. Она знала. Но не могла перестать кричать.

Особенно когда скафандр сказал: ЧЛЕН ЭКИПАЖА СЕЛЛЕРС ЗА ВАМИ.

И он был там.

Или что-то было там.

Скафандр разгерметизирован, но что-то двигало его вперед. Он двигался неправильно — вяло, волочась. Полный там, где должен быть пустым, пустой там, где должен быть полным. Янами упала, рухнув на спину. Запертая в гробу своего скафандра, она отчаянно боролась, чтобы вырваться.

А в ушах — музыка: скорбная, пронзительная, жуткая.

ОШИБКА, — сообщил скафандр. — ЭТО НЕ ЧЛЕН ЭКИПАЖА СЕЛЛЕРС.

ОШИБКА.

Но она и так знала, пока оно приближалось, прыгая и волочась. Ближе… ближе, тянулось к ней, пока ее разум не лопнул с мокрым треском.

И тогда тварь в скафандре сделала худшее.

Сняла шлем и дала ей разглядеть себя.

Перевод: Грициан Андреев

Город застывших теней

Tim Curran, "City of Frozen Shadows", 2001

Обдуваемые холодными ветрами, улицы и проезжие части с наступлением ночи становились пустыми. Деревья были повалены и сгорблены. Трава не росла. Не было кошек. Не летали ночные птицы. Машины были заброшены, дома — обветренные, серые, безмолвные, словно кости. Звезды смотрели вниз холодно и безжалостно, и только призраки ходили по его улицам.

Это было кладбище.

* * *

Один.

Чарльз Тейлор был один.

Один в мертвом городском лунном пейзаже. Изрытый и изрезанный мир теневых зданий, которые были громадными, разрушающимися монолитами сгнившей и умершей цивилизации. Построившие их люди были мумиями, лишенными тепла и жизни и выброшенными, как пустые консервные банки. Всех их уложили в постель, уложили в саркофаги и засыпали пылью.

В жилах Тейлора текла красная кровь. Он был жив и был последним из свободных людей. По крайней мере, так он говорил себе. Так было легче.

Темнота была тяжелой и ждущей, ветер — холодным. Он всегда был холодным.

Сейчас мир был окутан плотной облачностью. Свет мог пробиться сквозь них, но не тепло. Ядерная зима. Так было уже год, с тех пор как пришли стиганцы, с тех пор как они сделали Землю похожей на свой собственный мир — замерзший и суровый. Он вжался в тень зданий, 9-миллиметровый автомат был у него в руке, 38-й калибр — в кармане пальто. Нож он тоже носил с собой. Он не боялся их использовать. Уже несколько дней было тихо, и это ему не нравилось. Где-то там были охотники. Они выглядели как мужчины, женщины и дети, но не были людьми. Манекены, оживленные своими инопланетными кукловодами. Ничего больше.

Он подумал: Последний? Неужели я действительно последний? Последний глоток жизни в этом стерильном мире?

Он посмотрел вверх и вниз по улицам. Над городом висело сюрреалистическое сияние от задумчивой древней луны. Он выскочил из своего укрытия и устремился в тень возле ряда заброшенных машин. Он крался по ним, словно кошка. Вдалеке он услышал необычное резкое жужжание боевых машин пришельцев. Они патрулировали улицы, и тот факт, что они все еще продолжали патрулировать, о чем-то говорил. Если бы он был последним человеком, зачем бы машинам смерти продолжать бдение?

Он облизал губы, и его дыхание замерло в ночи.

Иногда ему казалось, что это игра с ними. У них были более совершенные технологии. Несомненно, у них были методы сканирования, технологии, возможно, на много лет превосходящие инфракрасные. Почему же они просто не засекли его тепловую сигнатуру и не расправились с ним? Его должно было быть легко заметить в ледяной скульптуре города.

Он закурил сигарету, давая им возможность найти его. Его неповиновение было для них болезненной болью. По крайней мере, он на это надеялся.

Именно в такие моменты, когда одиночество ложилось на него как бетон, он думал о Барбаре. Они были женаты два месяца, когда на них обрушился звездный дождь. И любили, о Боже, как они любили…

Хватит.

Он не мог больше об этом думать. Барбара была мертва. Она была частью прошлого.

Тейлор скорчил гримасу ненависти. Ненависть прояснила его голову.

Его лицо уже давно обгорело от жары. Борода была густой и пышной. В черной шапочке, надвинутой на уши, он выглядел как грабитель. Но это было не потому, что он им был. Именно так он зарабатывал на жизнь до их прихода, и даже сейчас, сидя рядом с минивэном, его рюкзак был усыпан банками с краденой едой.

Украденной?

Нет, вряд ли…

Тихо.

Да, они шли. Группа охотников. Он втянул воздух. Зубы стучали, а по животу ползали какие-то твари. Он услышал их шаги. Они маршировали с военной эффективностью, выискивая отставших. Он увидел, как они высыпались на проспект — пять фигур, вырезанных из черной ткани. Машины. Дроны. Они двигались как единое целое, безжалостные, беспощадные, неумолимые.

Он прошел мимо ряда машин и остановился.

Тейлор не дышал.

Его сердце не билось.

Его клетки не делились.

Он опустился на камень и стал ждать. Боже, он так хорошо научился ждать, хранить молчание. Лучше него это получалось только у мраморного бюста. Охотники стояли, неподвижные, как кладбищенские статуи, и смотрели на улицу. Затем… они внезапно повернули головы в его сторону, но в то же время словно были подключены к центральному мозгу. Так оно и было. Мертвые, да, они были мертвы как таковые.

Чипы в их мозгах. Физиология навсегда изменена инопланетной биомедицинской технологией.

Тейлор понял, что ему пора уходить.

Он медленно отступил в маслянистую толщу теней, отбрасываемых зданием сберегательного банка. Они сразу же заметили его. По опыту он знал, что они охотятся не по зрению, не по звуку и даже не по теплу, а по движению.

И даже движения легких или работы сердечной мышцы было достаточно, чтобы его заметили.

Они не могли определить ваше местонахождение, но знали, что вы рядом.

Одна из них, женщина, заметила его.

Ее глаза были огромными и сверкали красным, словно лужи крови. Зрачков не было, только черно-красные шары, плавающие в немигающих глазницах. Она ткнула в него пальцем и издала сухой шипящий звук. Остальные тоже начали шипеть. Как насекомые, как саранча.

Тейлор стоял на своем, втягивая их в себя, как муху в паутину.

Они разлетались веером, шипели, как чайники, пялились, указывали, жаждали тепла, которое было в нем. Он позволил им подойти ближе. Их лица были бледными и вытравленными морозом, окрашенными в желтый цвет ледяной луной. Он держал 9-миллиметровый пистолет у ноги, не делая никаких угрожающих движений. Они надвигались, как муравьи-мародеры, стремящиеся обобрать тушку раненой мыши.

Подойдите ближе.

Он улыбнулся.

— Не в этот раз, засранцы, — сказал он себе под нос.

Когда до них оставалось футов десять, и он был уверен, что не промахнется, он открыл огонь. Автомат дернулся в его затянутом в перчатку кулаке, из ствола выплеснулись струйки пламени. Мужчина получил две пули, которые отбросили его в другую сторону. Женщина поймала пулю в живот. Ее напарник поймал одну пулю в грудь, другую — в горло. Тейлор продолжал стрелять, пока все они не полегли и не истекли холодной зеленой жижей, которую они называли кровью.

Тогда они замолчали, кроме одной женщины.

Половина ее лица свисала с изрезанной ниткой ошметков плоти. Ее губы оттопыривались от ровных белых зубов, глаза светились злобной, обманутой ненавистью. Из ее рта хлынули струйки зеленой жидкости. Ее раны дымились в воздухе.

Тейлор выстрелил ей между глаз.

Ночь стала тяжелой и черной.

Он не беспокоился об охотниках, которых подстрелил.

Он навел их на район, далекий от его собственного. Он был там только для того, чтобы собирать мусор. Пусть привозят свои машины, пусть все сравняют с землей. Он был далеко и смеялся, потому что, возможно, он просто устал плакать. А убивать их было единственным настоящим удовольствием, которое у него осталось. За этот месяц он уничтожил уже семнадцать.

К черту их.

Он твердил себе, что должны быть и другие. Братья и сестры с теплом в жилах и борьбой в сердцах, товарищи по сопротивлению. Если он выжил, значит, должны выжить и другие.

* * *

Его жизнь была тесным, непрерывным кругом мрачных повторений.

Только благодаря привычке, благодаря дисциплинированной рутине он продержался так долго. Ничто не было отдано на волю случая. Импульс был немыслим. Все должно было быть продумано — когда покидать свое убежище, когда собирать еду, когда спать, когда есть, когда искать других.

Вскоре после того, как он скрылся, он совершил налет на склад оружия Национальной гвардии.

У него были пистолеты, гранаты, автоматы, пистолеты-пулеметы, даже мины, расставленные по периметру. Оружие, которыми он пользовался, когда был солдатом много лет назад. Некоторое время назад он заминировал старые дома и здания, оставляя небольшие сюрпризы для охотников. Он останавливался только тогда, когда думал, что может случайно убить живых мужчин или женщин.

* * *

Внизу через отсутствующую часть стены он смотрел на луну, властвующую над городом. Вдалеке слышался шум военных машин.

Правда, не слишком отчетливо. Не так, как несколько месяцев назад.

Пора действовать.

Он убедился, что оружие заряжено и готово, что нож легко выскользнул из смазанных маслом ножен. Есть. Он встал, увидев фигуру, прислонившуюся к груде щебня.

Охотник?

Он так не думал, но должен был убедиться. Он вынул нож из ножен. Это был K-bar. Боевой нож, который в свое время предпочитали морские пехотинцы США. У него была черная прорезиненная рукоятка и лезвие из голубой стали длиной семь дюймов, достаточно острое, чтобы разрезать волос по всей длине.

Он двигался быстро и бесшумно, словно кошка.

Фигура сидела в несколько неуверенной позе, привалившись спиной к обломкам, свесив ноги в пустоту, где когда-то была стена. А внизу ничего, кроме трехэтажного обрыва.

Тейлор был осторожен.

Он знал, что стиганцам нравилось расставлять ловушки, приманивая их плотью и кровью людей. Не раз он попадал в такие ловушки. Однажды они использовали ребенка. Немыслимо, но таковы они были — холодные, инопланетные разведчики, которые относились к людям как к насекомым, которых можно использовать или раздавить.

Он подошел к своей добыче, когда был уверен, что в тени не прячутся охотники. Это был человек. Это было очевидно. Он стремительно подошел и приставил нож к его горлу. Но он опоздал — парень был уже мертв. Может быть, сегодня ночью, а может быть, и вчера, он перерезал себе вены.

— Почему ты не мог подождать меня? — сказал Тейлор. — Еще одна ночь? Несколько часов? Неужели это было бы так долго?

Но он знал, что такое отчаяние одиночества, что такое быть единственным выжившим. Он завидовал ему. Завидовал его покою, его побегу, его силе. Он с силой отдернул руки от горла мужчины. Тело опрокинулось и рухнуло в ночь, прежде чем он успел помешать этому случиться. Он ударился о ступени и разбился, как стекло. И это, он знал, было больше, чем просто холод. От ветра так не замерзают. Стиганцы были рядом с ним. Они прикоснулись к нему.

Когда они прикасались к кому-нибудь, тот становился ледяным, хрустальным, словно его окунули в жидкий кислород.

Он вспомнил, как нашел Барбару в таком состоянии и как она распалась на части, когда он до нее дотронулся.

Тейлор сглотнул и разрыдался.

Мир был мертв.

Смерть пришла со звезд. Но она пришла не с летающими тарелками или разрушениями из комиксов, а тихо.

* * *

Старая сеть SETI засекла первый сигнал.

Они назвали его гиперсветовой передачей. Это почти перегрузило их компьютеры, и потребовались недели, чтобы разобраться с математическим языком. В конце концов, все деньги, потраченные на поиски соседей в небесах, окупились. Сообщение поступило с планеты, названной Стига. Это была седьмая планета, вращающаяся вокруг звезды, обозначенной инопланетянами как TXK221-B, но известной земным астрономам как Бета Эридана, бинарной звезды в созвездии Эридана, примерно в 160 световых годах от Земли. Они не были уверены в нашем местоположении.

Они хотели бы узнать больше о нашем мире и его жителях. Они предоставили астрономам SETI точную полосу частот и сказали, что они усилят наш сигнал, чтобы ускорить задержку, которая в противном случае могла бы занять сотни лет.

Астрономы передали необходимую информацию.

И о стиганцах больше не слышали.

Астрономы обещали, что это займет время, но проходили годы и годы, а контактов все не было. Это озадачивало. Некоторых милитаристов, которые с самого начала были против программы SETI, это обескураживало: они считали, что глупо передавать наше положение всем, кто может нас услышать. Приглашение к вторжению. И эта идея была не просто паранойей, а подкреплялась научными данными. Если эволюция на инопланетных планетах происходит так же, как на Земле, это может представлять большую опасность. Ведь естественный отбор, как правило, направлял интеллект на хищников. Охота и преследование требовали тактики, шаблонов, элементарного решения проблем — прародителей настоящего интеллекта.

С момента первого сообщения стиганцев прошло пять лет.

Оно стало предметом шуток, паранойи и заговоров.

Началась немыслимая цепь ужасных событий. В компьютерные системы Земли проник вирус, и почти в одночасье все, что имело чип памяти, отключилось. Машины перестали функционировать. Климат с каждым днем становился все холоднее. И наконец, по планете прокатилась инфекционная чума. В течение месяца то, что осталось от человеческой расы (едва ли треть от того, что было шесть недель назад), было сметено в каменный век, как комья шерсти в мусорную корзину.

Цивилизация пошатнулась, а затем и вовсе прекратила свое существование.

Стиганцы прибыли годом позже в полном составе.

К тому времени мир уже был побежден, и это без причудливых световых шоу и голливудских спецэффектов. Оставалось только собрать отставших.

Хищники, что называется, прибыли.

* * *

Охотники шли по его следу.

Тейлор бежал и бежал, перепрыгивая сугробы и огибая участки черного льда. Вокруг него высился холодный, темный и безмолвный город.

Он увидел впереди вход в метро, открывшийся перед ним, как пасть какого-то первобытного зверя. Он проскользнул туда, подождал на ступеньках с застывшим в горле сердцем. Он достал 9-миллиметровый пистолет и пожалел, что не взял с собой пистолет-пулемет.

Он прислушался.

Они приближались.

Около двадцати или тридцати из них выходили на обледенелые улицы, истекая кровью из теней. У них не было оружия, да оно им и не требовалось. Они выстроились в шеренгу, маршируя в двух одиночных колоннах. Лунный свет отражался в зеркальных лужах их глаз.

Тейлор спустился по ступенькам, призывая своих пехотинцев быть бесшумными, словно перышки. Вниз, вниз, вниз. Он остановился в ледяной темноте. Вокруг него клубилась черная, как смоль, тьма. У него был с собой фонарь, но он не решился его включить. Он встал на платформу, и темнота стала осязаемой, зернистой, живой, дышащей. Он бесшумно двинулся сквозь нее. Он пробирался по выложенной плиткой дорожке, пока не нашел спуск к рельсам. Он спрыгнул вниз и понесся по туннелю.

Он вел себя по дорожке, и его охватил суеверный ужас. Он

Он был один в темноте… с тем, что ждало его там. Но это было безумием, потому что в темноте ничего не было. Больше не было. В темноте не было ничего, кроме призраков и воспоминаний, а они были одинокими и бледными. Он остановился и прислушался, не слыша ничего, кроме своего затрудненного дыхания и стука крови в ушах. Может быть, ему просто повезло. Может быть, они не были в долгу перед ним. Он нечасто пользовался метро, потому что оно его раздражало… напоминало пещеру, вызывало клаустрофобию, отсутствие солнца, как будто его заперли в шкафу или гробу.

Сделав резкий, нервный вдох, он достал свой фонарь Tekna и включил его. Луч был просто ослепительным. Он увидел следы, уходящие в туман. В воздухе висела дымка. Пылинки плясали в луче, как мотыльки. Он увидел несколько скелетов, сваленных в углу, и бесчелюстной череп дальше по дорожке. Подобные вещи уже давно перестали его беспокоить.

Шаги.

Он выключил свет, боль пронзила грудь. Теперь он отчетливо слышал их шаги, эхом разносившиеся по подземному миру. Да, он обманул их на некоторое время, но теперь они знали, куда он ушел. Он услышал их шаги, спускающиеся по лестнице. Легкие, осторожные, терпеливые. Затем на платформе. Он слышал их шипение и шепот. Туннели улавливали звук и усиливали его.

Он соскользнул с места, умело расставляя ботинки. Он двинулся дальше, не отрываясь от каменной стены. Рано или поздно, он знал, он найдет то, что искал.

Туп, туп, туп.

Теперь они тоже были в туннелях.

Тейлор начал двигаться быстрее. Они чувствовали движение и могли видеть в темноте, как охотящиеся кошки. Он слышал, как они приближаются, скрытно. Их шипение жутким эхом разносилось по коридору. В его голове проносились кошмарные образы — анемичные лица и огромные красные глаза, оскаленные зубы и жестокие рты. Все ближе и ближе.

Он замер.

Впереди послышался еще один звук.

Медленный, тягучий звук. Тянущий звук, движущийся в его сторону.

Их может быть больше? Он услышал это, а затем все исчезло. Его мозг, вдохновленный слишком большим количеством субботних просмотров фильмов категории "Б", представил гигантского паука, живущего в бездонной темноте, туннели, устланные паутиной, увешанные свисающими человеческими останками.

Но времени на фантазии не было.

Охотники были уже совсем близко. Если прищурить глаза, то можно было почти различить их бродячие тени.

Он нашел углубление в бетонной стене и вделанную в него дверь.

Он заставил себя вздохнуть.

Порт технического обслуживания.

Дверь открылась, громко скрипнув. Он проскользнул через нее и быстро закрыл за собой. Внутри была защелка, и он набросил ее. Поднимаясь по лестнице в верхний мир, он услышал, как за дверью стучат молотком, гвозди скребут по ржавому металлу. Шипение, пронзительные крики и сердитый шепот. Он пожалел, что у него не было времени заминировать лестницу.

Он быстро поднялся по ней.

Она тряслась и стонала, и он был уверен, что она вылетит из своего цементного корпуса, но она выдержала. Он увидел свет наверху, уличную решетку у себя над головой.

Тени обрамляли его лицо. Он заглянул сквозь них и увидел город, а над ним — полную и одинокую луну. Внизу по-прежнему возились у двери. Они не отличались трудолюбием. Он сглотнул сырой страх и надавил на решетку. На мгновение или два она не поддалась. Он продолжал нажимать, пока лед, скреплявший решетку, не оторвался. Решетка упала на тротуар, и он выскочил наружу, перекатываясь по снегу.

Сразу же он услышал пронзительный звук военных машин.

Они приближались.

* * *

Один из них выглядывал из черной пасти аллеи. Он был похож на эллиптический сфероид, сделанный из блестящего иссиня-черного металла, кристаллического, как алмаз. Его поддерживал ряд шарнирных механических ног, по три с каждой стороны. Когда Тейлор впервые увидел такое устройство, он подумал, что Землю захватили гигантские пауки, потому что именно на них оно и походило.

Он по-крабьи отполз в тень.

Боевая машина знала, что рядом находится человек, что-то живое. Она двинулась в его сторону, кончики ее ног звенели с едва слышным лизгом, по мере приближения.

Тейлор, находясь на грани крика, вбежал в контур разрушающегося здания. Красный свет от машины освещал обломки, отбрасывая в ночь коварные пляшущие тени. Он затаил дыхание. Что-то вдруг зарычало в черноте и, перебирая ногами, побежало по улицам.

Кошка. Живая кошка. Тейлор с трудом мог в это поверить. Он не видел кошку уже…

Он успел пройти половину тротуара, когда багровый электрический глаз нашел его, и пульсирующий луч коснулся кошки. Она застыла и опрокинулась на землю, разлетевшись на куски. Тейлор проскользнул сквозь обломки и выбрался из пещерного отверстия в стене. Он был в переулке. Он двинулся вдоль него. Он был Г-образной формы и сворачивал к левому краю. Он бросился туда и спрятался за перевернутым мусорным баком.

Все они внезапно озарились жутким, неземным сиянием. Оно было призрачным и иктеричным. Он подождал. Он никогда раньше не видел ничего подобного. Что это значит? Сердце грозило выскочить из груди, а по позвоночнику струился холодный пот. Он снова услышал этот звук: тот самый, который он слышал в туннеле метро. Тяжелый, громоздкий тянущий звук. Это был сухой, потрескивающий звук, похожий на хруст листьев и статическое электричество от одеял. Он становился все ближе, ближе и громче. По его коже поползли мурашки.

Потому что он знал.

Он внезапно понял.

Он никогда не видел стиганцев. И вряд ли кто-нибудь видел. Никто не дожил до этого момента.

Он выглянул из-за мусорного контейнера туда, где под углом располагалась улица.

На фоне кирпичной стены, покрытой инеем, играл и пульсировал странный мерцающий свет и… отбрасывал огромную и жуткую тень, раздуваемую сиянием до кошмарных размеров. Тейлор увидел ползущую, скользящую массу извивающихся придатков и змеиных конечностей. Слишком много движения, слишком много всего одновременно движется и извивается. Он услышал странный влажный мяукающий звук.

Ему стало холодно и жарко, тело затрепетало от чистого животного ужаса.

Потому что это жуткое и диссонирующее бормотание было голосом стиганца.

Тейлор закричал.

Оно звало его по имени.

* * *

Через час он снова оказался в своем убежище, в своей кровати.

Он дремал и просыпался попеременно, покрываясь ледяным потом. Его била лихорадка, сны были мрачными и угрожающими. Наконец наступил настоящий сон, и он сковал его. В своей маленькой квартире в подвале разрушенного здания он спал среди атрибутов выживания и городской войны. Опутанный черной и запретной тенью, мрачный мороз навис над ним, плотно и беззвучно укутывая его, как скрученная простыня.

Глаза его открылись перед самым рассветом.

Он был не один.

Он понял это сразу, как только сознание забрезжило в его мозгу. Он слишком долго жил инстинктивно, как животное, чтобы не почувствовать вторжения в свою нору. Он пришел в себя от выстрела из "Смита" калибра.357, который держал под подушкой. Он видел тени за тенями, сплетенные и переплетенные между собой, как лианы, ползучие растения и листва в джунглях.

Позади него был выход. Проход, ведущий в канализацию и на свободу.

Он увидел в темноте какую-то фигуру и услышал ее дыхание. Глаза её блестели.

— Тебе не нужен пистолет, — сказало она. — Убери его.

Он побелел от страха: это был голос его жены. Барбары. Она была мертва все эти месяцы, застыла, как сосулька, и, как сосулька, разбилась вдребезги. И вот теперь она вернулась, воскрешенная, судя по всему, с помощью стиганской технологии.

Он сделал рывок и включил светильник на батарейках. Свет не понравился ей. И, как и следовало ожидать, она закричала и зашипела, закрыв пепельное лицо длинными бледными пальцами. Она издала шипящий звук, а затем, казалось, взяла себя в руки.

— Пожалуйста, Чарльз, выключи свет. Выключи его.

И он захотел это сделать, он ослеплял.

— Ты пришла за мной, — сказал он. — Они тебя послали.

Между кончиками ее пальцев ее глаза были красными неоновыми лампочками.

— Пришло время.

И он знал, что это так. Она пришла не одна — он слышал, как снаружи, за дверью, копошились другие. Ему показалось, что он слышит, как другие крадутся по спасительному проходу. Звуки были похожи на скольжение змей по камню. Они нашли его. Они облегчили ему задачу, позволив Барбаре — или тому, что носило ее лицо, — взять его.

Это было самое большее, на что он мог надеяться.

Он опустил пистолет. Такой усталый, такой разбитый, такой побежденный. Но мысль о том, что эти ледяные пальцы высасывают из него тепло, была немыслима. Он достал нож и, ухмыляясь, распорол себе запястья. Но крови не было, только густой, полупрозрачный зеленый сироп. Он стекал с его порезанных запястий, как древесный сок.

— Даже я, — сказал он, и его мир разлетелся на осколки. — Даже я.

Барбара улыбнулась ему, улыбкой манекена. Больше не было ничего.

Война была закончена. И была закончена уже давно.

Перевод: Грициан Андреев

Корабль-Призрак

Tim Curran, "Ghost Ship", 2000

Он дрейфовал в мертвом пространстве, как труп в бездонном черном море.

Заброшенный, похожий на скелет и отталкивающий.

По форме напоминал двойные подводные лодки, соединенные боевыми рубками, обшивка корпуса почернела, надстройка изъедена метеоритным взрывом, двигатели полностью оторвались, как будто от какого-то мощного удара.

На мостике торгового судна "Венера-12" Бостон, первый помощник капитана, изучал его через обзорный экран, качая головой.

— Черт возьми, — сказал он. — Черт возьми!

И это в значительной степени сказало все для тех, кто был на мостике. Они сидели в тишине, задаваясь вопросом, ожидая, глядя на брошенный корабль, дрейфующий всего в двухстах метрах от носа "Венеры".

Не прошло и пяти минут, как появился старик с застывшими, как бетон, глазами, грызя мундштук трубки.

— Что у тебя?

Он уставился на мертвый корабль, не впечатленный.

— Покинут, капитан Винн, — сказал Франц, технический офицер.

— Да, я вижу это, мистер, — он повернулся к Бостону. — У тебя есть его номер, Бости?

Бостон кивнул.

— Конец двадцать первого века. Ранний корабль-морозильник.

Винн нахмурил лохматые, неухоженные брови.

— Ты… Название есть?

— Да, — сказал Франц. — Есть.

Винн повернулся к Францу за своей консолью.

— Ты собираешься просветить меня?

Франц перевел взгляд с Бостона на Винна.

— Да, сэр. Я проверил реестр. Название корабля — "Кроатон"[62].

Глаза Винна расширились. Он вытащил трубку изо рта.

— Ты хочешь сказать…

— Да, сэр, — сказал Франц почти с гордостью, увидев выражение его лица. — "Кроатон" — единственный и неповторимый.

Господи Боже, — подумала Винн.

— "Кроатон" покинул Землю в 2087 году, это был один из самых первых кораблей с анабиозом. На борту был экипаж из двадцати семи человек. Местом назначения была тройная звездная система Альфы А, Альфы В и Проксимы Центавра. Альфа Центавра, которая, как давно известно, во многом похожа на земное солнце, всегда была местом мечты астрономов. Примерно в 2081 году старая сеть SETI зафиксировала высокочастотные микроволновые импульсы от неопознанного источника. Они были отслежены до четвертой планеты системы Альфа Центавра А. Первый контакт, наконец, был установлен. "Кроатон" была третьей подобной миссией за столько лет, отправленной для исследований. Конечно, примерно тридцать лет спустя были разработаны первые звездные двигатели. Спасательные корабли устремились в пустоту и освободили экипажи кораблей-морозильников. Кроме одного — "Кроатона".

— Мы так и не смогли его найти, — сказал Франц, хотя все прекрасно знали эту историю. — Он перестал посылать телеметрию пять лет назад. Считалось, что он врезался в ненанесенный на карту астероид. Затем в 2134-м году он был найден. Военный корабль под названием "Лючия" столкнулся с ним в тысяче световых лет от того места, где он мог бы находиться.

Судно "Кроатон", все еще функционирующее, было поднято на борт и оказалось пустым. Никаких признаков экипажа. Спасательные капсулы все еще были на месте. Все было в порядке, за исключением отсутствия экипажа. Два солнечных дня спустя, экипаж "Лючии" тоже пропал без вести, не явившись с докладом с интервалом в шесть часов.

На борт был поднят другой экипаж.

— Несколько дней спустя то же самое. Часть экипажа просто исчезла. После нескольких дней напряженных поисков, когда его люди были готовы к мятежу, капитан "Лючии" отстыковал заброшенный "Кроатон", — Франц сделал паузу, его голос стал очень сухим. — И теперь он снова вернулся.

После этого повисла густая тишина.

Никто не говорил, никто не двигался. Царила полная, дышащая тишина, которая крепко заперла мостик, как насекомое в янтаре. "Кроатон" был для космических исследований тем же, чем "Мария Селеста"[63] была для морских кругов Земли в старые времена: кораблем-призраком, судном-невидимкой, предметом бесчисленных теорий и спекуляций, источником десятков историй ужасов о глубоком космосе. Циклом современных мифов.

— Там есть какая-нибудь жизнь? — спросил старик. — Какие-нибудь системы все еще функционируют?

— Сканеры жизни не обнаруживают органической активности. Ничего. Все морозильные камеры функционируют, но пусты. Хотите верьте, хотите нет, но они все еще работают. Есть гравитация и освещение, но нет системы жизнеобеспечения, — сказал Франц.

Винн сунул трубку в карман.

— Ну, черт возьми, мне любопытно. Взял его на прицел, мистер Франц?

— Да, сэр.

Винн улыбнулся.

— Ну что ж, состыковываемся с этим корытом. Нужно как можно скорее подняться на борт.

* * *

Два часа спустя Винну доложили о закреплении троса из вольфрамового композита "Венеры-12" к остову "Кроатона". Несмотря на суеверный страх, внушаемый старым кораблем, команда боролась друг с другом, чтобы присоединиться к абордажной команде. Это было волнение, это была драма. После двух лет изматывающей скуки по вывозу руды из колоний, это было большое событие. Настоящая живая тайна. "Венера" гудела вовсю.

Винн выбрал Франца, офицера медицинской службы Алонсо, второго помощника капитана Маргулиса и технического инженера по имени Игл[64], для которой это был ее первый рейс. Они спустились по тросу к аварийному люку правого борта "Кроатона". Игл открыла его с помощью горелки, и они вошли.

Они вошли через ячеистые туннели технического обслуживания, где не было силы тяжести. Они плыли сквозь зернистую темноту, пока не достигли внутренних люков. Оказавшись внутри, стало немного лучше — каюты были герметичны, искусственная гравитация все еще действовала, в коридорах горело аварийное освещение.

Ощущение тишины, пустоты было почти подавляющим. Для этого было подходящее слово "жутко". Как будто идешь по темным улочкам города-призрака. Воспоминания, казалось, витали в воздухе, напоминая о событиях давно минувшего.

Винн почувствовал это.

У него мурашки пробежали по затылку и по коже. Нечто подобное он испытывал только однажды. Много лет назад его выбрали в группу высадки на Бета Лебедя-4. Тамошняя колония была уничтожена вирусной чумой неизвестного происхождения. Это было ужасно. Повсюду были мертвые тела, раздутые и покрытые синим грибком. Ни души. Пустые дома и строения, безлюдные улицы. Он помнил почти клаустрофобическое чувство ужаса, которое испытал. Он чувствовал это сейчас, спустя десять лет.

Но, что было хуже, было более тревожным, так это ощущение, что все это было каким-то очень знакомым. Дежа-вю? Воображение? Все равно это выбивало из колеи.

"Кроатон" был похож на огромную, пересыхающую могилу, тихую и темную.

Но все было на своих местах.

Припасы были нетронуты.

Контейнеры по-прежнему были запечатаны, как и в течение последних восьмидесяти лет.

Личные вещи по-прежнему были сложены в укромных уголках кают.

Спасательные капсулы в ангарах.

"Кроатон" не был таким уж большим кораблем. Двадцать минут поисков, и они не нашли ничего, заслуживающего упоминания. Лишь несколько предметов, оставленных командой "Лючии": фонари, несколько бластеров, различное техническое оборудование — теперь все безнадежно устаревшее.

— Игл? — спросил Винн, его лицо слегка светилось от фонарей на шлеме. — Поднимись в инженерный отдел, посмотри, сможешь ли ты включить еще несколько ламп.

— Да, сэр, — сказала она.

Винн смотрел на ее лицо на минуту или две дольше, чем это было необходимо. Она была прелестна, с оливковой кожей и огромными миндалевидными глазами. Коренная американка по происхождению.

Ее красоту портил только тонкий белый шрам вдоль переносицы. И, каким-то образом, это, казалось, подчеркивало ее красоту.

Винн отвернулся.

— Франц, иди с ней. Посмотри, сможешь ли ты что-нибудь сделать с искусственным интеллектом, разузнай что-нибудь. Маргулис, помоги им.

— Есть, сэр.

Франц похлопал по пластиковому контейнеру, который был у него с собой. Экипаж "Лючии" тщетно пытался подключиться к "мозговому ящику" "Кроатона", искусственному пакету данных, который управлял кораблем, контролировал все системы и поддерживал бесперебойную работу. Единственное, чего им не хватало, так это надлежащей технологии.

— Этот малыш должен все сделать, — сказал Франц.

Зажужжал передатчик в шлеме Винна.

— Ребята, вы там внизу еще живы? — спросил Бостон.

— Да, у нас все в порядке, Бости.

— Есть что-нибудь?

— То же, что и у "Лючии", ничего не найдено. Хотя мы тут проверили… Похоже, морозильные камеры открывались вручную. Я предполагаю, что они во что-то врезались, и капитан разбудил всех, чтобы посмотреть, что это было. Просто предположение.

— Но где они, шкипер?

— Я не знаю. Может быть, они послали сигнал бедствия — корабль поврежден… без двигателей… и, может быть… может быть, кто-то пришел их спасти.

— Или что-то еще.

— Я буду держать тебя в курсе.

— Давай, док, — сказала Винн Алонсо. — Давай посмотрим, что мы сможем увидеть.

* * *

Двадцать минут спустя у них зажегся свет.

— Это Игл, — сказала Винн. — Она хороша.

— Лучшая, — сказал Алонсо.

Алонсо и Винн стояли за пределами каюты капитана. Этот люк, в отличие от других, был заперт. Винн отчаянно хотел попасть туда. Почему-то это казалось важным. Он знал, что может вырезать люк своим импульсником, но не хотел ничего повредить. Когда они отбуксируют "малыша" обратно в порт на станцию Тау Кита, должно было начаться серьезное расследование. Если Винн или другие уничтожат какие-либо улики, платить придется дохрена.

Он открыл панель доступа рядом с люком, начал возиться с компонентами внутри. Господи, там были настоящие y-образные провода и транзисторы. Винн не видел ничего подобного с детства.

— Куда ты, док? — сказал он удаляющемуся скафандру Алонсо.

— Я хочу спуститься в лазарет, посмотреть, к чему я могу там получить доступ.

— Хорошая идея.

Винн продолжала работать с компонентами со своим набором инструментов, переподключая, перенаправляя. Как он понял, эта работа больше подходила Игл, но у нее были другие дела. Поэтому он продолжал.

Спустя несколько минут Франц связался с ним.

— Подключился искусственный интеллект, капитан.

— Черт возьми. Отличная работа, — Винн был взволнован. — Что у тебя?

— Судовой журнал.

— И?

На мгновение воцарилась тишина.

— Кое-что повреждено. Мне понадобится система "Венеры" для полного восстановления, но, думаю, я уловил суть.

Винн собирался рявкнуть на него, чтобы он уже заканчивал, когда люк скользнул в сторону. Он не был уверен, что сделал, но это сработало.

— Франц? Я подойду через несколько минут. Собери все, что сможешь.

Он вошел в капитанскую каюту, на мгновение поразившись тому, как мало изменился дизайн корабельных кают за восемьдесят лет. Но он предположил, что кровать — это кровать, письменный стол — это письменный стол, и…

…там были два человека.

По крайней мере, там было два защитных скафандра оранжевого цвета. Один лежал на кровати, другой сидел за столом командира. Винн, у которого пересохло в горле, попытался связаться с ними по связи, но ничего не добился. Он велел своему скафандру попробовать все каналы. По-прежнему ничего. Он подошел к скафандрам. Лампы на шлемах не горели, поэтому он не мог заглянуть внутрь. Он проверил блоки питания на каждом. Оба давно разряжены. Все было покрыто пылью, включая скафандры, пылью многих лет. На самом деле ее было так много, что ему приходилось смахивать ее, как песок. Кто бы ни был внутри, он был мертв. Должен был быть. Внутренняя атмосфера скафандра давно вышла из строя.

Но это беспокоило его. Это беспокоило его больше, чем следовало, потому что все это было неправильно. Как давно "Кроатон" покинул Землю? Восемьдесят лет. Эти скафандры были недавнего производства. У них даже были импульсники, современное боковое вооружение, стандартное как для торговых, так и для военных судов. Системы связи были современными, дыхательные аппараты были современными… Что, черт возьми, здесь произошло? Может быть… может быть, — подумал он, — эти двое были с "Лючии".

Но и это не помогло. "Лючия" столкнулась с мертвым кораблем десять лет назад. Тогда у них тоже не было импульсников, только лазеры и бластеры частиц. И у них не было таких скафандров, как эти. У них, конечно, были электронные скафандры, но не такие, как эти.

Включив фонарик на ладони, Винн осмотрел шлем скафандра на кровати. За обзорной панелью лицо было ужасным. Губы обнажили зубы в перекошенной гримасе, глаза были искажены, радужная оболочка покрыта множеством разорванных кровеносных сосудов. Губы были синюшными, само лицо было испещрено серией точечных кровоизлияний. Винн знал, что смотрит на жертву кислородного голодания.

Нелегкая смерть.

Он увидел белый шрам, тянувшийся вдоль переносицы.

У Игл есть такой же шрам.

Дрожа всем телом, он присмотрелся повнимательнее. Он мог видеть косичку на шлеме, эти блестящие иссиня-черные волосы. О, Иисус Христос на Небесах, что, черт возьми, здесь произошло?

Он подошел к скафандру, лежавшему на столе. В затянутой в перчатку руке было лезвие.

Владелец использовал его, чтобы нацарапать что-то на столе. Винн пошевелил руками.

УБИРАЙСЯ, ПОКА ЕЩЕ МОЖЕШЬ

Облизнув губы, похожие на наждачную бумагу, он посветил фонариком в шлем. Что-то сжалось у него в груди, в мозгу раздался далекий, отдающийся эхом крик. Он, пошатываясь, направился к двери, держась за раму для опоры.

Тело в скафандре принадлежало ЕМУ.

Да-да, конечно, это так, — подсказал ему разум. — Ты уже делал все это раньше, и все закончилось в этой каюте.

Он принял это.

Откровение далось намного легче, чем он ожидал. Его охватило чувство спокойствия. Теперь он понял то дежа-вю, которое испытал ранее.

Он все понял.

А потом погас свет.

* * *

— Капитан? Где, черт возьми, вы были? — спросил Франц, когда Винн наконец присоединилась к ним минут через двадцать. — Почему вы нам не ответили?

— Должно быть, что-то не так с моим приемником, — сказал он.

Его голос был слабым, едва различимым.

Они находились в инженерном отсеке. Игл и Маргулис копошились в темноте, проверяя панели с помощью внешних фонарей на шлемах.

— Что случилось с энергией? — спросил Винн.

— Что-то взорвалось, сэр, — сказала Игл. — Этот старый хлам… бля… с ним нелегко работать.

Маргулис сказал:

— Точно — хлам. Должно быть, эти люди были сумасшедшими, раз отправились внутрь этой кучи дерьма. Гребаная смертельная ловушка.

Винн повернулся к Францу, увидел ужас в его глазах.

— Сэр, — сказал он на частной волне, чтобы остальные не услышали. — Я не могу связаться с Алонсо. Он пропал.

— Мы найдем его. Просто расслабься. Что было записано в журнале?

Франц вздохнул.

— Пять лет спустя они во что-то врезались. Морозильная камера капитана сначала разморозила его, как и было запрограммировано. Он проверил все, прежде чем будить остальных. Они врезались в другой корабль. "Кроатон" был сильно поврежден. Он разбудил остальных, сказал им, что их корабль поврежден. Корабль пришельцев, который протаранил их, все еще был там… просто застрял. Команда решила, что, возможно, они смогут им воспользоваться. Поэтому они поднялись на борт.

— Оно было совершенно инопланетным. По форме напоминало удлиненный цилиндр, но внутри было всего лишь одно огромное углубление. Все, что они нашли — было сферой. Очевидно, оно было подвешено на серии, как они думали, легких кабелей, но столкновение "Кроатона" повредило его. Сфера была пуста. Но, на самом деле, она не была пустой…

Винн просто стояла там, дрожа, вспоминая это сейчас.

— Это привело их обратно на корабль.

— Точно. Оно уничтожило всю команду за считанные часы. Инопланетное чудовище. Хищник, — сказал Франц и подошел ближе. — Они думали, что существо не просто путешествует в этой сфере, но и заключено в ней. Они пришли к выводу, что оно внепространственного происхождения. Ничего подобного они никогда не видели. Настоящий ужас. Однажды выпущенный, он оказал странное влияние на все — системы отказывали одна за другой, на приборы нельзя было положиться. Его физика была полностью неверной, он искажал материал этой вселенной, искажал материю, время…

Да, время.

Винн знала, что это так. Оно портило все, к чему прикасалось.

— Сэр! — позвала Игл. — Я не могу связаться с "Венерой"! Я пробовала по всем каналам.

Франц пытался, Винн и Маргулис тоже. Ничего. Наконец, Франц воспользовался своим сканером.

— Она… исчезла, — он попробовал разные настройки и, наконец, в отчаянии начал бешено трясти черный ящик. — Ее там нет. В радиусе тысячи километров от "Кроатона" ничего нет. Даже мои каналы связи с кораблем… они пропали.

— Сэр, — сказал Маргулис слабым голосом. — Проверьте свой хронометр.

Тот проверил. Там говорилось, что было уже не сегодня. На самом деле, было три месяца назад.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — спросила Игл, близкая к истерике.

— Ладно-ладно, — сказал Винн самым успокаивающим голосом, на который был способен. — Франц, Маргулис, вы двое, идите к люку. Может быть, это наши приборы. Возможно, это из-за этого проклятого мавзолея. Сходите туда и лично проверьте это.

— А как насчет вас двоих? — спросил Маргулис. — Разве нам не следует оставаться вместе?

— Нет. Мы с Игл найдем дока и встретимся с вами. Поддерживайте голосовую связь. Держите пульсаторы под рукой.

Безумие быстро приближалось, их пути разошлись.

* * *

Игл услышала это первой.

Сухой, потрескивающий звук, похожий на статическое электричество.

Когда Винн уловил звук, он почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Он услышал, как звук стал громче, нарушая тишину, когда перешел в оглушительный треск. Он действительно мог чувствовать, как это проходит сквозь него, пробегая по костям. Это было так, как будто внезапно, без предупреждения, высвободилось огромное количество энергии.

— Что это за чертовщина? — спросила его Игл.

Винн просто стоял, уставившись на свою защитную маску.

— Франц! Маргулис! — вызвал он по внутренней связи скафандра. — Что происходит? Вы…

— Я не знаю, сэр, — раздался в ответ голос Франца, и там, где он находился, треск казался еще громче, почти оглушающим. — Я получаю дикие показания на своем сканере… Господи Иисусе, он просто зашкаливает! Маргулис… это… БЕГИ ОТ НЕГО!

— Что? — спросил Винн. — Что происходит?

Если Франц и пытался ответить, Винн его не слышал. Что он услышал, так это пронзительный визг и звуки возни, крики, глухие удары. Затем шипящие колебания импульсников, покрасневшие переборки превратились в металлолом из-за шквалов частиц, которые они испускали.

Когда раздался голос Игл, он был тихим:

— Мы должны…

— Нет. Не сейчас. Не сейчас…

В конце коридора бежал Франц. В лучшем случае это была спотыкающаяся пробежка в его защитном скафандре. Он споткнулся, врезался в переборку, выпрямился, снова поднялся, полностью перевернулся и пополз к ним.

Он не ответил ни Винну, ни Игл.

Когда он приблизился, они увидели, что его скафандр поврежден, внешняя аппаратура оторвана. Игл и Винн поспешили ему на помощь в своих громоздких скафандрах. Когда они были в сотне футов от него, темный коридор взорвался голубоватым гудящим светом. Снова раздался треск, громче, чем когда-либо.

И они его увидели.

Узника сферы.

Он появился в виде раскаленного добела облака зелено-желтого тумана, искрящегося голубыми язычками. Внутри облака была спиралевидная сеть тонких, щелкающих веревок, похожих на сотни и сотни завязанных тряпок, которые кружились и развевались во всех мыслимых направлениях, постоянно находясь в движении.

— О, Боже! — ахнула Игл.

Достав свой импульсник, Винн прицелился в него.

Луч ударил в него, мгновенно поглотился и разделился на дюжину безвредных призматических лучей света. Чем ближе он подбирался к ползущей фигуре Франца, тем больше его они могли видеть. Монстр был невероятен в каком-то кошмарном смысле. Казалось, что из постоянно меняющегося потока газа и искрящегося желе, удерживаемого в стазисе этим перепончатым облаком, дико выплывают лохмотья. В один момент эти лохмотья были похожи на темные, скрученные нити сопливой ткани, а в следующий момент рассыпались хлыстами, которые разлетелись в пылинки. Он перестраивался секунда за секундой с невероятной скоростью и движением.

Игл и Винн продолжали палить, но безрезультатно.

Они увидели безумное, кричащее лицо Франца, прижатое к его обзорному щитку, а затем его потянуло к этой штуке, засосало в ее ядовитую массу. Винн увидел, как в его костюме открылась тысяча прорех, а затем он распался, анатомировался, превратившись в клубящийся туман, как мешок с кровью в аэродинамической трубе.

Винн потянул Игл за собой в сторону капитанской каюты, куда, как он знал, они должны были направиться.

Позади них эта тварь продолжала приближаться, торнадо из плоти и газа. Она оставила за собой разрушительный ветер, воронку загрязненного воздуха, в которой кружились и танцевали всевозможные фрагменты и отбросы — бумаги, куски железа, мусор, фрагменты костей и плоти, кусочки самого себя.

Винн втолкнул Игл в дверной проем капитанской каюты и закрыл люк. Существо прошло мимо, металлический люк на мгновение засветился, а затем исчез. Винн не в первый раз задумался (и, возможно, в сотый раз, насколько он знал), было ли это существо хотя бы отдаленно разумным, а не просто каким-то инопланетным мусорщиком из другого измерения.

— Что будем делать? — спросила его Игл, присаживаясь на край кровати.

— Ждать, — сказал он ей, садясь за стол, как и должен был. — Когда все стихнет, мы уйдем.

Он проверил свой хронометр. Прошло уже два дня. Появление существа исказило время и пространство. Если оно исчезнет… да, возможно, если оно исчезнет, через два дня они смогут встретиться с кораблем. Но он знал, что обманывает себя.

Он достал лезвие из своего набора инструментов и нацарапал для себя сообщение, надеясь, что на этот раз он прислушается к его мрачному смыслу.

* * *

Он дрейфовал в мертвом пространстве, как труп в бездонном черном море.

Заброшенный, похожий на скелет и отталкивающий…

Перевод: Zanahorras

Убийственная банка

Tim Curran, "The Killing Jar", 2022

Астероид пронзил "Полифема" насквозь, выведя из строя звездный двигатель и разворотив корпус в средней части. Команда — все, что от нее осталось — кое-как стабилизировала систему жизнеобеспечения, но, несмотря на отчаянные усилия, ситуация складывалась более чем неприятная: в обозримом будущем "Полифем" не мог даже прыгать между звездами. Фактически, он не мог развить и досветовой скорости. Корабль дрейфовал. Они застряли в глубоком космосе, где-то в пятнадцати парсеках от Земли и Колоний.

Если их сигнал бедствия примут — прекрасно, если нет — "Полифем" будет дрейфовать еще тысячелетия. Их осталось всего четверо: Крист, доктор Моуфали, Чанг и Дендро. Остальные были мертвы. Большую часть тел (тех, кого не вытянуло наружу через зияющую пробоину в корпусе) собрали — целиком и по частям, завернули в простыни и поместили в пластиковые вакуумные мешки. В сложившихся обстоятельствах это было лучшее, что они могли сделать.

Крист, старший помощник, собрал выживших вместе.

— Вы знаете ситуацию, — сказал он. Голос его звучал мрачно и совершенно лишен былого оптимизма, за который его когда-то ценили. — Мы загерметизировали поврежденные отсеки, а это две трети "Поли". Двигатель выведен из строя, магнитное ядро протекает плазмой. Даже вспомогательные системы разнесены в щепки.

— Одним словом, народ, — вставил Чанг, — мы в жопе.

Крист пожал плечами:

— Это подводит итог. Даже спасательные капсулы разбиты. Мы отправили сигнал бедствия, и, если повезет, его примут и направят спасателей. Если нет…

— Должен быть какой-то выход, — сказал Дендро. Мысль о том, чтобы умереть здесь, давалась ему тяжелее, чем остальным. На Марсе, в Новом Кливленде, его ждали жена и двое детей. — "Поли" — гребаный звездолет, старпом. Там должны быть резервы на резервах, до полной дуракоустойчивости.

— И каждый, мать его, резерв нейтрализован, — возразил Чанг.

Это противоречило теории вероятностей, но факт оставался фактом.

"Полифем" направлялся на Мир Магеллана, четвертую планету системы Тета Центавра. На борту было сорок колонистов, которым предстояло основать постоянную научно-исследовательскую базу в душном, кипящем паром, адском пекле южного полушария. А потом они встретили этот астероид. Даже система противостолкновения не засекла его. Его вообще никогда не наносили на карты.

— Док, — обратился Дендро к Моуфали, которую считал самым рассудительным человеком из всех, кого знал, — скажи мне, что этого не происходит.

— Просто успокойся, — только и смогла выдавить она.

Но Дендро не успокаивался. Казалось, он вот-вот взорвется.

— Если наш сигнал услышали, спасательный корабль сможет добраться сюда через шесть-семь недель, — сказал им Крист. — Проблема в том, что у нас нет шести или семи недель. Аккумуляторы обеспечат жизнеобеспечение максимум на две. В скафандрах мы выиграем еще пару недель. В любом случае, этого мало. Предлагаю делать все возможное, собирать все, что можно, несколько дней. Если к тому времени не придумаем ничего лучше — уходим в криосон и ждем спасения. Камеры теоретически сохранят нас несколько сотен лет.

Дендро снова посмотрел на них так, будто они все сошли с ума.

— Но моя жена, мои дети… Господи Иисусе, я не могу замерзнуть на двадцать или даже тридцать лет! Да ну вас всех, черт возьми!

— Просто успокойся, — сказала ему доктор Моуфали, взяв его за руку. — Мы рассматриваем самый худший вариант. Скорее всего, за нами придут.

Дендро не выглядел убежденным. Скорее разъяренным, словно ему хотелось что-то разбить вдребезги. Но цели не было, и он просто обмяк, когда надежда вытекла из него. После этого он почти не говорил. Семья была смыслом его жизни, а без нее…

Крист не давал никому расслабляться. Нужно было делать дела, и делать их прямо сейчас. Доктора Моуфали назначили ответственной за криосистемы на случай, если придется ими воспользоваться. Остались только аварийные камеры — остальные были уничтожены при ударе. Крист провел детальную инвентаризацию того, что у них сохранилось и не было выброшено в пустоту. Чанг и Дендро отправились проверять призрачную возможность собрать солнечные батареи достаточной мощности, чтобы зарядить "Полифема". Шансов было мало, но попытка не пытка. И если кто и мог это сделать, то Чанг.

Все разошлись по местам и принялись за работу.

Крист подсчитывал запасы продовольствия: сколько есть и на сколько их хватит, когда загудел коммутатор.

— Да?

— Старпом, вам лучше спуститься сюда, — сказал Чанг. — У нас гости.

Слишком рано. Никто не мог добраться до них так быстро.

— Скажи мне, что это не еще один чертов астероид.

— Нет. Ничего подобного. Это корабль… и он не наш.

* * *

Что ж, это было мягко сказано. То, что засекли сканеры, неслось к ним с огромной скоростью — восемьдесят процентов от световой. Оно вынырнуло из ниоткуда, выпрыгнув из гиперпространства, и его траектория вела прямо на "Полифема".

А в том состоянии, в котором он находился, у них не было ни единого шанса уклониться.

— Он замедляется, — сказал Чанг, управляя системами вручную из-за катастрофических повреждений. — Все равно идет на нас. Столкновение через двенадцать минут.

Пока Дендро и доктор Моуфали стояли, ломая руки и готовясь к худшему, Крист попытался проглотить пересохший ком в горле.

— Дай мне еще раз эти параметры.

Чанг покачал головой.

— Если только этот прибор не глючит, перед нами цилиндрическая масса длиной больше шестнадцати километров и пять в окружности.

— Кто строит такие огромные корабли? — хотел знать Дендро.

Когда они впервые засекли сигнал, он был взволнован, почти ликовал, потому что решил, что дальний грузовик или дрон-спасатель приняли их сигнал бедствия и летят на помощь. Теперь восторг угас. Корабль таких размеров… последствия пугали.

— Все еще замедляется и все еще идет на нас, — сказал Чанг.

К тому моменту, когда до них осталось меньше ста километров, он практически остановился. Угроза столкновения стала ничтожной, но он все равно надвигался.

— Максимальное увеличение, — сказал Чанг. — Должен появиться через несколько секунд. Ближе, еще ближе… вот он.

Он возник из космической черноты — массивный, грязно-серый цилиндр, собранный из узловатых, налезающих друг на друга пластин с торчащими, словно пни, странными выступами. Нос его напоминал огромную черную пасть, из-за чего он выглядел как голодное чудовище. Тот, кто или что бы ни создало это, не особенно заботилось об эстетике или стиле. Это была огромная, уродливая машина, и это все, что можно было о ней сказать. И еще — она была совершенно чужой, и в ней таилось что-то невыносимо жуткое. Они все чувствовали, как этот холодок заползает внутрь, но не могли подобрать слов.

— Какого черта он не сворачивает? — спросил Дендро. — Он же знает, что мы здесь. Почему он не пытается нас обойти?

— Именно это я и хотела спросить, — сказала Моуфали.

— Потому что он идет на нас не случайно, — сообщил им Чанг, вытирая пот со лба. — Я следил за ним. Он трижды корректировал курс, чтобы выйти точно на нас.

Даже при нормальном увеличении он заполнял весь экран. Он шел к ним, и теперь в этом не оставалось сомнений. Они летели прямо в его огромную черную пасть.

— Он проглотит нас, — сказал Дендро.

— Все в скафандры! — рявкнул Крист. — Шевелитесь! Шевелитесь!

Они знали порядок действий. Они были в панике, в ужасе, но через несколько минут уже были в скафандрах. Разверстая пасть чужого корабля теперь заполняла весь экран. Они смотрели в его черное горло. Словно кто-то погасил звезды. "Полифем" начала бешено вибрировать. Послышался звук усталости металла — будто их сжали в огромном кулаке.

Корабль тряхнуло, как мокрую собаку, и всех швырнуло на палубу. Искусственная гравитация на миг отключилась, и они начали парить.

— Он держит нас в каком-то силовом луче, — сказал Чанг по каналу шлема. Голос его был сухим и хриплым. — Он затягивает нас…

Раздался оглушительный гул, похожий на звук преодоления звукового барьера, а затем гравитация вернулась. Они упали на палубу и поднялись на ноги.

— Он нас заарканил, — сказал Дендро.

В его голосе не осталось ни капли надежды.

— Что там снаружи? — спросил Крист.

— Здесь… — Чанг работал со сканерами, — нормальная гравитация, пригодная для дыхания атмосфера, средняя температура около четырнадцати по Цельсию, — он посмотрел на остальных. — Похоже, нас просканировали, и корабль подстроился под нас.

— Постелили красную дорожку, — сказала Моуфали.

Внутри шлема Дендро замотал головой.

— Нет… нет. Я не пойду туда.

Крист вздохнул:

— Сынок, и что ты будешь делать? Сидеть в этой разбитой посудине? Кто-то здорово постарался, чтобы пригласить нас на борт. Если бы они хотели нас убить, они могли бы раздавить нас этим лучом. Пойдем, посмотрим, в чем дело.

Дендро это не нравилось. Он хотел объяснить им, что охвативший его ужас теперь перерос в чистый, неподдельный страх, но знал, что это безнадежно. Они не станут его слушать.

Крист открыл шлюз и повел их вниз по трапу, в гигантский чужой корабль.

* * *

Они оказались в огромном ангаре или подобии амфитеатра. Он был настолько велик, что их шлемовые фары и прожекторы не могли достать до стен или потолка. Крист пока не давал команду снимать шлемы и не собирался этого делать. Пока он не был уверен.

Командование всегда давалось ему легко. Он был прирожденным лидером. Но здесь, в этом месте, груз ответственности давил на него тяжело, потому что он знал: каждое его действие или бездействие может стоить кому-то жизни.

Чанг кружил вокруг, освещая каждый угол фонарем. На левой руке у него был закреплен сканер, и он снимал показания.

— Это помещение примерно два городских квартала в ширину и вдвое меньше в длину. Невероятно, — он продолжал сканировать. — Потолок больше шестидесяти метров над нами, — он покачал головой. — Такая площадь — и они смогли заполнить ее воздухом за секунды.

— Смотрите, — сказала Моуфали. — Там, внизу.

Все увидели это: бледно-голубой шар света. Он словно манил их к себе.

— Идем, — сказал Крист. — Но помните: пока они не доказали обратное, мы считаем хозяев дружелюбными. Держите пульсары на поясах. Никакой стрельбы. Ясно?

Они последовали за ним к свету. Идти было далеко. Когда они добрались до него, свет погас, и открылся овальный люк. Перед ними был длинный коридор с арочным потолком. Первый его участок был освещен.

— Ну что, рискнем? — сказала Моуфали.

Возвращаться было некуда, да и разбитый "Поли" не сулил ничего хорошего, поэтому они пошли дальше. Они шли молча. Пол, стены и потолок были сделаны из того же блестящего синевато-черного материала, который сканер определил как сплав иридия и платины. Также он показал, что в качестве связующего элемента использовался неизвестный пластик.

Когда они шли, свет за их спинами гас. Коридор освещался участок за участком. Они дошли до очередного люка, но он не открывался.

— И что теперь? — сказал Дендро.

Слова едва сорвались с его губ, как они обнаружили нечто пугающее: они не могли двигаться. Их ботинки прилипли к полу, и никакие усилия не могли их освободить. Дендро начал ругаться, говоря им, что предупреждал о чем-то подобном. Затем над ними открылось отверстие и окатило облаком зеленого газа. Длилось это всего пару секунд, но когда все закончилось, они снова могли двигаться.

Дендро стряхнул с костюма сухие зеленые хлопья.

— Что это за хрень?

Моуфали заметила, что вещество быстро испаряется.

— Дезактивация, — сказала она. — Думаю, нас просто продезинфицировали.

— Логично, — сказал Крист.

Люк перед ними открылся.

Это был еще один коридор, переходящий в другой, сворачивающий направо, а затем заканчивающийся еще одним, который поднимался вверх по пологому склону. Это был лабиринт, и синий свет вел их все глубже и глубже.

— Это безумие, — сказал Дендро. — Мы так заблудились и перекрутились, что уже никогда не найдем дорогу назад.

— А если бы и нашли, куда бы мы пошли? — спросил его Чанг.

— На "Поли". Даже криосон лучше этого.

— Тебе нужно перестать себя накручивать, — сказала ему Моуфали. — Если продолжишь, твой скафандр вколет тебе успокоительное. Нам не нужно, чтобы ты был обдолбанным.

— Она права, сынок, — сказал Крист.

Скафандры заботились о своих владельцах. Они грели, охлаждали, вводили лекарства при необходимости. Если они считали, что владельцу грозит приступ паники или истерика, они вкачивали транквилизаторы, чтобы успокоить. Дендро ничего не сказал. Он не мог выразить словами тот ужас, который нарастал в нем.

* * *

Они оказались в огромном овальном зале, с патрубками, торчащими из потолка. Для чего они предназначались, никто не мог даже догадаться. Чанг попытался их просканировать, но сканер тоже понятия не имел, что это такое. Весь корабль кажется таким… — подумал Крист, — …абстрактным, неосязаемым.

Их вели все глубже и глубже, но, похоже, в этом не было никакой системы. Они находились внутри корабля уже больше часа, но так и не приблизились к пониманию того, в чем же смысл всего этого.

Нас засосало сюда, — подумал он. — Но не для того, чтобы установить контакт с расой, построившей этот корабль. Должно быть что-то еще.

Чанг измерил шагами периметр комнаты, которая была похожа на внутренность гигантского яйца. Он просканировал стены, пол, потолок. Но ничего. Там не было люка, чтобы вывести их наружу.

— Я не понимаю, — сказал он. — Ничего не имеет смысла. Нас пригласили на борт, чтобы мы заблудились?

Он едва договорил, как Дендро издал отчаянный крик:

— Дверь! Гребаной двери нет! — он стоял там, где она только что была, но ее больше не было. — Мы в ловушке! Мы в полной, блядской, ловушке!

Крист и Моуфали встали рядом с ним. Не было никаких признаков того, что здесь когда-либо была дверь: стена была идеально гладкой, без единого шва.

Чанг быстро провел сканирование.

— Я даже не могу засечь проход с той стороны.

Крист чувствовал, как нарастает паника. Как командир, он знал, что должен что-то сделать, сказать что-то, чтобы успокоить их и сплотить, но, черт возьми, он понятия не имел, что именно.

Начали происходить странные вещи.

Дендро заметил это первым. Из одного из патрубков над головой начал мерцать сине-зеленый свет.

— Какого дьявола… — сказал он.

Затем луч света упал на него. Это был тот же бледно-индиговый цвет, и он оказался в ловушке. В свете, словно пузырьки в шампанском, плавали возбужденные частицы. Он был заперт внутри. Они видели, как он пытается вырваться, но это было похоже на попытку выбраться из стеклянной банки. Он кричал, взывал о помощи, но звука не было. Передача с его шлема была полностью заглушена.

Когда остальные попытались подойти к нему, они тоже оказались заключены в лучи. Это было достаточно плохо, но то, что случилось с Чангом, было значительно хуже. Его луч начал заполняться черной, сочащейся субстанцией. Словно капли туши растворялись в воде, пока его луч не стал настолько темным, что они больше не могли его видеть.

Они все кричали, били кулаками по своим тюрьмам, но все было бесполезно. Крист продолжал хлопать ладонями по капсуле луча, которая его удерживала, и она была твердой, как стекло.

А затем, так же внезапно, как и началось, лучи рассеялись. Все были свободны, кроме Чанга. Когда чернота в его луче исчезла и сам луч погас, он просто стоял, вытянув руки, словно все еще пытался освободиться.

Моуфали первой подошла к нему.

— Осторожно, — сказал ей Крист, чувствуя, что что-то не так.

Они все приблизились к нему. Он так и не пошевелился. Его лицо за прозрачным забралом шлема застыло в гримасе ужаса, боли или того и другого вместе. Глаза не моргали. Моуфали протянула руку, чтобы коснуться его, но в последний момент передумала. Она ткнула его тонким стволом фонарика с пояса. Он не пошевелился. Она постучала им по скафандру, и раздался звон, словно он был сделан из гранита.

— Он… он застыл твердый, — сказала она.

И как только эта мысль успела оформиться, он начал парить. Ничто не хватало его и не влияло на него (по крайней мере, они этого не видели). Он стал невесомым и поднялся вверх, вверх, пока не достиг потолка, затем открылось круглое отверстие, и его засосало туда. Отверстие бесшумно закрылось.

Остальные молча стояли несколько мгновений, а затем Дендро сорвался. Он словно затрясся внутри скафандра, а затем бросился на стены, ударяясь о них и отлетая. Снова и снова повторяя одно и то же.

— ВЫПУСТИТЕ НАС ОТСЮДА! — завопил он. — ВЫПУСТИТЕ НАС НАХЕР ОТСЮДА! МЫ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛИ! ВЫ ПРИГЛАСИЛИ НАС! ВЫ! ВЫ! ВЫ!..

Он рухнул на пол, и Моуфали подошла к нему. Он был как желе, когда они поднимали его на ноги. Внутри шлема его глаза остекленели, а на лице застыла жуткая ухмылка.

— Его накачали, — сказала Моуфали.

Через несколько минут он смог стоять самостоятельно. Он был одурманен транквилизаторами, едва способный смотреть на них пустым взглядом. Но спокойный, очень спокойный, и когда он заговорил, то звучал на удивление рационально.

Он хихикнул.

— Мы как белые мыши в лабиринте в поисках сыра, — сказал он. — Мы слишком заняты, чтобы остановиться и подумать о том, что произошло и почему это произошло.

— И у тебя есть ответы? — сказал Крист.

Он снова издал этот дурацкий смешок.

— Это же очевидно, разве нет? Это был не астероид, который в нас врезался. Кто-нибудь его видел? Конечно, нет. Даже корабль не зафиксировал его на видео. Вам не кажется это странным?

— Что же это было тогда?

Он пожал плечами:

— Это был снаряд. Оружие. Они использовали его как рогатку, чтобы сбить птицу с неба. Они искалечили "Поли" этим снарядом, чтобы нас было легче собрать.

Крист посмотрел на Моуфали, ожидая, что она бросит на него взгляд, означающий: "Это лекарства, пройдет", но вместо этого она выглядела встревоженной и глубоко обеспокоенной.

— Отсюда нет выхода, — сказал им Дендро. — Мы идиоты, если правда думаем, что нас засосало сюда из благотворительности, потому что какие-то гребаные инопланетяне практикуют полупросвещенный гуманизм. Что они пожалели нас и захотели помочь. Дерьмооо, — он отмахнулся от этой мысли рукой. — Вы знаете, что там, снаружи, вы знаете, что такое "инопланетяне". Нет никакого чертового альянса, как в сказках. Это все дерьмо собачье. Они либо ненавидят нас и хотят убить, либо используют, как скот. Они либо относятся к нам с полным презрением, либо игнорируют нас и желают, чтобы мы убрались, — он снова рассмеялся. — Мне перечислить примеры?

Не нужно было; все они прекрасно знали об ужасах, которые несли инопланетные расы. Например, Вирмиды были враждебны и воинственны. С ними велись войны. Когда они захватывали людей, то помещали их в лагеря смерти для медицинских экспериментов. Империанцы тоже были воинственны и использовали захваченных людей как скот. Металлурийцы похищали людей (и любые другие расы, какие могли найти) и помещали их в зоопарки. Мегра убивали любого, кто отличался от них. А Эфириане? Может, они и не были открыто агрессивны или недружелюбны, но они питались человеческими эмоциями и воспоминаниями. Никакого обмена идеями или культурами. Люди были для них домашними животными.

— Нас привели сюда, чтобы коллекционировать, — закончил Дендро. — Нас больше никогда не увидят. Когда нас засосало сюда, это было с целью. С отвратительной целью.

Криста постепенно охватывал гнев, и в основном потому, что Дендро вслух высказывал все то, чего он боялся больше всего.

— Тебе нужно прекратить, сынок. Я не прошу тебя сейчас, я приказываю.

Дендро снова хихикнул. Он откинулся спиной к стене и сполз на пол. Через некоторое время он начал рыдать.

— Бред сумасшедшего, — сказал Крист Моуфали. — Это все наркотики. В том, что он говорит, нет никакого смысла.

Внутри шлема ее смуглое лицо осунулось и побледнело.

— А может, в этом есть весь смысл мира.

* * *

Час спустя их выпустили в другой темный коридор. Тот же шар синего света вел их дальше. Люки позади них закрылись — отступать было некуда.

— Как игрушки на веревочке, — сказал Дендро.

Если бы не шлем, Крист, пожалуй, просто ударил бы его. За все время командования он никогда не поднимал руку на члена экипажа, но этот Дендро… черт возьми, для него он сделал бы исключение. Дикий, неистовый Дендро был лучше, чем накачанный наркотиками. Он медленно приходил в себя… слишком медленно… и рано или поздно он снова сорвется. И его снова накачают транквилизаторами. Цикл будет повторяться бесконечно, пока…

…перед ними открылся не люк. Вся стена растворилась, как дым на ветру. Перед ними была непроглядная тьма. Затем сверху зажглись огни. Не привычный им яркий белый свет, а то же синеватое свечение, которое открыло им огромную камеру, — Крист решил, что она легко может быть размером с футбольное поле на Земле. Она тянулась и тянулась.

— Вот мы и добрались до сути, — сказал Дендро.

Да, несомненно… но до сути чего именно?

Крист шагнул туда вместе с остальными, но часть его разума отказывалась входить. Она все еще отрицала происходящее. Как ты думал, что это будет? — спросил голос в его голове. Он звучал немного истерично. — Ты думал, тебя встретят безобидные большеголовые инопланетяне с заостренными ушами и предложат тебе жест доброй воли и взаимного уважения, как в какой-нибудь дешевой телепрограмме двадцать первого века? Ты думал, будет слава и понимание? Что твои люди будут носить тебя на руках за то, что ты привел их к свету? Чужой корабль, казалось, смеялся над его глупой наивностью, и Крист слышал этот смех в своей голове.

Он огляделся вместе с остальными, и то, что он увидел, заставило его захотеть заплакать. У него перехватило дыхание, а мозг заполнил пронзительный шум.

— Вот в чем суть, — сказал Дендро. — И только в этом.

Комната была заполнена тем, что казалось виниловыми мешками — рядами и рядами, парящими в воздухе без всякой видимой опоры. Их были сотни, выстроенных в линию.

— Образцы, — сказала Моуфали, и в голосе ее послышалась острая тревога.

Крист пошел по ряду вместе с ней. Мешки выглядели как какой-то прозрачный пластик, но были сделаны из материала, которого никто из них никогда не видел. Каждый из них был похож на мешок с жидкостью, которая держала форму за счет собственного поверхностного натяжения. Моуфали ткнула один из них стволом пульсара, и по нему пробежали густые, вялые волны, как по плохо застывшему желе.

Внутри каждого, плавая в мутной плазме, лежали образцы, как она и сказала — животные и растения в удивительном разнообразии. Узнаваемые формы животных: рептилии и млекопитающие, насекомые и птицы, а также другие существа, которые были всем этим и ничем из перечисленного одновременно, странные химеры со всей галактики со слишком большим количеством глаз и конечностей, плавниками, щупальцами и придатками, назначение которых было неведомо и загадочно. Они видели чужих существ, которых узнавали: империанцев и червей-лентяев, игольчатых пауков и троичных кваалаков. Других, которых они никогда не видели раньше — странные паукообразные организмы и другие, похожие на комки меха или чудовищные кальмарообразные создания, покрытые переливающейся чешуей. Некоторые были размером с муху, другие — с кита.

— Этот корабль, должно быть, летает от планеты к планете, собирая характерные формы жизни, — сказала Моуфали. — Возможно, он полностью автоматизирован. Коллектор. Биологический зонд, не имеющий аналогов в нашем воображении.

Дендро свободно бродил от ряда к ряду, комментируя гигантские чудовища, крошечных насекомых и растения, которые, казалось, находились в процессе превращения в животных.

— У них есть все! Все! Все, что ползает, плавает или летает! Есть только одно, чего у них не хватало — людей, — сказал он. — Или не хватало, но теперь у них есть и это. У них есть четверо из них, чтобы пополнить этот зверинец.

У Криста все внутри пересохло. Ему хотелось сказать Дендро, что тот неправ, но, конечно, он был прав. Их коллекционировали, и это был лишь вопрос времени, когда их поместят в эти мешки. Почти не осознавая этого, он вытащил пульсар с пояса и был готов его применить.

— Что ты делаешь? — спросила Моуфали.

— Я… я не знаю, — признался он. — Но будь я проклят, если позволю им заполучить кого-нибудь из нас.

— Чанг уже у них, — сказал Дендро.

— Не будем торопиться, — сказала она.

Дендро рассмеялся:

— Она права. Старпом, не торопись. В смысле, какого черта бороться? Они уже взяли нас за задницу, и это лишь вопрос времени, когда нас закупорят и наклеят этикетки.

— Заткнись, — сказал ему Крист.

Он продолжал смеяться, будто это была самая смешная шутка, которую он когда-либо слышал.

— Нет-нет-нет! Я не заткнусь! Какого черта я должен? — он побежал между рядов. — Эй, вы, пучеглазые ублюдки! Я здесь! Я здесь! Идите и возьмите меня! Слышите меня? Идите и возьмите меня, мать вашу!

— Успокойся, — крикнула Моуфали.

Но он и не думал успокаиваться. Он бегал кругами, натыкаясь на мешки и сбивая их с пути. И когда это не вызвало никакой реакции, он вытащил пульсар и начал стрелять наугад, уничтожая мешок за мешком.

— ИДИТЕ И ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ! ИДИТЕ И ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ, ГРЁБАНЫЕ ВЫ УРОДЫ! — вызывал он.

— Убери его! Ты кого-нибудь поранишь! — приказал Крист, но в голосе его больше не было силы.

Он чувствовал себя слабым и беспомощным перед всем этим.

Чем бы это все кончилось, никто не знал, но внезапно Дендро закричал, словно его ошпарили. Его крик эхом разнесся по огромным просторам камеры. Он был далеко от остальных, и они не могли его видеть, потерянного среди бесчисленных рядов мешков с образцами, но они прекрасно его слышали:

— О, Боже… О, Боже! Крист! Док! Помогите! Он схватил меня! Он меня схватил, мать его!

Крист и Моуфали бросились туда так быстро, как только могли, и то, что они увидели, было не только безумным, но и гротескным: что-то вроде гигантских клещей схватило Дендро. Они спускались с потолка на серебряном стержне. Они не раздавливали его, а просто держали в воздухе, словно любопытного жучка, достойного изучения.

— Не двигайся! Не сопротивляйся! — сказала Моуфали. — Возможно, они просто обездвиживают тебя, чтобы ты не повредил образцы! Постарайся расслабиться, и, возможно, они отпустят тебя!

Крист подумал, что это было серьезное заблуждение, потому что Дендро схватили гигантские щипцы, и это было очевидно. Он нацелил пульсар на серебряный стержень и выстрелил, но это не дало никакого эффекта.

Или дало.

Потому что Дендро подняли вверх и унесли, и он исчез в отверстии в потолке, точно так же, как и Чанг.

* * *

Их осталось двое.

— Выхода нет, да? — сказал Крист.

— Теперь нет.

— А раньше мог быть?

— Не знаю, — сказала Моуфали. — Возможно. Возможно, если бы Дендро не устраивал беспорядки и…

— И если бы я не стрелял?

— Возможно.

Он только хмыкнул в ответ. Она, казалось, не понимала всей тяжести ситуации, или, может быть, просто смирилась с ней.

Свет в коллекционной комнате выключали секция за секцией, пока они не остались стоять в темноте. Это было достаточно плохо, но так стало бесконечно хуже. Клещи могли прийти за ними в любой момент.

Вдалеке появился синий свет.

Он указывал путь… но куда?

Они пошли за ним, потому что им больше ничего не оставалось. Они держались за руки, потому что, когда все остальное рухнуло и свет погас, это было единственное, что у них осталось.

Свет привел их в следующую камеру, такую же огромную, как и предыдущая. И ее предназначение было еще хуже. Но это должно было закончиться здесь, рано или поздно. Они оказались в лаборатории.

Возможно, масштабы были фантастическими, но это была лаборатория. Там стояли огромные сосуды с жидкостью, которые, возможно, были сделаны из самой жидкости. Трубы и шланги из того же материала. Большие круглые пластиковые чашки, похожие на чашки Петри, и прозрачные прямоугольники, которые вполне могли быть предметными стеклами. Бурлили чаны, и с потолка свисали странные инструменты. Но самым жутким были зеркальные линзы высоко наверху.

— Мы под микроскопом, — сказал Крист, срывая шлем и швыряя его. — Мы, блядь, под микроскопом, как гребаные микробы.

— Возможно, мы для них не больше, чем микробы.

Но он не слышал ни слова из того, что она говорила, потому что он упал на колени, сначала бессвязно бормоча, затем рыдая, а теперь смеясь, как Дендро. Возможно, раньше он не понимал шутки, но теперь он понял ее чертову суть.

* * *

Крист постепенно терял связь с реальностью.

Он был человеком дела, техником и инженером по образованию. Все это не имело смысла. Это был кошмар. Это была история ужасов. Это было чистое, необузданное безумие. И поэтому что-то в нем отшатнулось от этого. Осознание того, что такое чужой корабль и какова его цель, вырвало ковер здравомыслия из-под его ног, и он сдался.

Он думал о других дальних космических миссиях, в которых участвовал. Он думал о бейсбольных матчах, в которые играл мальчишкой. Он думал о золотых пшеничных полях в Огайо, где родился, и об ужасных пылевых бурях на красной планете в подростковом возрасте. Его скафандр снабжал его едой и водой еще несколько дней. А после…

Но "после" для него больше не существовало.

Моуфали куда-то ушла, увлеченная тем, что видела. Она перестала для него существовать. Он тоже побродил немного, и одна из первых вещей, которые он нашел, был Чанг. Его разрезали на пластинки толщиной в микроны. Словно кто-то пытался нарезать его колоду игральных карт. Каждая пластинка — а их были буквально тысячи — была подвешена вдоль одной из стен, словно сушилась.

О, Господи, — подумал он. — Бедный, несчастный Чанг. Моя правая рука. Единственный парень, которому я мог доверять и на кого мог положиться. Они заморозили тебя и нарезали как ветчину в гастрономе. Ну и дела.

Он нашел и Дендро.

Бедного, глупого Дендро. Эмоционального, неуравновешенного, злого, счастливого, глупого маленького щенка, которому нечего было делать среди звезд.

Он был прикреплен к столу, прислоненному к стене. Его препарировали, как лягушку. Внутренние органы были извлечены и приколоты рядом с телом.

Когда Моуфали закричала, Крист пошел к ней. Не торопясь, заметьте, но медленно и решительно. То, что он увидел, заставило что-то скрутиться внутри него, но он уже почти не удивлялся.

— Помоги мне, — сказала она. — О, пожалуйста, помоги мне…

Но что он мог сделать?

Она висела примерно в двух метрах над полом. Когда Крист подошел, длинная тонкая игла вонзилась ей в живот, а другая — в горло. Затем она перестала двигаться. Из нее что-то высасывали или вкачивали в нее. Она обмякла и уставилась на него пустыми, невидящими глазами.

Иглы убрали, и щипцы унесли ее для более детального изучения. Две пластиковые прямоугольные пластины сомкнулись вокруг нее и раздавили ее в студенистую массу. Кости были переломаны, внутренности превращены в фарш. Ее размазали по другой прямоугольной пластине и поднесли к одной из зеркальных линз наверху для надлежащего микроскопического исследования.

— Я один, — услышал Крист свой голос, и он звучал так похоже на голос мальчика, который когда-то играл в бейсбол, что он начал плакать. — Я здесь совсем один, и никому нет до меня дела. Никому никогда и не было. Может, я всегда был один и только сейчас это понимаю. Может, я всю свою жизнь был на этом корабле.

Он не мог двигаться.

Как и раньше, он был прикован к полу. Вокруг его ботинок начали кружиться цвета, и медленно поднялся пузырь розовой жидкости, окутывая его. Она была очень теплой. Даже через скафандр он чувствовал ее чудесное тепло.

Пожалуйста, пусть это не будет больно, — подумал он. — Пожалуйста, никакой боли.

Не знал, слышит ли его корабль, может ли понять или ему вообще все равно. Он был образцом. Вот и все. Жучком, которого накалывают на булавку. Он родился, чтобы умереть так и стать частью этой ужасной коллекции.

Я не закричу.

Я умираю от страха.

Но я не закричу.

Я умру как человек.

Но пока эти мысли проплывали в его мозгу, как паутина, он знал, что это не способ умирать для человека. Это не способ умирать для собаки. Это не способ умирать для любого из тех существ в мешках.

Он зарыдал и не мог с собой ничего поделать.

Пузырь уже поднялся до пояса.

Ну, пожалуйста, я же разумное существо.

Но он со страшной уверенностью знал, что для хозяина этого корабля он не был разумным. Он был животным, которое нужно собрать и изучить. Вот и все.

— Не надо было так делать. Не со мной. Не с Чангом. Не с Дендро или Моуфали. Мы бы сотрудничали. Правда.

Но когда пузырь поглотил его и он начал тонуть в жидкости, которая просочилась в его скафандр (ведь шлема уже не было), он в последний раз поднял глаза. Он мог видеть одну из тех гигантских зеркальных линз, и чем ближе она становилась, тем больше прояснялась ее поверхность, открывая извилистую сеть нитей, ползущих по огромному налитому кровью глазному яблоку, которое смотрело на него сверху вниз.

Затем жидкость стекла.

Он онемел, осознавал происходящее, но не мог пошевелиться. Он ничего не чувствовал. Что было хорошо, когда щипцы подняли его в воздух, и булавка пронзила его грудь, прикрепив к пенопластовой доске.

Подготовили.

Для коллекции.

Перевод: Грициан Андреев

Кладбище

Tim Curran, "Graveyard", 2004

Корэб. Четвертая планета в системе Бета Андромеды, класса M, красный гигант в созвездии Большой Медведицы. Звезда, что вглядывалась в ледяную черноту космоса, точно огромный разъяренный глаз цвета свежей крови. Мы влетели в вытянутую эллиптическую орбиту вокруг планеты и повисли там, будто муха в паутине, — перигей был настолько низок, что при первом же проходе мы едва не задели облака.

Не прошло и часа, как Брайтенбах, первый помощник, вызвал нас на мостик и дал возможность как следует, долгим взглядом окинуть этот черный и загадочный мир, кружащийся внизу.

Я сказал:

— Мы же грузовой корабль, ради Христа, какого дьявола мы в это ввязались? Мы не военные и не экспедиционный корпус… мы торговцы, возим руду. Это не наше дело.

Брайтенбах одарил меня своим обычным мрачным взглядом. Он был кругленьким человечком с лицом красным, как висконсинская вишня, а макушка лысеющей головы розовела, точно воздушный шарик. Он облизнул губы.

— Внизу колония, Стерлинг, — сказал он, уставившись на меня своими острыми голубыми глазами. — Колония почти на две тысячи человек. Вот в чем дело, умник: от них не было вестей почти два месяца — ни подпространственного треска, ни телеметрии, ни киберпространства, даже чертова дымового сигнала.

Я остался равнодушен.

— Господи, первый, нас не учили таким вещам.

— Ты все равно спускаешься, Стерлинг. Мы — ближайший корабль, так что выпало нам. Любому другому потребовалось бы пять месяцев, чтобы добраться сюда.

Курц провела рукой по своим колючим рыжим волосам и подмигнула мне.

— Ну же, Стерлинг. Где твое любопытство? Чувство приключений?

— Должно быть, я оставил его в других штанах.

Курц расхохоталась; она смеялась над чем угодно. Не важно, что ты ей скажешь, — она смеялась.

— Вот за что я тебя люблю, Стерлинг. За твою желтую полосу.

— Некоторые говорят, она подходит к цвету моих глаз.

Брайтенбах вздохнул.

— Поверь мне, Стерлинг. Мне не нравится посылать людей туда вниз, но у меня нет выбора. Мы уже потеряли один дрон. Мне нужен кто-то на поверхности.

К нам присоединились Пеначек, третий помощник, и Куперли, один из системных хакеров, и уставились на Корэб внизу, не говоря ни слова.

Пеначек был довольно милитаристского склада. Его представление о гражданских действиях сводилось к хорошей ковровой бомбардировке. Куперли был молчалив, очень молчалив.

Брайтенбах оглядел нас и сказал:

— Можете взять один из шаттлов. Все уже запрограммировано. Вы приземлитесь сразу за окраиной Нью-Байонна. Наденете защитные скафандры — на всякий случай. Энергия там отключена, и солнце не взойдет еще две недели. Просто осмотритесь. Если никого не найдете, заберите любые записи, какие сможете, любые голосферы. Попробуйте отыскать дрон. Пробудете на поверхности пару часов, не больше…

Он продолжал говорить, но я не слушал. Я смотрел на Корэб внизу, думая и думая. Это был зловещий, безжизненный мир, насколько я мог судить, окутанный тяжелым одеялом облаков, словно маской, которую он ждал, чтобы снять в полночь. Беда в том, что полночь на Корэбе длилась три недели из-за его безумной орбиты. Мясо у основания моего позвоночника буквально ползло. Планета напоминала мне какую-то гигантскую усыпальницу, чужой дом с привидениями, полный крадущихся теней и кошмарных силуэтов. И мы входили в него, как кучка перепуганных детей, входящих в заброшенный дом в мертвом лесу.

— Есть еще вопросы? — спросил Брайтенбах.

Вопросов не было.

— Не торопитесь, — сказал он. — Там будет очень темно…

* * *

Мы прорвались сквозь нижние слои атмосферы, словно камешек, упавший в мутный, застойный пруд, и канули без следа. Курц попыталась разрядить обстановку, оскорбляя меня, но смеха не добилась. Наш юмор высох, как слюна во рту. Мы приземлились на посадочную площадку на окраине Нью-Байонна. Единственными источниками света были огни шаттла. Снаружи было черно, как внутри мешка для трупов, воздух полон диких летящих форм, словно ведьмы, осаждающие небо. Курц поспешила заметить, что мы видим клочья тумана.

Но мне было трудно в это поверить.

Пеначек связался с кораблем, сообщил, что мы приземлились целыми.

Мы натянули шлемы поверх наших напряженных, бескровных лиц, и Пеначек открыл шлюз, и мы ступили в бесконечную ночь Корэба. Там дул сильный ветер, и вы чувствовали его удар в тот самый миг, как покидали корабль. Снаружи бушевала неистовая, безумная пыльная буря, воздух был полон мельчайших частиц, которые осыпали наши скафандры снаружи.

Курц несла сканер, будучи единственной, кто умел им пользоваться. Он выглядел как черный прямоугольник на ее левом предплечье, поверхность которого была усеяна показателями и графиками. Она настроила его на непрерывное сканирование на предмет форм жизни и постоянный мониторинг атмосферных условий. Она прошла полукругом, выставив левую руку.

— Я не улавливаю ничего живого, — сказала она. — Никакого сигнала от дрона. Но эта буря или что там еще… мои сигналы могут просто отражаться обратно. Город прямо впереди.

Сквозь наушник я услышал голос Пеначека:

— Что-то здесь не сходится, народ. Мозговой комплекс дал мне профиль Корэба перед спуском. Воздух здесь чистый. Ветрено, конечно, но не до такой степени, чтобы быть полным этой дряни. Если бы мы попытались дышать этим, было бы, как… как…

— Как сосать пустынный песок через трубу, — закончил я за него.

— Верно.

Куперли тяжело дышал; это было слышно.

— Может… нам просто убраться отсюда?

Курц проигнорировала его.

— Да, здесь что-то не так. Сканер говорит, что воздух пригоден для дыхания, но он ничего не говорит обо всей этой пыли или о том, что это такое.

Наши шлемовые фонари были полны этого — частиц чего-то, летящего и кружащегося вокруг нас, как снежинки. Наши ярко-оранжевые скафандры посерели от этой субстанции. И чем ближе мы подходили к городу, тем гуще она становилась. Словно пробираешься сквозь пылесборник, наполненный ветром и пеплом от сигарет. Она была не только в воздухе, но и слоем лежала на земле.

Мы четверо брели сквозь тьму, держась плотным строем. Четыре перепуганных человека в ярко-оранжевых композитных скафандрах и квадратных шлемах с рядами фонарей по бокам.

Внезапно мы увидели, как город поднимается из мглы — огромное и пустынное кладбище, манящее нас. Мы не видели никакого движения, только множество сборных зданий и хижин-квасцов, утопающих в тени, заброшенных и почему-то смертоносных. Несколько узких извилистых улиц. В самом начале города мы остановились, лишившись дара речи. В свете внутренних ламп шлемов были видны наши лица — бледные и напряженные, глаза ввалились в черные провалы. Мы все знали, что что-то ужасно не так, просто не знали, что именно.

Внезапно раздался треск статики… громкий, резкий, пронзительный. Я чуть не выпрыгнул из собственной шкуры. Но это был всего лишь Брайтенбах на корабле — проверял.

— Просто хотел напомнить вам, детки, чтобы не разговаривали с незнакомцами внизу, — сказал он.

Несколько из нас нервно рассмеялись. Тот смех, что на грани крика. Внизу было скверно — тоскливо, жутко и удушающе. Здесь была вся атмосфера сырого, червивого гроба.

— Надо же любить нашего первого помощника, — сказал я. — Он у нас забавный парень.

— Ага, — сказал Куперли. — Забавный.

Пеначек нагнулся, зачерпнул полную перчатку этого порошкообразного вещества.

— Что это за дерьмо, Курц? Твоя коробочка должна хоть что-то знать.

Она пожала плечами, хотя в этом громоздком скафандре это было не очень заметно.

— Это пепел.

— Я знаю, что это пепел, — рявкнул он. — Что за пепел?

Но у нее не было ответов, и мы двинулись дальше, держась достаточно близко, чтобы касаться друг друга. Город, казалось, ждал нас. Я знаю, как безумно это звучит, но вы почти чувствовали это. Ожидание, бесконечно терпеливое чувство предвкушения. Словно у него были секреты, сюрпризы для нас, и он затаил дыхание. Наши шлемовые фонари шарили по зданиям, создавая жуткие панорамы скачущих теней и отбрасывая искаженные отражения нас самих на стальные и каменные фасады. Частицы пепла попадали в лучи света, как ил в глубине океана. Это было жутко и нереально. Город-призрак в двухстах световых годах от Земли.

— Где все, черт возьми? — сказал Пеначек, напряженно. — Я имею в виду, Христа ради, покажите мне хоть какие-то тела.

Я понимал, что он имел в виду: даже большое количество трупов было бы лучше, чем это. Пепел лежал слоем примерно в шесть дюймов, как свежевыпавший снег. Когда мы шли, мы вздымали облака этой субстанции, которые кружились на ветру. Хруст частиц под ногами напоминал шорох сухих осенних листьев. Если вы можете представить себе, как пробираетесь через яму с пеплом из крематория, вы поймете, о чем я.

Мы начали замечать множество маленьких кучек пепла, которые постепенно размывались ветром. Столько пепла и ни души. Думаю, к тому моменту мы все начали делать некоторые неприятные выводы.

Пеначек остановил нас.

— Слушайте, я не знаю, как вы, но я хочу свернуть этот пикник. Разобьемся на пары, проверим здания по обе стороны улицы. Добудем для Брайтенбаха его драгоценные сферы и сматываемся к чертям. К дрону. Если мы будем продолжать двигаться вперед, вон там, в конце, найдем административное здание. Куперли? Ты со мной. Курц? Ты со Стерлингом.

— Почему мне всегда достается она? — сказал я.

Мы разошлись и двинулись по тротуарам по разные стороны дороги. Курц и я нашли несколько запертых дверей, кучу пепла и не много другого. Наконец, мы нашли место, которое оказалось чем-то вроде общественного центра для шахтеров и исследователей, называвших это кладбище домом. Внутри мы обнаружили большую столовую, несколько административных кабинетов и кухню. На доске объявлений висели объявления. Все выглядело совершенно нормально.

За исключением того, что все было мертво, пусто и темно. Слишком много куч пепла.

На столах стояли тарелки, на крючках висели пальто, в пепельнице догорал окурок. Это напомнило мне тот заброшенный корабль на старой Земле, "Мария Селеста".

Все было именно так. Словно люди вышли всего за несколько минут до нашего прибытия.

Кучи пепла здесь были крупнее и в основном нетронуты. В горле пересохло так, что им можно было бы вытереть пролитую воду. Я был в одной из задних комнат, собирал голосферы и бумажные документы, когда закричала Курц. Я выбежал обратно, как только мог в своем скафандре. Я добрался до общей комнаты, и она стояла там с пульсером наготове, готовая стрелять во что угодно. Включая меня. В свете ее шлема лицо казалось бледным, как сыр.

— Я что-то видела, — сказала она почти слишком спокойно. — Там… на лестнице.

Я направил туда свой фонарь. Просто лестница, ведущая на верхний этаж, площадка наверху. Я ничего там не увидел, только зернистую тьму и метель кружащегося пепла. Я ожидал, что Пеначек с другой стороны улицы вмешается и спросит, какого дьявола происходит. Но он и Куперли были вне зоны прямой связи между шлемами. Они могли поймать нас только по удаленному каналу.

Я глубоко вздохнул.

— Сейчас там ничего нет. Что это было?

Она вглядывалась в мое лицо, ища признаки того, что я считаю ее истеричной женщиной. Она ничего не нашла.

— Просто… я не знаю… я увидела это краем глаза. Просто размытое движение, понимаешь? Я повернулась и увидела… не знаю… что-то. Смутную, сгорбленную фигуру, — ее глаза расширились. Она стерла пятно пепла со смотрового стекла. — Ты… ты веришь мне, Стерлинг?

Я сказал, что верю.

Вместе, я впереди, мы поднялись по ступенькам, держа наготове пульсеры. Думаю, нам обоим отчаянно хотелось взяться за руки, но места не было. Лестничная клетка была узкой. Мы поднимались ступенька за ступенькой, молча. Наши фонари создавали жуткую пантомиму крадущихся, ползучих теней. Мое дыхание было коротким, резким, и страх волнами поднимался в животе, густой и тошнотворный.

Мы достигли верха и вошли в тесный коридор, усеянный дверями. Мы стояли в тишине, огромной и угрожающей, прислушиваясь к биению сердец в ушах, к шуму крови. Больше ни звука. Только это всепоглощающее, сокрушительное отсутствие звука. Но, несмотря на это, наши нервные окончания гудели, потому что мы знали с ужасающей, неотвратимой уверенностью, что мы не одни. Здесь было что-то, что источало фобическое чувство… присутствия.

Голосом сухим, как головешки, Курц сказала:

— Ты чувствуешь это, Стерлинг?

— Да, — сказал я. — Кажется, да.

Бывали ли вы когда-нибудь в доме с привидениями? Не в аттракционе и не в виртуальном модуле, а в настоящем? В каждом городе есть такое место — место гнусных дел, давно минувших, реальных или воображаемых. Затворенное место, населенное тишиной, пылью и потусторонними воспоминаниями. Я вырос в марсианских колониях, в Нью-Балтиморе, если быть точным. Шахтерский городок. Там был старый нефтеперерабатывающий завод, заброшенный почти век назад. И если у тебя были яйца, стальные нервы, ты мог пойти туда глубокой ночью, пройти по этим пустым, безлюдным коридорам. Я сделал это однажды. Один. Мне показалось, что я вижу фигуру, спускающуюся по шахте прямо на меня, и я закричал. И побежал. Я не останавливался, пока не добрался до дома, в безопасность. И по сей день я уверен, что там действительно было что-то… нечто древнее и отвратительное, что обитало на Марсе столетиями до нашего прибытия.

В тот момент я снова был в том мрачном, изолированном руине.

Мы обошли комнаты одну за другой. Мы не нашли ничего важного. На одной из кроватей мы обнаружили кучу пепла в форме человека. Но это уже не было особенно удивительно. И Курц, и я знали, чем были все эти кучи пепла. Если здесь и было что-то живое, мы этого не нашли.

Пеначек открыл канал, и Курц с я вздрогнули.

— Что у вас там происходит? — спросил он. — Что-нибудь есть?

Курц и я переглянулись, молча решив ничего не говорить.

— Ровным счетом ничего, — сказала она. — Стерлинг все пытается зажать меня в темных углах. Не знаю, что у него на уме. А у вас?

На мгновение повисла пауза, полная тревоги.

— Ну… не знаю… ничего, наверное. Куперли здесь сходит с ума, все слышит какие-то звуки, видит призраков.

Призраков. Меня это не удивило. Я сглотнул, думая о том, как приветственными были бы сейчас лязг цепей или голос без тела. Что угодно, лишь бы нарушить эту ужасную беззвучность. Даже призрачная фигура, проходящая сквозь стену со своей головой в руках, была бы кстати.

Куперли сказал:

— Я ничего не выдумываю, черт возьми. Я говорю вам, мы здесь не одни, народ. Здесь что-то есть. Что-то наблюдает за нами из темноты…

Я почувствовал мурашки на спине, на затылке. Пеначек был главным; мы должны были делать, что он скажет. Если он сказал, что мы должны обыскать этот морг в поисках сфер и прочего, значит, мы должны. Но я все же был за то, чтобы направиться к шаттлу и убраться.

Курц и я нашли крытый переход, соединяющий здание с шахтерской конторой по соседству. Мы пошли туда и опять не нашли ничего. Много кабинетов, лаборатория. Образцы породы. Мертвые терминалы. Еще кучи пепла.

Как и везде. Я начал задаваться вопросом, не даем ли мы волю своему воображению. Несмотря на ужас, который прокатился по мне, как стерильное, безжизненное море, я начинал думать именно так.

— Эй, Стерлинг? — сказала Курц. — Ты когда-нибудь занимался этим в невесомости? Боже, вот это было путешествие. Тыкаешься в стены и…

Я внезапно развернулся, потому что на этот раз я был тем, кто что-то увидел.

На одно кратчайшее мгновение — так быстро, что я задался вопросом, видел ли я вообще хоть что-то, — у окна, выходящего на пустынные улицы, появилось лицо. Гротескное, нечеловеческое лицо, прижатое к стеклу. Я вскрикнул, выхватил пульсер и выстрелил. Вспышка холодного синего света ударила в окно и расплавила его в обугленные угли.

— Что? — потребовала ответа Курц. — Что?

В моих легких не было воздуха. Я не мог вымолвить ни слова. Я сглотнул и снова сглотнул.

— Лицо… что-то… я не уверен. Но оно было там. Я видел его.

— Какого черта у вас там происходит? — хотел знать Пеначек.

Курц сказала:

— Стерлинг что-то увидел. Фигуру. Он устраивает здесь перестрелку в ОК-Корале.

— Успокойся, ради Христа, — предупредил меня Пеначек. — Ты кого-нибудь пристрелишь.

Курц проверяла свой сканер.

— Я не вижу никакой жизни снаружи. Биосканеры показывают ноль, никаких инфракрасных следов, никаких физиологических излучений. Ничего.

— Ладно. С меня хватит, — сказал Пеначек. — Прекращаем. Нам нужна поддержка. Мы не оборудованы для этого. Все выходим на улицу, прямо сейчас, черт возьми, направляемся к кораблю. Давайте, народ.

Мы не теряли времени. Вместе мы с Курц вышли за дверь в эту бушующую пепельную бурю, держась так близко, что наши скафандры терлись друг о друга. Но это было хорошо. Компания. Человеческая компания. Я никогда раньше не испытывал такой потребности в ней. Мы стояли рядом, ожидая остальных. Наши фонари все еще ярко горели, но, казалось, вокруг нас плясали тени.

И самое плохое, по-настоящему плохое, было в том, что я не думал, что это мы их создаем. Две, три, может быть, четыре минуты мы ждали. Вечность, когда ты стоишь на мрачной, безлюдной улице, а ветер швыряет пепел в твое смотровое стекло на каком-то мрачном, чужом, потустороннем мире.

— Где они, черт возьми? — спросила меня Курц, и по голосу я слышал, что она расстроена, напугана.

Напугана до смерти, возможно.

— Я не знаю.

Они были на складе, через два здания вверх по улице. Я знал это точно. Я попытался связаться с ними по удаленному каналу, и Курц тоже, но мы не получили ни звука. Что касается связи, они могли бы провалиться в какую-то черную, разверзающуюся бездну.

Курц сказала:

— Они все еще там. Я улавливаю их биосигналы.

Мы добрались до склада, пробираясь сквозь глубокие кучи пепла, которые разлетались на миллион жужжащих осколков, когда мы их тревожили. Они поглощали нас облаками мусора, как циклоны из кружащихся, сердитых ос. Как-то я на мгновение потерял контакт с Курц. Внезапно она не касалась меня. Я развернулся, и мое смотровое стекло было залеплено слепящей грязью. Я начал отчаянно шарить вокруг, выкрикивая ее имя.

Но она просто упала, и я помог ей подняться.

— Проклятое место, — сказала она.

И, возможно, она сказала бы еще что-то, но как раз тогда наши внешние микрофоны уловили звук, от которого мы оцепенели. Сначала я подумал, что это другие, но нет. Этот звук… мы оба его слышали… странный, легкий шум шагов. Он напомнил мне звук бегущих босых ног по бетону. Но крошечных ног.

Как у детей.

И примерно тогда Куперли пробился по удаленному каналу и начал кричать. У меня было чувство, что он случайно нажал сканирование каналов. На одно мгновение это были только я и Курц в этой безмолвной темноте, а в следующую:

— …помогите мне, помогите мне, помогите мне… о, дорогой Христос, помогите мне… Курц! Стерлинг! Они повсюду, они повсюду! Разве вы не видите их… вы должны их видеть! Пеначек! О, Господи, о…

И связь оборвалась.

Мы с Курц выхватили пульсеры и направились туда. Мы двигались быстро. Мы начали привыкать жить и действовать в этих проклятых скафандрах, освоили трюк скольжения по пеплу, не падая на задницы.

Как бы то ни было, мы поднялись по тротуару и сначала ничего не увидели. Дверь склада была открыта. Мы видели только темноту, сгущающуюся там, зернистую и колышущуюся. Затем мы услышали звуки. Деловые звуки. Движение многих вещей одновременно, шепот, шорох и шуршание. Рядом со складом была небольшая аллея, и когда наши фонари осветили ее… произошло нечто невероятное, нечто шокирующее.

Курц сказала:

— Какого дьявола?

Это было похоже на переворачивание гниющего бревна и видение тысяч муравьев, снующих и скользящих. Когда наши фонари осветили эту сцену, мы увидели на одно короткое мгновение дрожащую, деятельную орду… я не знаю чего, просто сонм фигур и форм. Они исчезли с удивительной скоростью прямо по стенам зданий. Свет действовал на них так же, как вода, вылитая на пену, — рассеивание. Полное рассеивание. Они двинулись всей массой с такой скоростью, что мы так и не успели разглядеть, что это было. Примерно в то время, когда фигуры скрылись, мы заметили Куперли. Его тащили через дверной проем. Мы видели, как его ноги в ботинках отбивались, когда его втягивали в темноту. Казалось, его шлемовые фонари не работали.

Курц хотела броситься за ним, но я остановил ее.

Их было слишком много. Может, вы и не могли их видеть, но вы могли их слышать — это жужжание, свистящий шум, который они издавали, словно саранча, обрушивающаяся на поле. Это заставляло мою кожу ползти. Этот звук проникал в голову, эхом отражался там, пока не хотелось закричать. И казалось, он доносился отовсюду: спереди, сзади, слева, справа, сверху. Боже милостивый.

Я вызвал корабль, запрашивая подкрепление, но канал был мертв.

Я повел Курц вперед, или, может быть, она вела меня, и мы вошли в ворота склада. Мы попали в приемную, полную столов и множества разбросанных повсюду куч пепла. Я видел следы ботинок Пеначека и Куперли. Снаружи мы снова услышали этот грохот движения, когда фигуры вернулись. Курц направилась в коридор, и я был прямо за ней. Я обернулся и увидел…

Я не уверен, что именно я видел.

На одну безумную секунду мне показалось, что в дверях стоит жаба, застывшая от неподвижности в моих лучах. Примерно так. Отвратительная и раздутая, круглотелая тварь с бугристой бледно-зеленой плотью, пронизанной пульсирующими синими прожилками. У нее были длинные, тонкие, как палки, конечности, выглядевшие странно атрофированными, короткие ноги и почти коническая голова с тремя глазами, такими же желтыми и яркими, как полная луна. То, что я принял за длинные струящиеся изумрудно-зеленые волосы, на самом деле было сборищем извивающихся червеобразных волокон. Возможно, сенсорные органы.

Затем она исчезла.

Кажется, я закричал. Я знал, что они там были, но увидеть одного во плоти… Ужасно. Это пробудило во мне атавистический страх, первобытное отвращение. Чистое омерзение, как при виде какого-то крупного, чудовищно разжиревшего паука, вставшего на две ноги. Что-то внутри подсказывало мне убить их, убить всех.

— Это был один из них, — сказал я Курц, которая стояла и смотрела на меня.

Она отошла от коридора, сверяясь со сканером.

— Он не работает… сдох, — сказала она. — Может, пепел, может, я его задела… о, Господи, Стерлинг, что нам делать?

И, возможно, мы могли бы разработать какой-нибудь план, вроде убираться отсюда прямо сейчас, но все происходило слишком быстро. Из коридора вывалилась фигура, и по размеру я сразу понял, что это Пеначек. Он был крупным парнем. Проблема была в том, что было мало что видно. Семь или восемь тварей висели на нем, как клещи на брюхе собаки, раздувшиеся до размеров пляжных мячей. Один из шлемовых фонарей Пеначека был погашен, другой был поврежден и тускло светился, отбрасывая пляшущие, качающиеся тени, пока он боролся, извивался и бросался на стены, чтобы сбросить их.

Мы с Курц стояли, глупо и совершенно беспомощно, скованные каким-то инстинктивным отвращением к этим тварям. В руках у нас были пульсеры, но мы не решались стрелять, боясь попасть в Пеначека, и мы не врывались и не снимали их, потому что… потому что я не думаю, что мы смогли бы прикоснуться к этим ужасам.

Смотровое стекло Пеначека было покрыто сетью зигзагообразных трещин, и слышно было, как он кричит и кричит, когда на него прыгали все новые. От него валил пар шипящими струями. Тут я понял, что они прожигают его скафандр. Он бросился в дверной проем, и двое из них… лопнули. Как гнилые, сочные виноградины, они взорвались дождем зеленоватой жидкости. Пеначека окатило тем, что текло внутри них, и вскоре он превратился в дымящуюся, шипящую массу, когда еще больше тварей набросились на него, высасывая его этими ужасающими присасывающимися ртами… растворяя его, как мясо в кислотной ванне.

Скафандры были настоящим чудом техники: самогерметизирующиеся, устойчивые к радиации и химикатам. Термостойкие. В них даже была медицинская наносистема для лечения всего: от порезов до переломов. Но против этих тварей скафандры были бесполезны.

Я уловил последний мучительный взгляд на искаженное лицо Пеначека, прижатое к смотровому стеклу, с широко открытым, вопящим ртом. Я услышал его сдавленный, безумный вопль, пронзивший меня насквозь:

— О, Иисус, о, Христос, я чувствую их, я чувствую их, Стерлинг, убей меня, ради Бога, убей меня…

Мы с Курц открыли огонь одновременно, и к тому моменту Пеначек, этот бедный ублюдок, был обугленной, отслаивающейся массой, дергающейся на земле, все еще живой, окутанный этими раздутыми маленькими телами. Одна из тварей повернулась и посмотрела на нас, открыв рот, и я увидел, что он примерно овальный, как пасть миноги, и усеян десятками и десятками крошечных крючковатых зубов. Затем импульсы пульсера ударили по ним, вскипятив их и Пеначека в искореженную, пылающую массу.

Мы с Курц попытались выйти обратно на улицы.

Не вышло.

Они входили через дверной проем — армия тучных, резиновых тел, катящихся, прыгающих и скачущих, как кузнечики. Они влетали через окна. Они скользили по стенам, потолку, полу, издавая этот ужасный свистящий звук. Мы побежали обратно по коридору, расстреливая пятерых или шестерых с нашего пути. Мы выбили окно и вывалились в аллею. Они были повсюду снаружи — город кишел ими, как оспой. Крыши, дверные проемы, ниши, переулки — да, везде, сотни, тысячи этих светящихся желтых глаз, сбивающихся в кучу и разбегающихся, когда наши фонари касались их. Но что было хуже, что действительно разрывало мой разум, как сырую, ноющую рану, так это то, что они были и в небе. Они прыгали, парили и опускались обратно на нас, как дирижабли. Должно быть, у них были какие-то странные газовые пузыри, которые делали их легче воздуха.

И я знал, я наконец понял — они пришли с неба.

Потому что даже в тот момент все новые и новые спускались вниз, словно перья на ветру. Черное небо становилось еще чернее от их множества, мерзкое сборище, растекающееся, как стая кошмарных птиц.

Что мы сделали?

Мы побежали. Мы спотыкались. Мы цеплялись друг за друга, пока твари расступались перед нами, как Красное море, их ряды смыкались, но терпеливо, так невероятно терпеливо. Они были сверху, сзади и спереди. Наши фонари показывали нам то, что мы никогда не должны были видеть в здравом мире. Их число росло с каждой минутой. Они падали с неба, отскакивали от земли и взмывали в воздух, прыгали, скакали и зависали, словно накачанные гелием. Это было похоже на то, как если бы вы попали в косяк глубоководных медуз. Когда они поднимались, они надувались, когда падали — сдувались. Как кальмары, — подумал я, — и воздух был их морем.

Они начали становиться смелее, натыкаться на нас, бить сверху, но не атаковать. Пока не сейчас. Мир был шумной и звонкой коробкой, полной эха, свиста и пронзительных звуков. Они, казалось, играли, если вообще что-то, метались и дразнили нас, как кошки мышей.

Мы начали стрелять и стрелять, пока они сжимали кольцо вокруг нас. Мы наступали на их тела, и из них хлестал сок, разъедающий подошвы наших ботинок. Один из них сбил меня с ног, и я упал на задницу, двое прыгнули на Курц, и она рассекла их обоих пополам. Они взорвались, окатив ее этой желеобразной зеленой мерзостью. Ее скафандр начал дымиться и пузыриться, в слишком многих местах открылись большие разрывы. И затем я потерял ее из виду, когда они набросились на меня, ослепляя меня своей массой. Я продолжал стрелять и стрелять, и вскоре я расчистил себе путь, и я надеялся, дорогой Боже, я молился, чтобы батарей в моем пульсере хватило, потому что шаттл не мог быть далеко.

Я бросился сквозь них, выкрикивая имя Курц, а затем услышал ее крик и увидел ее. Она двигалась по пьяной, шаткой дуге, три или четыре твари висели на ней, как пиявки. Клубы дыма и пара окутывали ее бушующим облаком. Она споткнулась и упала, и я увидел, что ее скафандр стал огромным и раздутым, будто наполненным горячим газом. Но это, конечно, было не так — это твари пробрались внутрь ее скафандра, скользя и ползя туда, к ней, высасывая ее досуха, а их кислотные поцелуи сжигали ее в пепел. Самым ужасным было то, что ее микрофон был включен, и я слышал ее страдания, эти чавкающие звуки, это жалобное завывание, когда она умоляла меня убить ее. Их прикосновения, кричала она, это ужасное, жирное прикосновение их…

Хотел бы я сказать, что сделал это, но это было просто невозможно. Их было слишком много, они били меня со всех сторон, и я бежал и стрелял и каким-то образом держался на ногах, пока их кислотные выделения превращали мой скафандр в изорванную, хлопающую тряпку.

И тут я внезапно услышал звук бипера и понял, что я рядом с кораблем: это был его сигнал наведения. Десять или двенадцать тварей цеплялись за меня, я нажал кнопку на поясе, и шаттл взорвался светом — ходовыми огнями, портовыми, кормовыми. Твари издали жалобные мяукающие звуки и разбежались во все стороны… отскакивая и взмывая прямо в небо.

Я добрался до шаттла, омытый этим ангельским светом.

Шлюз открылся, и я оказался внутри. Я плюхнулся в кресло и отдал команду подниматься, подниматься, обратно на корабль. Включились плазменные двигатели, и Корэб наполнился пламенем и светом, и я взлетел. Я держал внешние огни включенными и чувствовал, как эти жирные, мясистые твари стукались и гремели, когда мы прорывались сквозь густые облака их тел. Они разбивались о смотровой экран, как водяные шарики, полные лаймовой газировки, и сгорали, когда шаттл вырывался из этого проклятого мира.

Я увидел грузовой корабль и сразу понял, почему не мог вызвать его по радио, почему не мог пристыковаться к нему. Мое сердце беззвучно упало. Грузовик парил там на затухающей орбите, совершенно темный, совершенно угрожающий, как корабль-чума из старого мира. Просто взглянув на него, вы понимали, что он мертв. В борту зияла огромная, изуродованная дыра. Не знаю, был ли это метеорит или что-то еще, но я увидел поток тел, дрейфующих из этой раны, и понял, что корабль безжизнен, понял, что он набит теми тварями.

Они ехали верхом на спинах мертвецов и громоздились на корпусе корабля извивающейся, червеобразной массой.

Очевидно, им не требовалась атмосфера, чтобы заниматься своим делом. Некая свободноживущая, самодостаточная гибридная мигрирующая раса монстров.

Я посмотрел вниз, на Корэб. Это был огромный вращающийся склеп в суровой глубине космоса. Я продолжал смотреть на него, гадая, что мне, черт возьми, делать.

Затем, словно по команде, рой тех тварей начал подниматься с поверхности, всплывая сквозь облака. У них, казалось, не было определенного пункта назначения — они двигались под влиянием солнечных ветров, возможно, гравитационных дуг. Это было похоже на наблюдение за тысячами мух, покидающих гниющее мясо. Они дрейфовали по направлению к шаттлу, как забытые праздничные воздушные шары, плывя по какому-то невидимому, неведомому течению… в поисках другого мира, чтобы опустошить.

Я позволил компьютеру выбрать траекторию и включил двигатели.

* * *

Все это было три недели назад. Я направляюсь к ближайшей колонии, до нее около десяти световых лет. Аварийный набор шаттла содержит еду и воду для шести человек на один месяц. Будучи один, я могу продержаться шесть месяцев. Проблема в том, что до этой колонии нужно лететь год на максимальной скорости. Корабль посылает сигналы бедствия каждые пятнадцать минут на всех длинах волн.

Может быть, меня спасут.

Может, и нет.

Дело в том, что колония должна была принять мои сигналы бедствия еще две недели назад. Я посылаю мощный сигнал, прием работает отлично, но все, что я слышу, — это мертвая тишина. Тому может быть множество причин, но мне на ум приходит только одна. Поэтому я и передаю это. Видите ли, я надеюсь, что есть люди, которые это услышат.

Но я начинаю сомневаться в этом.

Перевод: Грициан Андреев

На Марсе нет жизни

Tim Curran, "No Life on Mars", 2004

Чамберс проснулся в одиночестве.

Вся тяжесть мира навалилась на него, как дюжина свинцовых солнц. Она сдавила его, приковала к себе, вдавила в складки кровати. Он хотел пошевелиться, но не мог. А может быть, он просто не видел смысла двигаться. Иногда лучше было просто подождать. Если дать время, сон или кошмар растворится, словно туман. И, может быть, реальность снова найдет дорогу домой.

Он задумался: Еще один день. Просто соберись с силами еще на один день, потому что это может быть тот самый. Просто это может быть тот самый день.

Он приподнялся. Снаружи было слышно, как холодный марсианский ветер гонит песок по стенам его квонсетной хижины. Это был Марс — ледяной, каменистый, пустыня с эрозийными песчаными бурями, воспоминаниями и давно похороненными ценностями.

Один из первых исследователей сказал, что Марс — это ящик Пандоры и что со временем люди откроют его крышку и пожалеют о том, что оттуда вышло. Другой говорил, что если долго искать что-то на Марсе, то, скорее всего, найдешь.

Чамберс был уверен, что все они правы.

Приняв душ и запихнув в себя немного еды, он оделся и отправился в город. В этом не было необходимости. Все необходимое было у него дома. Теплицы обеспечивали его едой. Солнечные батареи давали ему всю необходимую энергию. У него не было причин идти в город. Но он все равно пошел.

Последний человек на Марсе.

* * *

Город был пуст, как и все города на Марсе, но они этого не знали.

Программы искусственного интеллекта по-прежнему управляли всем. Свет включался в сумерках и гас на рассвете. Автоматические уборочные машины появлялись и исчезали. Вода синтезировалась и очищалась, а трубы проложены. Купол, который удерживал город, как склеп.

Запечатанный в снежном шаре, купол по-прежнему находился под давлением. Искусственная атмосфера не была нарушена. Солнечный свет по-прежнему собирался и усиливался для обогрева купола. Все по-прежнему работало с искрящейся эффективностью. Но никто не замечал этого.

Никто, кроме Чемберса.

Он уже был там, его шлем висел на спине.

Он шел по главной улице и думал о том, насколько все это похоже на город на Земле: здания, стоящие друг за другом, сборные конструкции, втиснутые между ними. Квонсетные хижины и сараи для технического обслуживания, разбросанные повсюду. Маленькие электромобили, стоящие у обочин, ждали своих хозяев.

Он искал жизнь и видел только черные, пустые окна, которые смотрели назад.

Они выглядели так, как он сам себя чувствовал.

Иногда, прогуливаясь по улицам, он обнаруживал, что не может смотреть на эти здания и дома, боясь увидеть кого-то, кто смотрит на него в ответ. Конечно, это было невозможно, но его все равно бросало в дрожь. Здесь никого не было… И все же мысль о том, что кто-то внезапно появится снова после семи лет молчания, приводила в замешательство.

Он шел и шел, заходя в салуны, горные конторы, гостиницы и рестораны. Он сидел в кабинке в забегаловке. Когда на Марсе было много первопроходцев, людей из компаний, колонистов и правительственных агентов — людей, которые отвоевывали у суровой красной земли города и состояния, — Чамберс любил бывать в этом месте. Оно напоминало ему о детстве на Земле. Ребрышки, шипящие на гриле дяди Фрэнка. Запах соуса и дыма от гикори.

Сейчас он пришел сюда, потому что это было место, куда он столько лет ходил со своей женой. С Сарой. Прежде чем тьма пришла и заполонила все кладбища. Это было одно из немногих мест, где ему было спокойно. Здесь он мог фантазировать, мечтать и воображать. Он обнаружил, что если отключить мозг нужным образом, то комната вдруг наполнится голосами, смехом, скрежетом вилок по тарелкам и насыщенным, пьянящим ароматом соуса, контрабандой доставленного с Земли через Канзас-Сити (рецепт которого так и не был раскрыт, а теперь превратился в пыль вместе с мозгом, жаждавшим его получить). Иногда Чемберсу казалось, что если он крепко зажмурит глаза и по-настоящему отстранится, то Сара окажется напротив него и он услышит ее голос.

Так он проводил часы в мечтах.

Это было здорово.

А иногда…

Звонил телефон.

Но Чемберс знал, что это не телефон. Как и все остальное в этом стерильном мире, телекоммуникационные системы все еще работали. Можно было позвонить в любой из сотни городов, возникших по всей планете, и еще в два раза больше маленьких деревушек и шахтерских поселков. Можно было набрать любой номер в реестре, и все, что вы получите, — это мертвый воздух.

Телефон все еще звонил.

Чеймберс открыл глаза, его волосы дрожали над спутанной бородой цвета соли и перца. Теперь он не спал. Он бодрствовал. Он видел пустой ресторан, его незанятые кабинки и столики, табуреты, выстроившиеся аккуратными рядами, как шахматные фигуры перед барной стойкой. Он видел дымчатое стекло окон, выходящих на пустынные улицы.

Но телефон продолжал звонить.

Кишки завязались в электрический узел, он поднялся и осторожно, шаг за шагом, приблизился к бару. Телефон лежал там, рядом с пыльными пирамидами стаканов и бутылок импортированного с Земли спиртного. Наполненный чем-то, что он даже не мог идентифицировать, он побежал туда и выхватил телефон из подставки. Ужас, сырой и густой, пульсировал в его мозгу.

— Алло? — сказал он, и, Боже, неужели эта резкая, безвоздушная трель была его голосом? Он не говорил уже много лет. Он прочистил горло, сглотнул слюну, которую смог собрать. — Алло?

Ответа не последовало.

Но он слышал что-то на другом конце. Звук ветра, дующего в пустынных, темных и безлюдных местах. Голос Марса и его пустых кварталов. Но… что-то еще. Да. Теперь он мог слышать это.

Звук дыхания.

— Алло? — крикнул он. — Алло? Алло? Кто это?

Когда телефон выпал из его руки, ему показалось, что он услышал приглушенное хихиканье.

* * *

Чемберс помнил, как все они умерли.

Он помнил, как выжил сам.

Насколько он знал, чуму никогда не называли по имени. Ее так и называли: "Чума". Как только Марс был колонизирован и все начали прибывать и строить города, встал вопрос о пище. Воду можно было синтезировать, если были доступны основные элементы, а они были. А под вечной мерзлотой всегда была замерзшая вода. Но пища была проблемой. Единственным решением было выращивать ее на Марсе. Перевозить достаточное количество еды для тысяч людей было непрактично и дорого. Марсианская почва была доставлена на Землю, обогащена органическими соединениями и засеяна. Растения были генетически изменены. И вскоре уже работали гигантские теплицы. Чума началась как простое заболевание. Несмотря на все меры предосторожности, простой марсианский микроб был упущен из виду. В присутствии богатой органики он размножался и мутировал. Растения были невосприимчивы к нему, но не люди.

Он распространился как мор.

Вскоре колонии стали болеть и умирать.

С Земли прибыли корабли с новейшими медицинскими технологиями. Но было уже слишком поздно. Микроб — вирус — мутировал ежечасно, и его было практически невозможно уничтожить; как только было придумано лечение, оно оказалось бесполезным. Вирус снова превратился во что-то другое. Колонисты толпами устремлялись на Землю. Тем, кто добрался до Земли, так и не разрешили войти в атмосферу. Позже любой корабль, отправлявшийся с Марса, уничтожался еще до прибытия домой. Было объявлено военное положение. Марс оказался в изоляции. Никто не мог покинуть его. Никто не мог прилететь. Межпланетные корабли были повреждены до неузнаваемости.

За несколько месяцев две трети населения погибли.

Но лекарство было найдено. Оно было дорогим и сложным. Была проведена лотерея. В ней победил Чемберс. Ему дали лекарство. К тому времени, когда он очнулся после изнурительного и болезненного процесса (который так и не был ему полностью объяснен), Марс был мертв.

Осмотрев больницу и ее мертвецов и умирающих, он обнаружил, что Сара умерла почти месяц назад. В итоге через несколько недель он остался один. Он прыгнул в вертолет и отправился в путешествие по планете… но никого не было, только пустые города и огромные, разросшиеся кладбища, возникшие на их окраинах. Улицы были усеяны мертвецами. Непогребенные они были сложены в кучи, как пиломатериалы.

Он вернулся домой, в город-призрак Нью-Провиденс.

Почти год он поддерживал связь с Землей, пока что-то не произошло. Он так и не узнал, что именно. Возможно, метеорит уничтожил спутник связи, вращающийся вокруг планеты. Как бы то ни было, он больше никогда не получал от них известий.

Чемберс был излечен. У него появился иммунитет.

Но он был совершенно одинок в чужом мире.

* * *

Он сказал себе, что этого не было.

Когда он зашел в ресторан, он уверил себя, что телефон не звонил. Это была галлюцинация. Ему хотелось в это верить, но что-то в нем не желало с этим мириться. Он вспомнил шум на другом конце — ветер, дыхание, приглушенный, отдающийся эхом смех… и у него поползли мурашки по коже.

Он сел на бордюр и попытался разобраться в ситуации.

Возможно ли, что кто-то где-то выжил? Он не слышал ни об одном случае естественного иммунитета к патогену. И он был единственным, кто прошел курс лечения.

Он задумался: Но предположим… предположим, что это сделал кто-то другой. Кто-то, кто был одинок все эти семь лет, как я. Может быть, сначала они искали других, но потом сдались. Ушли в свои убежища. И тихо сошли с ума.

Это была страшная мысль: Один на Марсе с маньяком в компании.

Он знал, что хорошо справился с изоляцией.

Но он всегда был одиночкой. Если бы не Сара, у него не было бы почти никаких социальных контактов. Он просто был таким. Он читал, учился, работал и надеялся, что спасатели прибудут. Но выжил бы очень общительный человек?

Что бы одиночество сделало с их разумом? Он мог представить себе, что начнется безумие, грызущее безумие и умственное вырождение.

Господи, неужели это правда?

Блуждая по окрестностям все это время и теперь, в конце концов, они кого-то нашли.

Они нашли его. Но их разум был слишком поврежден, чтобы видеть в нем товарища или друга. Враг? Жертва? Да. Еще одна душа, которую можно мучить, на которую можно давить своими страданиями и ужасом.

Чемберс сидел на обочине, пока безумие шептало в его мозгу. Он чувствовал город вокруг себя. Впервые за семь лет он по-настоящему почувствовал город.

Он чувствовал его громаду, его вес, его массу, поднимающуюся вокруг него. Он ощущал его пустоту, его тени, его темные одинокие пространства и множество мест, где мог бы спрятаться безумец.

Он поймал себя на том, что за ним наблюдают.

По его коже пробегали волны, а волосы на затылке зарядились статическим электричеством. Он пережил слишком многое, чтобы позволить воображению нанести последний удар. Он не должен был смириться с этим. Он…

Он вскочил на ноги и зашагал безумными, растерянными кругами. Ощущение, что за ним наблюдают, ползало по нему, как муравьи. Глаза были устремлены на него. Один-единственный комплект диких, испытующих глаз. Холодный и злобный разум скрупулезно изучал его.

Ему пришлось сжать губы, как страницы книги, чтобы не закричать.

Казалось, в каждом дверном проеме, в каждом окне, в каждой тени притаились фигуры. Глаза следили за ним из комнат. Из подвалов. Из зданий.

Заряженный белым, дрожащим страхом, он надел шлем и побежал. Он не прекращал бежать, пока не прошел через шлюз купола и не оказался в разреженной атмосфере марсианской пустыни.

Но даже тогда он бежал.

Он был уверен, что кто-то или что-то наблюдает за ним из-за скал.

* * *

Через двадцать минут он был у своей хижины.

Хижина и прилегающие к ней хозяйственные постройки стояли на взорванной скале в тени огромных каменных утесов, из-за которых ветер завывал, выл и кричал. Иногда, если сильно прислушаться, в этом ветре можно было расслышать голоса. Но воздух на Марсе был разреженным, и звук переносился как-то странно. Лучше было не прислушиваться.

Он знал, что это его убежище. Это — место, где он должен был чувствовать себя в безопасности, под защитой. Но это было не так. Когда он стоял перед ним, а марсианские ветры швыряли в него песок и каменную крошку, он был пустой банкой, до краев наполненной настойчивым, неотвратимым ужасом.

Он изучал тени.

Изучал камни.

Он никого не видел. Ничего.

Он обошел шлюз сбоку, и тот оказался открытым.

Внутренний люк был закрыт, а это означало, что атмосфера его жилища не просочилась в марсианские пустоши. Но внешний шлюз был открыт.

Он, без сомнения, знал, что не оставлял ее открытой. Он был дотошен в таких вещах. За семь лет он ни разу не стал небрежным или неаккуратным. И сейчас не станет.

Это означало только одно: он больше не один.

* * *

Он проверил свои комнаты. Он проверил кладовые. Теплицы. Сараи. Мастерскую. Ничего, ничего, ничего. Ничто не было перерыто, украдено или уронено. Все было так, как он оставил.

Он стоял в этой тишине и думал, думал, думал.

Нет, никаких внешних признаков не было, но здесь кто-то побывал. Он знал это. Призрак приходил и уходил. Когда человек проводит семь лет в одиночестве в каком-то месте, он узнает его на ощупь, словно это часть его собственного тела.

Когда в него вторгаются, он это тоже понимает. Его комнаты наверняка посещали. Ткань одиночества была искусно соткана им за годы работы. И вот теперь она была разорвана. В воздухе витало неприятное, почти чужое чувство. Чувство нарушения.

Он покопался в старом сундуке под кроватью.

Он сразу же нашел оружие. Это был старомодный автомат 50-го калибра. Он мог пробить дыру в стали или разорвать человека почти пополам.

Он зарядил его и пристегнул. Ему стало немного лучше.

Он снова стал бродить по комнатам, пытаясь дать название тому ужасному чувству вторжения, которое он испытывал. Но ничего не было тронуто. Он вспомнил старый видеофильм о каком-то комике с Земли, который давно уже превратился в пыль. Комик рассказывал, что, проснувшись однажды утром, обнаружил, что все предметы в его комнате заменены точными копиями. Чемберс рассмеялся. Если это были точные копии, то откуда он мог знать?

Но сейчас Чемберс чувствовал это.

Едва уловимое, но непреодолимое чувство, что здесь что-то изменилось. Библиотечные диски и сферы виртуальной реальности были взяты, обработаны и заменены в тех же самых местах. Или почти в тех же. Просто недостаточно синхронно, чтобы быть заметным. Да, кто-то был здесь, трогал вещи, возможно, хихикая и пуская слюни с каким-то зловещим слабоумием, а разум засасывало в чуждую черноту, подобную зияющим пространствам между звездами. К вещам прикасались. Ящики открывались. Шкафы разграблены.

Чемберс прижался лицом к оконному стеклу.

Он мог видеть Марс снаружи. Пустой, одинокий, неприступный. Ветры изваяли его, вычистили, преследовали. Ничего, кроме камней и песка, холмов и долин.

Безжизненно. Абсолютно безжизненно. За миллион лет до этого Марс был живым, но теперь он был мертв. Все, что было — это микробы и крошечные паразиты, застывшие в почве. Тени были длинными, а туманное небо затянуто розовыми облаками.

Он тяжело опустился на землю.

Он увидел то, чего раньше не замечал. Экран интерфейса. Он не был пустым, но он уже давно не сидел перед ним. Он по-прежнему поддерживал связь с компьютерами по всему миру… но связаться было не с кем.

На экране появилась надпись:

ТЫ НЕ ОДИН

ТЫ НЕ ОДИН

ТЫ НЕ ОДИН

ТЫ НЕ ОДИН

И так до бесконечности. Это могло быть послано из другого города, но Чеймберс знал, что оно было набрано голосом здесь, на экране, для него. Он знал это так же, как знал, что его сердце колотится в груди, а мозг закипает от головокружения.

Он ждал, когда наступит ночь.

* * *

Марсианская ночь была черной и неумолимой.

Она лилась из всех темных и одиноких мест, где ничто живое не смело ни ходить, ни дышать, ни существовать. Она просачивалась, как самая черная нефть, из заброшенных, изгнанных уголков древней планеты.

И когда ты был один, это длилось вечно.

Когда ты был последним человеком на Марсе, а кто-то или что-то преследовало тебя, это было неизбежно.

* * *

Чемберс закрыл свой маленький комплекс задолго до наступления ночи. Ужина не было. Ни музыки. Ни книг. Ни игр. Страшно одинокий, он ютился на своей раскладушке в темноте маленькой спальни, затаившись, как мышь в норе, ожидая и гадая, когда кошка нанесет удар. В руке он держал оружие, а в груди его сердце было заковано в лед.

Из бесконечной марсианской равнины виднелся лишь купол Нью-Провиденса, освещенный огнями. Чамберс мог видеть все это сквозь маленький титаново-композитный пузырь, служивший окном.

Он сидел в темноте, потягивал из бокала бурбон и размышлял, не привиделось ли ему все это. Но телефонный звонок? Сообщения на экране? Как можно было такое представить?

Зарывшись в липкие, влажные простыни паранойи, он ждал.

Он ждал и прислушивался к голосам ветра.

Где-то ближе к рассвету, когда он задремал, а марсианская ночь бушевала, ветер завывал и сыпал песок на внешние стены, как арктическая метель, он проснулся. Ему снился сон, в котором его преследовал от одного пустого города к другому безликий, обезумевший враг, который никак не проявлял себя.

Он проснулся с ужасным, почти удушающим ощущением, что за ним наблюдают.

Он поднял глаза на окно.

Он увидел белое ухмыляющееся лицо, которое смотрело на него. Глаза были черными, как обожженная пробка, а губы красными, как вино. Он закричал и едва не выбил окно.

Лицо исчезло.

И он остался один, и ночь окружила его маленький комплекс и царапалась в дверь, чтобы его впустили.

* * *

В городе зазвонил телефон.

Он услышал его, когда шел по безжизненным улицам Нью-Провиденса.

Это было то, что он так боялся услышать, и, конечно же, он услышал его сразу: Пожалуйста, остановитесь, пожалуйста, остановитесь! Я хочу снова побыть один!

Я просто хочу побыть один!

Но это не прекращалось.

Он стоял на коленях на улице, закрыв уши, и старался не слушать. В голове у него все время всплывало это отвратительное лицо, смотрящее на него, и все последствия этого. Ни один человек не мог существовать в разреженной атмосфере без защиты. И если он действительно видел его, значит, это был не человек. Но настоящих марсиан не существовало, не было ни одной разумной расы, ни существующей, ни давно исчезнувшей.

На Марсе были руины, да, заброшенные каменные города и подземные сети — но считалось, что это дело рук посетившей его инопланетной расы. Они не оставили после себя никаких физических останков. Никаких указаний на то, кем они были. Самым последним руинам было более 30 000 лет. Призраки?

Первые колонисты рассказывали о том, что видели.

Формы, преследующие тени. Согнутые, сгорбленные существа скрывались на хребтах или скользили в безмолвных тенях руин. Но от них не было ни следов, ни свидетельств их пребывания. Они были отвергнуты как продукт чрезмерно активного воображения, вызванного одиночеством нового мира.

Может быть, он видел призрака?

Бродячий, злобный дух пустошей, охотящийся на одиноких и испуганных людей? Отголосок какой-то ранней вырождающейся формы жизни, давно ушедшей в прошлое?

Чемберс открыл глаза.

И увидел, как мимо окна, расположенного прямо напротив него, прошла какая-то фигура. Он был напуган, шокирован, но и разгневан. Он достал оружие и выпустил два патрона в окно. Оно мгновенно разбилось вдребезги. Он уже был на ногах. Он проскользнул в дверь и направился к лестнице. Страх в нем перерос в жажду мести. Он обыскал второй этаж, все эти пустые, пыльные комнаты. Он нашел несколько скелетов, но никаких признаков чего-либо живого.

Он нашел отверстия, которые пробил в коридоре, и больше ничего.

— Где ты? — прошептал он себе под нос.

И тут он услышал звук захлопнувшейся двери в коридоре.

Обливаясь холодным, вонючим потом, он побежал к ней. Дверь была приоткрыта. Он увидел скользящую тень, пересекшую пол, и затем распахнул дверь.

Комната была пуста.

Ему захотелось закричать. Он хотел засунуть ствол в рот. Он хотел погрузиться в засасывающую смоляную яму самого себя и потеряться навсегда.

Телефон, стоявший рядом с кроватью, звонил.

Он протянул руку. Ответил.

— Алло? — вздохнул он.

Он снова услышал этот шум… как шум ветра, смутный и далекий. И что-то ближе, неровное дыхание, словно пыльные легкие втягивали воздух.

— Кто это? — спросил он. — Кто это, черт возьми?

Хихиканье. Пронзительное, жуткое.

— Кто это! — крикнул он.

Тишина.

Прозвучал голос, жестокий и насмешливый голос, произнесенный через полный рот набитый мертвыми листьями:

— Думаю, ты знаешь.

Он бросил телефон и закричал высоким, бездумным воплем. Он выбежал оттуда и снова оказался на улице, где чувствовал, как взгляд, этот злобный и развратный взгляд, ползет по его коже.

И голос. Он знал этот голос.

Это был голос его жены. Это был голос Сары.

Но Сара была мертва.

* * *

Кладбище.

Оно стояло за куполами Нью-Провиденса в небольшой тенистой долине. Почва была каменистой, но рыхлой. Здесь были установлены сотни простых каменных табличек и покосившихся крестов. Многие из них выветрились и стали нечитаемыми из-за сильных марсианских песчаных бурь.

Но Чемберс знал, где находится могила его жены.

Он нашел ее и принялся разгребать мерзлую землю, его волосы теперь были белыми. Его глаза с красными ободками были неподвижны и пристальны, а лицо — не по годам старым. В уголках его губ проскакивал тик.

Время от времени он ощущал движение вокруг себя, но не решался посмотреть. Его внешний динамик улавливал безумные, лилейные звуки. Он знал, что это просто ветер, стонущий в скалах. Но это было похоже на голоса.

Он продолжал копать.

Два фута, три, четыре.

Ему пришлось копать, потому что он знал, что голос по телефону и лицо, смотревшее на него, принадлежали Саре. Злая, развращенная карикатура на его жену.

Он не мог этого объяснить. А может, и не хотел.

Могила становилась все глубже, а куча красного марсианского грунта — все круче. Прямоугольная дыра высасывала тени из мира, собирала их, объединяла их, объединяла их здесь. Казалось, они скользят по земле, как живые существа.

Не останавливайся, сказал он себе.

С грохотом он ударил по крышке ее гроба, и это было похоже на раскат грома по всей земле. Голос в голове снова и снова спрашивал его, что он делает, но он не мог ответить. Он просто не мог ответить. Он разбил лопатой крышку и, когда темнота с шипением сомкнулась вокруг него и поползла по нему, как змеи, он приподнял крышку. Его глаза выпучились из-за пыльного козырька шлема.

Его горло сжалось.

Что-то царапалось в его черепе.

Сара была там, совсем рядом. Так, как ее и похоронили. Сухой холодный климат превратил ее в мумию, кожа стала коричневой и обветренной, глаза запали, губы ссохлись от узких зубов.

Но самым ужасным было то, что ее рот ухмылялся.

А глаза были широкими и пристально смотрели на него.

* * *

Ночь.

Наступила ночь, заговорили ветры, и тени собрались в непроглядной, безумной тишине. Чемберс ждал с оружием в руках, пока темнота смыкалась вокруг него. Все, что он мог видеть, — это жуткое, как у мумии, лицо Сары, этот страшный взгляд ее глаз.

Марс был в ней.

Все инопланетные кошмары, которые порождал и о которых мечтал мертвый мир, воплотились в этом взгляде. Он был холодным, как продуваемые ветром равнины, и ледяным, как глубины чернейшего космоса.

Сара.

Ее серые, увядшие черты, пробивающиеся из ледяной корки могилы.

Чемберс бормотал про себя.

Пытаясь вспомнить молитвы из детства, он жевал нижнюю губу.

Его глаза представляли собой жуткие дыры, выдавленные в лице. Один зрачок был расширен, другой — аккуратная дырочка. Губы были сжаты в плотную серую линию.

Воздух наэлектризовался, и он понял, что сейчас произойдет.

По позвоночнику пробежали мурашки.

Он издал резкий, влажный, стонущий звук.

Раздался стук в дверь. Успокоившись, Чемберс поднес дуло автомата к голове и нажал на спусковой крючок.

Это было все, что ему было нужно.

* * *

Они нашли его неделю спустя.

Двое мужчин в скафандрах, прибывших с материнского корабля. Чума была побеждена на Земле. Лекарство было простым — инъекция. Корабль отправился на поиски выживших, зная, что их не будет. Они обнаружили, что города все еще функционируют, по крайней мере, некоторые из них.

А потом они нашли Чемберса.

— Это тот самый? — спросил молодой лейтенант. — Тот, кому дали лекарство?

Командир ответил:

— Да. Это Чамберс, точно. Я знал его много лет назад.

Все это время он был один… должно быть, это доконало его. Но теперь он покоится с миром, я думаю. Он мертв.

Командир присел на корточки возле тела.

— Он уже давно мертв, — сказал он. — Он всадил пулю в единственную часть, которая была еще жива.

На полу кучей лежал Чемберс. Его мозги были разбрызганы по полу, а из головы свисали провода и пластиковые механизмы. Андроид. Они дали ему единственное лекарство, которое они могли предложить, — тело, устойчивое ко всему, ко всем видам инфекций и биологических атак. Но его мозг был его собственным, заключенным в эту оболочку из стали, пластика и резины. И именно это, по мнению командира, в конце концов его и погубило.

Спасательная команда провела еще один день и ночь на Нью-Провиденс.

И когда они, наконец, ушли, они были рады. Рады были оставить этот трупный мир в его тенях, могилах и воспоминаниях. Ночью они услышали то, что им не понравилось за пределами корабля. И этого было достаточно.

Но иногда, если сильно прислушаться, можно было услышать голоса в ветре. Но воздух на Марсе был разреженным, и звук переносился как-то странно. Лучше было не прислушиваться.

Марс был планетой с призраками.

Перевод: Грициан Андреев

Мир-склеп

Tim Curran, "Charnel World", 2003

Ксенос был кладбищем.

Вторая планета, вращающаяся вокруг 61 Лебедя, была миром-склепом.

Гниющее зеленое кладбище, где среди ползучих тканей тумана бродила смерть. Ядовитый первобытный бульон из буйной растительности и кипящей гнили, чья почва была серой, влажной и зловонной. Ее кошмарный ландшафт вздыбливали торчащие перекладины ободранных костей и монументы из черного камня. И это также были охотничьи угодья и бойни самого смертоносного хищника, которого когда-либо порождала эволюция. Безжалостное существо — ни плоть и кровь, ни эктоплазма, но нечто среднее, наделенное чуждой, ужасающей биологией.

Его поля смерти были Ксеносом.

И Ксенос был кладбищем.

* * *

"Воларус", стало быть, был ножом.

Ножом, который вошел низко и сверкая, распарывая единственный кровоточащий разрез в желтой, мутной плоти Ксеноса. Он расширил рану, врезаясь глубоко в бурлящую, первобытную анатомию самой планеты. На обзорном экране были звезды и черный космос, а теперь осталась лишь пульсирующая кожа янтарного тумана.

— Я пройдусь по этому еще раз, последний, — сказал Тейт остальным, проверяя оружие; его голос был таким резким, что мог бы перерезать глотку. — Три недели назад пассажирский лайнер "Карус" передал сигнал бедствия из этого квадранта. Полный отказ систем…

Но все знали эту историю.

"Карус" был круизным лайнером. Звездный двигатель вышел из строя, и он вошел в падающую орбиту вокруг ближайшей планеты — Ксеноса. Мира, запрещенного Агентством. Позже, теряя жизнеобеспечение, он совершил посадку на поверхность. На борту было двенадцать человек. С тех пор — ни слова. Поскольку Ксенос был запретным, спасательной миссии не будет. Контакт с планетой строго воспрещен. Но некий Карлсон, у которого было много денег и чья дочь находилась на борту, решил, что так не пойдет.

Поэтому он нанял единственных, кто осмелился нарушить устав Агентства — наемников.

— Мы найдем этих людей и уберемся к черту, — закончил Тейт.

Остальные — Торн и Шекли, Данди и Морно — просто кивнули. Они проверяли снаряжение, готовясь к тому, что ждало внизу. На всех были черные скафандры. Но это были не тяжелые экзокостюмы, которые носят экипажи грузовиков и экспедиций, а боевые скафандры последнего поколения. Легкие, гибкие, способные мгновенно адаптироваться к любой среде, их иногда называли "мамочками", потому что они нянчились с владельцем. Если ты голоден — они кормят. Хочешь пить — дают воду. Утилизируют отходы, защищают от радиации и лечат раны.

И, как заметил Шекли:

— Если эта сволочь еще и минет умеет делать, я ее больше никогда не сниму.

Затем мужчины тщательно проверили скафандры, снаряжение для выживания и оружие. При них были пульсарные пистолеты и скэттерганы, плазменные пушки и термические гранаты. Ножи, мачете, метательные лезвия — они были вооружены до зубов. Или, в данном случае, против нечто куда более страшного.

— Сколько у нас времени на земле? — спросил Шекли, посасывая непотушенный окурок сигары.

— Двенадцать часов, ни больше ни меньше. Найдем этих людей или найдем то, что от них осталось.

— А если Ксеноид их сцапал? — спросил Данди.

— Будем решать проблемы по мере поступления, — ответил ему Тейт.

— Ксеноид? — Шекли сплюнул табачную жвачку, окрасившую губы в коричневый. — Я знаю этого ублюдка. Найдем его, зафиксируем и выебем. Вот что я скажу.

Но Ксеноид был великой загадкой.

Предположительно, он обитал внизу, в том жарком, влажном, желтом мире. В аду из густых туманов и ядовитых газов, бесконечных тростниковых болот и туманных, бездонных топей.

Никто никогда не видел его по-настоящему.

Никто.

По крайней мере, никто из тех, кто выжил, чтобы рассказать.

Сорок лет назад биоисследовательский корабль "Полярная звезда" совершил посадку на Ксеносе для детальной оценки экосистемы. Команда из двадцати человек бесследно исчезла. Две спасательные миссии сгинули в парящих джунглях, пытаясь их найти.

Затем, случайно, десять лет спустя, один Ксеноид был доставлен в одну из колоний Ригеля. В течение тридцати шести часов он вырезал всех колонистов — около семидесяти человек. Трупы нашли вспоротыми, полуобглоданными, головы унесены как трофеи. Но камеры наблюдения зафиксировали лишь размытое пятно. Ксеноид был уничтожен, когда попытался проскользнуть сквозь силовое поле и сгорел.

Его считали самым смертоносным хищником в галактике, самой эффективной машиной для убийства, которую когда-либо создавала природа. Он жил, чтобы охотиться, мучить, убивать. Он был настолько опасен и внушал такой ужас, что Ксенос стал запретным миром.

Итак, наемники отправлялись за "Карусом" — и, возможно, быть может, Ксеноид позволит им это сделать.

Люк наконец закрылся, отделив наемников от рубки управления. Загорелась зеленая лампа готовности, и шлемы надвинули на напряженные, потные лица. Послышалось шипение — воздух из кабины стравили. Скафандры отреагировали на невесомость, надувая секции.

— Пристегнитесь в подвески, — сказал им Тейт по микрофону шлема.

Люди забрались в антигравитационные подвески, похожие на старомодные водолазные пояса с латунными грузилами и торчащими из них рукоятками управления — по дросселю в каждой руке для контроля подъема и спуска.

Единственным в кабине, кроме наемников, был старший механик.

— Выход! — крикнул он.

Огни потускнели, стали красными, залили всех густым, кровавым светом. Наружный люк открылся, и в кабину ворвался ветер, а с ним — щупальца грязно-желтого тумана. Хотя они не могли физически чувствовать запах Ксеноса через шлемы, разум подсказывал им, что он воняет болотным газом и братскими могилами.

Выстроившись перед этим клубящимся, облачным миром, наемники, сжимающие дроссели подвесок, выглядели как мальчишки, готовые умчаться на велосипедах в великое неизведанное.

— Приготовиться, — сказал Тейт.

Сигнал к прыжку загорелся зеленым.

— ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! — заорал механик.

И они прыгнули, падая во тьму.

* * *

Они прыгали с высоты 40 000 футов, опускаясь вниз, словно опавшие октябрьские листья, пробивая пять дыр в бурлящих газах и парообразных туманах запретной планеты. Все, что они видели, — жидкая чернота. Она окутала их гниющим одеялом, а затем они ударились о землю — чавкающую, серую грязь, поглотившую их по колени. Они выбрались из подвесок, выхватывая скэттерганы и пульсары, и мгновенно образовали оборонительный периметр. Нелегкое дело, когда бродишь по этой хлюпающей, пузырящейся жиже.

Фонари шлемов показали им Ксенос — буйные, гниющие джунгли с тяжелой листвой, сочащейся слизистой росой. Кустарники и папоротники. Цветущие растения с черными, парящими почками, похожими на кровоточащие глаза. Огромные безлистные деревья вздымались к миазматическому туману, каждое из них источало бесчисленные спутанные лианы, которые коврами змеились на земле, как спутанная пряжа. Гравитация была почти нормальной, но атмосфера представляла собой смертельную оболочку из азота. Один вдох — и ты задохнешься, а пузырьки азота взорвутся в твоих венах.

И хотя они не могли учуять планету, они слышали ее: почти оглушительную, гудящую стену насекомых.

Торн держал перед собой металлический ящик, поверхность которого была покрыта индикаторами и графиками.

— Что-то… — начал он, двигая ящик влево и вправо.

— Что? — спросил Тейт.

— Похоже, засек, — сказал Торн. — Где-то в пяти километрах к юго-юго-западу. Да, что бы это ни было, это искусственное… вспомогательный реактор все еще работает. Должно быть, корабль.

— Ты так думаешь? — сказал Шекли. — То есть это не просто туалет, который ты нашел…

— О, нет, — сказал Данди. — Торну можно верить, ей-богу. Он и его ящик — как ложки в ящике, ближе некуда. Еще вчера вечером я видел, как он с ним страстно совокуплялся, да и все такое.

Торн усмехнулся:

— Данди? Ты слышал тот анекдот про английского парня с пульсаром в заднице?

— О! Слышал? Парень, да я его прожил. Он случился с моей бедной матерью, упокой Господь ее грешную душу.

— Идем, — сказал Тейт без тени улыбки.

Они построились в колонну по одному за Торном. Грязь чавкала под ногами, лужи жижи плескались о ноги. Лианы скользили по шлемам, словно змеи, оставляя сальные следы на смотровых пластинах. Повсюду — сорняки, стебли и ползучие пятна красно-оранжевого грибка. Туман был тяжелым и влажным, клубился густыми газовыми одеялами и вздувался карманами. Он имел физическую плотность, тяжелую и гнетущую, словно они двигались сквозь желе.

Шекли сказал:

— Эй, Данди, бьюсь об заклад на десять кредитов, что мы наткнемся на этого Ксеноида… согласен?

— Ага, принимаю. И ставлю еще двадцать, что я подстрелю этого похотливого ублюдка. Повешу его славную голову рядом с головой моей жены. Хо!

Шекли расхохотался:

— Ха! Тридцать против того, что эта мясорубка достанется мне.

— Вечно вы двое на все ставите, — сказал Морно.

— О! Ты слышал это, Шекли? Это дерьмо жидкое заговорило!

— Слышал, конечно. Двадцать кредитов, что Ксеноид убьет Морно первым.

— Ага. Но сначала он с ним переспит, я думаю.

— О, он переспит с нами всеми по-своему, — сказал Морно.

— Тише-тише, такими разговорами ты пугаешь Данди, — засмеялся Шекли, бредя вперед.

— Ага! А я ведь всего первую неделю как из семинарии! Святая Мария, Иисус и все святые угодники.

Шекли ухмылялся, сверкая желтыми зубами.

— Черт, Морно, посмотри, что ты сделал с беднягой!

— О! Я поправлюсь, — сказал Данди, деланно тяжело дыша. — И Шекли… если сегодня ночью, случайно, почувствуешь, что что-то склизкое ползет по твоим штанам, не бойся, это всего лишь рука Морно…

— Если ты почувствуешь мою руку, красавчик, она будет не в штанах, а у твоего горла. И в ней будет нож, когда я принесу тебя в кровавую жертву Ксеноиду.

Они двое сцепились, упав в грязь, пытаясь вырваться и снова падая. Тейт помог им подняться, разнимая. Его смотровая пластина была заляпана грязью, лицо злое.

— Хватит, черт возьми! — взорвался он. — Хватит! Мы здесь, чтобы выполнить работу, у нас нет времени на эту чушь!

Торн стоял, наблюдая за вечерним представлением, безмерно развлекаясь. Когда колкости прекратились, а Тейт перестал хлопать по шлемам и кричать, Торн сказал:

— Если вы, мальчики, закончили ласкать друг друга, возможно, вас заинтересует, что мы уже не одни…

* * *

Тишина.

Микрофоны шлемов улавливали звуки капающей воды, шипение газов, треск, хлопки и чавканье в окружающих их плосколистных джунглях. Насекомые.

Морно наблюдал вместе с остальными.

Наблюдал, как тени вздымаются и текут, становясь плотными, а затем расплываясь танцующими призраками, которые скользили в туман. Внутри скафандра он дрожал. Струйки холодного пота бежали по его затылку.

Он вскинул скэттерган, готовый анатомировать все, что движется, дышит или рыгает. Он бывал в разных мерзких местах, но ничто не могло сравниться с Ксеносом. В этом месте было что-то… смертоносное и злобное. Возможно, туман и джунгли, ползучие газы и булькающая грязь, гниющие деревья и слизистая растительность… но, может быть, и что-то еще. Что-то, что проникало внутрь него, сжимало яйца и заставляло кожу на животе покрываться мурашками страха.

— Что-нибудь? — сказал Тейт, по его смотровому щитку стекали капли, словно слезы.

Торн покачал головой:

— Этот туман… дает странные показания. Биоритмы, органические пульсы повсюду. Я засекаю много животных… рептилии, млекопитающие, насекомые, несколько химер. Но…

— Но что?

Торн облизал губы и судорожно вдохнул:

— Что-то… что-то огромное, что-то бессмысленное… оно здесь, и тут же исчезает.

Это прозвучало тяжело. Все пятеро застыли, медленно погружаясь в море грязи, не смея пошевелиться. Не смея ничего делать. Затем…

Морно вскрикнул и открыл огонь из скэттергана. Он выпустил пять или шесть беспорядочных очередей, лезвия красного пламени взрывали деревья и кустарник в светящиеся фрагменты, которые, как трассеры, падали на землю, шипя во влажных зарослях.

— Что это? — закричал Данди. — Что, Христом Богом, это?

У всех было оружие наготове, и все забрасывали его вопросами, но Морно мог лишь медленно качать головой из стороны в сторону. Его горло было полно пыли, в животе будто расплавленный свинец.

— Я… я видел что-то, — выдавил он.

— Что? — потребовал Тейт.

— Ага, наверное, гребаная зубная фея, — сказал Данди, но в голосе не было юмора.

— Я… я не знаю, — сказал им Морно, задыхаясь. — В тех лианах… кто-то наблюдал за нами. Кто-то с глазами. Яркими, желтыми глазами.

— Торн? — сказал Тейт.

Но Торн лишь покачал головой.

— Тогда идем, — сказал Тейт. — Шекли ведущий…

* * *

Они шли дальше, продираясь сквозь густые джунгли и бредя по чавкающим лужам грязи. На Ксеносе ничто не казалось твердым. Все было мягким и влажным. Кислотный дождь моросил, с деревьев капали капли желтого сока. Огромные насекомые размером с птиц поднимались роями. Волосатые паукообразные с челюстями-пилами падали с ветвей и сновали по скафандрам наемников.

— Гребаная дыра, — сказал Данди, смахивая одного со смотровой пластины.

— Должно быть, напоминает твою мать, — сказал Шекли, но это не вызвало смеха.

— Тихо, — рявкнул на них Тейт. — Без разговоров.

Это была опасная операция, и он хотел профессионалов, а не мальчишек. От того, что они сделают или не сделают на Ксеносе, зависело слишком многое. Если они спасут экипаж "Каруса" или привезут останки, они разбогатеют. Если их поймает Агентство, следующие десять лет они проведут в исправительной колонии в каком-нибудь забытом Богом захолустье галактики. Он хотел найти корабль как можно быстрее. Чем меньше времени на земле, тем лучше.

Он отправил сигнал на "Воларус", чтобы сообщить, что они живы, что профиль миссии еще в силе.

Вокруг них просачивался тяжелый, искристый желтый туман. Он поднимался из болотистой почвы мерцающим светящимся облаком, поглощая их до пояса. Они слышали, как в джунглях вокруг них движется что-то, что-то мелкое и что-то довольно крупное.

— Стойте, — раздался в шлемах голос Шекли. — Что-то впереди… я думаю… бля!

Они услышали, как его скэттерган изрыгнул пламя, импульсные заряды взрывали землю. Они рванули вперед, пока не поравнялись с ним. На опушке джунглей что-то горело голубым пламенем.

— Ксеноид, — выдохнул он. — Я его засек! Вы слышите? Я засек сукина сына!

Тейт не был убежден. Он жестом приказал остальным оставаться на месте, пока сам проверял. То, что он увидел, было костяным панцирем, свисающим с древесной ветки. Он горел.

— Это не Ксеноид, — сказал он. — Это линька Ксеноида.

Теперь все это видели.

Просто оболочка. Огромный бронированный наружный скелет, почти расколотый пополам. Как краб или паук, Ксеноид время от времени сбрасывал панцирь, когда под ним вырастал новый. Из того, что Тейт знал по материалам "Полярной звезды", предполагалось, что на выращивание нового уходили годы. Даже так, это было ужасное зрелище — оно возвышалось над ними, словно странное скопище торчащих костей и шипов, сочлененных пластин и спицеобразных стержней. Его череп был массивным, с двойными долями на темени, выступали тяжелые бивни и более мелкие шиповидные отростки, четыре пустые черные глазницы смотрели на них.

— Похоже, свежая, — сказал он им.

— Господи, — сказал Данди. — Какой же он огромный.

Все думали об одном и том же. Ксеноид при жизни должен был достигать восьми футов в высоту, огромный и многоногий. Смертоносное чудовище, заключенное в непроницаемую костяную броню. Его руки были усеяны рядами шипов по обеим сторонам, и все они выглядели достаточно острыми, чтобы вспороть живот.

— Но стрелял ты метко, — сказал Тейт.

Морно нервно рассмеялся в шлеме. Он ткнул панцирь пульсаром. Тот закачался взад-вперед, как скелет в доме с привидениями.

— Выстрел из скэттергана едва его оцарапал, — сказал он. — Вот бы нам такую броню.

— Это дает нам шанс, — сказал Торн. — Существо, которое его сбросило, не будет так хорошо защищено. Мы сможем убить его, если оно появится.

Морно снова рассмеялся:

— Ты наивен, друг мой. Наши головы уже практически висят в его логове.

Данди шагнул вперед.

— Может, тебе стоит заткнуть свою пиздящую пасть, — сказал он.

Шекли проигнорировал их.

— Почему он оставил ее здесь? Просто висит?

— Может, это у них принято, — сказал Тейт.

— Пугало, — сказал им Морно. — Он оставил ее здесь, как пугало, чтобы напугать нас. Ксеноид следит за нами с самого прибытия.

Все оглянулись. Никто не стал спорить, потому что все чувствовали его там, кружащего вокруг них.

— Хватит, — сказал Тейт. — Двигаем.

* * *

Пока они медленно продвигались вперед, пригибаясь под хватающими лианами и обходя огромные светящиеся паутины, достигавшие двадцати пяти футов в поперечнике, Торн сказал:

— Интересно, сколько их?

— Чего, любовь моя? — спросил Данди, пробираясь сквозь заросли черных блестящих поганок, которые взрывались смертоносными спорами.

— Сколько Ксеноидов, я имею в виду. Мы все время говорим о Ксеноиде, будто он один, но должна же быть целая популяция. Тысячи, возможно.

Это остановило всех. Это было то, о чем они не задумывались, по крайней мере вслух. Один был достаточно плох, но армия… это было немыслимо, ужасающе.

— Они одиночные охотники, территориальные, — сказал Тейт. — Сильно сомневаюсь, что мы встретим больше одного.

— Голословное предположение, — сказал Морно.

Данди выругался:

— Кто-нибудь, заткните его.

Шекли хмыкнул.

— У нас только это. Двинулись, — приказал Тейт.

* * *

Корабль.

Они нашли его двадцать минут спустя.

Он жестко приземлился, проделав рваную дыру в склизкой листве и остановившись в болоте из парящей, маслянистой воды. В средней части зияла огромная пробоина, внешний двигательный блок был снесен. Его блестящая серебристая обшивка была покрыта волдырями и выжжена дочерна.

Тейт и Шекли вошли внутрь, пока остальные охраняли вход.

Атмосфера на "Карусе" отсутствовала, но реактор все еще работал. Шекли включил кое-какое освещение, но оно было тусклым, рождало тени и дикие скачущие силуэты.

Тейт держал пульсар наготове.

Торн уже сообщил им через свой волшебный ящик, что на корабле нет ничего живого. Но Шекли был не так уверен. Ему все время казалось, что вокруг них движется что-то, призрачные формы, ускользающие в темные лужи, когда он пытался их разглядеть. Его лицо побелело, глаза широко раскрыты и не моргают.

Ему не нравилось то, что он чувствовал. Ему не нравилось быть до смерти напуганным.

Они обыскали корабль отсек за отсеком, нашли пятна крови, грязные повязки, но ни кусочка плоти. Интерфейсы были сожжены, поэтому они не могли получить доступ к судовому журналу.

— Они, должно быть… ушли, — сказал Тейт, голос его звучал глухо.

— Куда, шеф? — хотел знать Шекли. — Куда? Наружу? В эту гнилую, вонючую похлебку?

Но Тейт не смотрел на него.

— У тебя есть теория получше?

У Шекли была.

— По-моему, так: кто-то постучал в дверь… и они открыли ее…

* * *

Снаружи они наблюдали, как "Карус" тонет.

Тейт и Шекли едва успели выбраться через правый люк, как лайнер издал ужасный стон усталости металла и завалился на бок, как больная собака. Грязь и черная студенистая вода затягивали его внутрь, заливаясь через раны и открытые шлюзы. Через пять минут нос ушел под воду с шипящим плевком.

Конец истории.

Тейт знал, что они все хотят услышать, но он не отдаст такой приказ. Они не уйдут. Пока у него не будет хотя бы пары раздутых тел, чтобы отвезти Карлсону. Он был обязан ему хотя бы этим, после всех денег, которые тот потратил, устраивая эту маленькую вечеринку.

— Хорошо, — сказал он, — начинаем поиск по сетке, давайте…

Но никто не двигался.

Они смотрели на Торна. Он был разведчиком команды и обладал сверхъестественным чутьем на обнаружение врага, с высокотехнологичными игрушками или без. И прямо сейчас они знали, что он что-то нашел. Он замер в приседе футах в двадцати от остальных, вглядываясь в мятеж мокрых сине-зеленых папоротников, кишащих крошечными красными жучками. Он просто ждал, как гончая, учуявшая лису.

— Что там? — спросил его Тейт.

Он не двигался; он ждал вместе с другими, чувствуя, как в воздухе нарастает что-то дикое и ужасное.

Они слышали дыхание Торна в микрофон. Короткие, резкие вдохи, как удары ножом.

— Не знаю… но там что-то есть… что-то наблюдает за нами…

— Коробка? — прошептал Данди.

— Она говорит, что ничего нет… но что-то есть в деревьях. Я чувствую его там, оно смотрит на нас сверху вниз, — его дыхание учащалось, голос стал сухим, как зола. — О да, я знаю, что ты там… знаю, знаю. Я думаю… я думаю, оно следит за нами с момента посадки, прячется в тени. Что бы это ни было… оно очень умелое, очень тихое.

Тейт посмотрел на ту зеленую, цветущую стену листвы. Вода блестела на лианах и усиках, в воздухе свисали побеги. Сгустки той слизистой слизи падали вниз в грязь. Плюх! Плюх! Плюх! Его фонари выхватывали громадные тени, которые таяли, как воск, едва появившись.

Торн тихо хихикал под нос. Это был мучительный, безумный звук.

— О… Господи… Я чувствую это… чувствую, как оно нас ненавидит, Боже, как же оно нас ненавидит…

— Прекрати, — сказал Шекли. — Хватит! Боже, хватит.

Тейт чувствовал это не меньше остальных.

Кровь отхлынула от него, кожа стала белой и пятнистой, лицо перекосилось от напряжения мышц и сухожилий, как у человека на грани сердечного приступа. Пот капал с кончика носа, а в желудке рождались мотыльки, вспархивая в грудь.

— Прикройте меня, — сказал Торн.

Он двинулся вперед, почти слишком легко скользя по грязи. Он почти не издавал звука. Он поднялся по завалу из покрытых грибком деревьев, который выглядел как кипящая куча костей. Лианы опустились, обвивая его, как спаривающиеся змеи, и затем он вжался в их зловонные, колышущиеся глубины.

После этого — только тишина.

Тишина, нарушаемая лишь падающими ветвями, капающей водой и постоянным бульканьем органического варева, которое варилось вокруг них. Стая серповидных насекомых поднялась с ложа из колючих побегов, исчезая в тумане с низким жужжащим звуком.

Затем в эфире раздался панический голос Торна:

— Прямо впереди… я вижу его. Кажется, я вижу. Оно зеленое, желтое и синее… оно постоянно меняет форму. Оно прозрачное, а в следующую секунду…

Затем они услышали его крик.

Но он длился недолго.

* * *

На этот раз стреляли все.

Они ринулись вперед, взрывая растительность в раскаленные фрагменты, которые взрывались и дождем падали вокруг них, как фейерверки. Но этого было мало, ей-богу, мало. Тейт кричал, чтобы они прекратили огонь, прекратили, но они мчались по грязи, шлепая по покрытым водорослями топям и воронкам, стреляя и стреляя. Когда все кончилось, они были покрыты грязью, словно черви-навозники, ругались и тяжело дышали, глядя на огромную пропасть, которую прожгли в потной зелени.

— Вы, тупые ублюдки! — бушевал Тейт. — Если Торн еще жив, вы его только что сожгли!

Данди болезненно усмехнулся:

— Жив? Ты слышал этот крик, ей-богу… если кто-то так кричит, его разрывают на куски, как бумажную салфетку.

— Он прав, — вставил Шекли, окурок сигары все еще торчал в зубах.

Морно просто стоял, ошеломленный и испуганный.

Тейт подавил желание стукнуть их головами… или шлемами друг о друга.

— Ладно-ладно, черт возьми, с меня хватит этого дерьма. Пошли, завалим этого козла…

И они отправились в путь.

В этот ползучий, склизкий зеленый ад. За дырой, которую они выжгли, джунгли были густыми и удушающими, капающими, прыгающими, спутанным лабиринтом побегов и стеблей, лиан толще человеческой руки, и затопленные заросли, сквозь которые приходилось прорубаться. Странные насекомые жужжали и стрекотали вокруг них, ползали по скафандрам и щипали забрала. Они видели существ, похожих на двадцатифутовых червей цвета свежей крови, извивающихся в деревьях, двуглавых грызунов и бронированных пауко-крабов, которые плели воронкообразные сети из собственной пушистой плоти.

Тейт приказал им расширять поисковую сеть, и четверо из них скрытно углублялись в заросшие сорняками низины и болотистые расселины, густо затянутые дрожащими пеленами тумана. Там были заросли колючих кустов, пытавшихся вспороть скафандры, и стены дрожащей нож-травы, острой, как бритва. Они находили уродливые скопления губчатых грибов размером с футбольный мяч, которые пульсировали, будто дышали, и мяукали, как котята, если их потрогать.

— Нужно вызвать корабль, — прошептал Морно, — чтобы нас отсюда забрали…

Но никто не обратил внимания.

Данди шел впереди, пятнистый от щупалец наземного тумана и разводов вязкой липкой грязи. Он пробирался через студенистую лужу талой воды, обходя гнилые зеленые стволы и ковры блестящего розового мха, которые свисали вокруг него, как гирлянды.

Затем он остановился, поднял левую руку, подавая знак остановиться.

Он разглядывал что-то. Наконец он сказал:

— Взгляните-ка на это, чего уж там.

Они прошлепали вперед, фонари шлемов разбрасывали лучи света во все стороны. Туман ловил их и отражал обратно. То, что нашел Данди, было волшебным ящиком Торна. Он был аккуратно подвешен к раздвоенной ветке… все еще капая кровью человека.

— Ну не удобно ли? — сказал Шекли. — Оставлен здесь, сухой и высоко, чтобы мы могли проследить за кровавым следом Торна? Похоже, наш хозяин хочет продолжать игру.

— Тогда не будем его разочаровывать, — сказал Тейт. Он взял ящик и подключился к нему, настроив на поиск человеческой крови. Что тот сделал довольно легко; ничто на Ксеносе не было основано на атоме углерода. — Идем.

Он показал направление, и Данди повел их вперед, пригибаясь под нависающими ветвями и веерами скользких лиан. Морно продолжал жаловаться, а Шекли все звал мать Морно, но говорил, что, увы, Ксеноид уже трахает ее в деревьях.

Данди продрался сквозь лес стеблей, похожих на сине-фиолетовый бамбук, и, когда он выбрался, они услышали его:

— Ну надо же, посмотрите-ка…

И тут Тейт вдруг почувствовал в животе холодную, ползучую тревогу, но было поздно. Раздался звук взрывающейся грязи и растений, а затем — звук, похожий на то, как мясницкий нож разрубает тыкву.

Все они прошлепали вперед по этому морю мокроты.

То, что они увидели плавающим в грязи, заставило Морно застонать, а Тейта — судорожно вдохнуть. Шекли двинулся раньше всех. Из илистой воды торчало что-то похожее на десятифутовое черное лезвие. Оно было изогнуто, как ятаган, и достаточно остро, чтобы разрезать сталь. Данди был разрублен пополам — от промежности до шлема, аккуратно рассечен вдоль, словно гигантские ножницы перерезали его на две части.

— Ловушка-капкан, — сказал Шекли, прокусив сигару насквозь. Его лицо за щитком блестело от пота, на висках бились жилы. — Гребаный капкан. Данди… должно быть, задел провод или что-то в этом роде.

Капкан. Эта мысль пронеслась у всех в головах. Данди потянулся что-то поднять, пересек натянутую струну и был перерезан пополам лезвием. Оно было сделано не из металла, а из целлюлозы — плоский шип какого-то ужасного растения. И это, больше чем что-либо ранее, действительно дошло до них. Это означало, что Ксеноид разумен. Не просто безмозглая машина для убийства, а движимая садистским, мыслящим мозгом.

— Почему бы нет? — сказал Шекли. — Хороший охотник всегда использует ловушки…

После этого им пришлось почти приставить оружие к Морно, чтобы заставить его двигаться. Но это было и в них самих. Ужасный, грызущий страх, сокрушающий своей огромностью. Он просачивался сквозь скафандры, наполнял живот ледяными кристаллами и шрапнелью, заставлял кожу буквально ползти змеиными волнами.

Но для Морно было еще хуже.

К тому моменту он почти обезумел. Он стучал зубами, бормотал, разговаривал с Данди и Торном и со своим отцом, который лежал в могиле уже лет десять.

Поэтому, когда он увидел Ксеноида, прилепившегося к стволу дерева в двадцати футах над землей, как древесная лягушка, он не сказал ни слова. Он просто смотрел. Существо было намного больше человека, казалось, у него было четыре руки, покрытые отростками, похожими на блестящие крючья. Было две паучьих ноги, и само оно, похоже, состояло из извивающихся, скользящих лиан.

Но он увидел его глаза.

Желтые, яркие, омерзительные.

Он видел его лишь мгновение, затем оно превратилось во что-то вроде индиговых извивающихся змей, которые скользнули вверх по деревьям и исчезли.

Он подумал только об одном: хамелеон.

* * *

Тростниковое болото.

Именно туда привел их кровавый след.

Зловонная, кипящая топь из сегментированных стеблей тростника, растущих спутанным сахарным тростником. Они вздымались высоко над головами наемников, покачиваясь и кивая от невидимого ветра. Они были такими густыми, что приходилось физически протискиваться. Через десять футов стебли смыкались позади, стирая ваш след. Они втягивали тебя, сжимали, как железные прутья, удерживали и желали только одного — вдавить твой труп в кипящую, булькающую грязь, где твои останки послужат им пищей.

Тейт вел, а Морно слепо плелся сзади, его фонарь играл на высоких узких стеблях, которые касались его, цеплялись за снаряжение и, казалось, шептали с высоким, кощунственным шипением.

Через пятнадцать минут в этом мокром питомнике Тейт погиб.

Это случилось очень быстро.

Он ступил на небольшую поляну застойной, покрытой листьями воды. Из ряби этого сточного водоема торчало двенадцать кольев, сделанных из древесных ветвей, и на каждом — пронзенная человеческая голова. Пассажиры "Каруса". Их лица были синими и зелеными, забрызганы кровью, которая выглядела странно бурой.

Головы-пугала… отовсюду торчали набивка и солома, конфетти свисали с глоток. Длинные жирные черви ползали по ноздрям и исследовали глазницы.

Тейт нашел их, шагнул вперед… и что-то вылетело снизу: живой медвежий капкан с огромными зазубренными челюстями. Он схватил его, проглотил до пояса, чуть не перекусив пополам, а затем затянул обратно в грязь. Несколько кругов на воде. Плавающий шлем. Вот и все.

Шекли рассмеялся:

— Ты видел это, мелкий ублюдок? — сказал он Морно по микрофону. — Видел? Бронированная рыба или грязевой ползун… дерьмо в ящике, этот ублюдок был быстр.

К тому моменту Морно был уже вне смеха или слез. Его лицо было вытесано из белого льда, и кто-то пришпилил ему пару черных пуговиц вместо глаз в качестве шутки. Эти пуговицы блестели, отражали, но не видели.

— Оно было из металла, — безжизненно сказал он. — Какой-то вид металла…

— Херня. У него были глаза. Я видел.

Морно принял идею живой ловушки-капкана. В каком-то темном уголке его разорванного сознания он находил это почти забавным.

После этого они мало говорили.

Но у Шекли появилась идея, видите ли, и Морно был ее важной частью. Должно было получиться хорошо, очень хорошо.

* * *

Шекли, направив на Морно дуло скэттергана, погнал его через тростниковое болото. Он заставлял его идти футах в двадцати впереди, но не дальше, потому что тот клубящийся, вздымающийся желтый туман укрыл бы его в каком-нибудь тайном месте. Так Морно, лишенный оружия, слепо брел вперед, не зная, не заботясь, его мозг превратился в кашу, а сознание раздробилось до такой степени, что ему казалось, будто он находится на каком-то особенном, мистическом уровне общения с Ксеносом. Он чувствовал его внутри и снаружи. Тростник был его братьями, и в любой момент, когда он захочет, они примут его. Сделают для него уютное местечко, чтобы отдохнуть.

Шекли, чертыхаясь под нос, налитыми кровью глазами, толкал Морно по чавкающей вонючей воде по пояс, сквозь лес тростника, в плотную, черную чащу узловатых растений, похожих на стебли роз, но высотой более шести футов. Они были волокнистыми, источали ярко-фиолетовый сок и утыканы трехдюймовыми шипами. К тому времени, как они вдвоем пробились через них, их скафандры были исцарапаны и изрезаны, на пластинах забрал была сетка царапин.

Они нашли поляну с короткой болотной травой.

— Иди туда, — сказал Шекли, тяжело дыша, — этот зверь голоден… давай дадим ему что-нибудь сочное.

Морно, зная, что он приманка, но ему было все равно, вышел на эту мутную лужу черной жижи, маленькие островки болотной травы колыхались у него за спиной. Он стоял там, спиной к Шекли, и ждал.

Слава Богу, он был не один.

Торн был там, рассказывал ему анекдоты, но, как обычно, не доходил до кульминации. Тейт говорил ему, чтобы он взял себя в руки. А Данди смеялся своим раздражающим голосом, напоминая ему, что если бы его мать держала ноги скрещенными, галактика избавилась бы от такого куска дерьма, как он. Да, да, да, да. Они все говорили одновременно, почему они никогда не замолкают?

Затем раздался всплеск, словно крокодил вылетел из болота… и тишина.

Морно обернулся — и Шекли не было.

Морно начал кричать.

* * *

Спустя некоторое время он бежал, и бежал.

Морно был покрыт илом, грязью и водорослями. Он продолжал брести вперед, падая, утопая и вновь поднимаясь. Он продирался сквозь тростник, слыша, как остальные зовут его, манят присоединиться к ним в темных, стигийных карманах джунглей.

Так он нашел город.

Тростник раздвинулся, и вот он — затонувший город. Циклопический ряд руин — наклонные менгиры, прямоугольные обелиски, колонны и арки, приземистые низкие здания, проросшие тростником и спутанными лианами. Все место было затоплено, рушилось и осыпалось, покрыто червоточинами и трещинами. Как город из кубиков, который ребенок устал строить и разбросал. Он напомнил Морно кладбище. Склепы и надгробья, мавзолеи и гробницы, все покрытые слизью, грибком и сочащимися саванами мха.

Он двинулся сквозь руины, обходя мутные впадины, откуда вещи называли его по имени. Он вышел на широкую центральную площадь, которая возвышалась над топью, сложенную из огромных ромбовидных плит черного камня. Над головой сводчатая крыша была сделана из перекрещивающихся железных прутьев, оплетенных веревками зеленых побегов.

Это было место Ксеноида.

Мясная лавка, комната трофеев.

Пассажиры с "Каруса" были здесь, как и другие наемники. Их головы отсутствовали, некоторые были выделены и насажены на каменные столбы. Их тела были освежеваны, содрана кожа, обработаны. Сочленения человеческого мяса свисали на лианах с железных стропил. Пояс из рук и перевязь из ног были тщательно связаны. Конечности сложены, как дрова. У стены стояло оружие… черные, зазубренные штуки из того же материала, что разрезал Данди.

Охотничья лесная хижина.

Но что действительно привлекло внимание Морно, так это кости. Они были сложены в замысловатые кучи, переплетены в скульптуры из торчащих бедер, большеберцовых и лопаточных костей. Реберные клетки и спиральные позвонки, блестящие пластины. Некоторые кости были человеческими, но большинство — инопланетными. Некоторые крошечные, другие огромные. Эти скульптуры увенчивали черепа, которые могли принадлежать грызунам, ящерам и саблезубым охотничьим кошкам. Оссуарий. Коллекция извращенного, больного ума.

И тут он нашел Шекли.

Он висел вниз головой, скафандр и шлем все еще были на нем… или большая часть, учитывая, что его отрезали от бедер. Странная, сетчатая паутина из мерцающего розового материала вросла в его талию и тянулась к стропилам, удерживая его, плавно покачивая из стороны в сторону. Нежные усики и волокна, очень похожие на нервную сеть. Когда Морно прикоснулся к материалу, по волокнам пробежали крошечные голубые дуги огня.

Он все еще был жив.

Внутри шлема глаза его были открыты и смотрели с безумным блеском, рот пытался сложить слова. Разум давно покинул его, но искрящаяся сеть поддерживала в нем жизнь.

Морно отшатнулся, упал на колени, его мозг наполнился теплым, влажным безумием. Он слышал, как оно капает и хлюпает внутри его черепа.

Затем, простертый в этой бойне, огромная и черная аморфная тень упала на него.

Он знал, что это, конечно.

Так же, как он знал, что не осмелится взглянуть в лицо божеству.

Но медленно, очень медленно, он поднял голову, взглянул сквозь смотровой щиток… и увидел.

Да, Ксеноид.

Зазубренная, острая как бритва скульптура из кости и брони.

Воистину, это было чудо злобной инженерии.

Богохульство совершенства. Ростом более восьми футов[65], он был жилистым и сегментированным, как насекомое, зелено-синий с яркой оранжевой грудью, а затем мгновенно переходящий в тускло-желтый. Плотный в одно мгновение, в следующее — почти прозрачный, как выдох эктоплазмы. У него было четыре костлявых руки, усеянных раздирающими шипами и острыми колючками, огромные четырехпалые кисти заканчивались когтями, похожими на серпы. Голова была огромной, с дугообразными гребнями кости, череп двудольный, как у человеческого мозга. Он выглядел как живой чужой череп, огромные загнутые вверх бивни выступали вперед. Между ними зияла черная пасть, открывавшаяся вертикальной расселиной.

Морно закричал, зарыдал, затем безумно захихикал.

Ксеноид смотрел на него сверху вниз желтыми, светящимися глазами, обрамленными узкими глазницами.

Липкие струи алой слюны падали с его пасти сгустками, стекая по забралу Морно.

Но его глаза, эти желтые, злобные глаза, нашли его, удержали, показали ему, что таится в сознании Ксеноида. Они устроили ему экскурсию по этой черной, смердящей пустоши холодной чуждой порочности. В его мышлении не было ничего человеческого; он видел все формы жизни как нечто, что нужно покорить, выследить, затравить и уничтожить. Как игрушки, чтобы мучить.

Тогда Морно потерял последние остатки рассудка.

Почувствовал, как он вытекает из черепа прохладным, легким потоком.

— Господи, я приношу тебе в жертву плоть мою и кровь мою, — сказал он.

Безумно оскалившись, Ксеноид, чье азотное дыхание овевало его, словно токсичные отходы, ждал священного благословения.

Ждать пришлось недолго.

Перевод: Грициан Андреев

Попутчик

Tim Curran, "Stowaway", 2022

1

Только после того, как исследовательская группа вернулась с этого взрывоопасного куска мерзлой породы, известного как BX-66, произошло нечто необычное. И, похоже, никто этого не заметил. Экипаж занимался своими делами, вводя в интерфейсы жизненно важные данные об астероиде BX-66 — именно этого от них и ждали. Они находились в четырехстах девятнадцати световых годах от дома, и мужчины (и женщины) делали свое дело, зная, что не увидят зеленого света Земли как минимум пять, а то и шесть лет.

А когда такое время смотрит тебе в лицо, как сама безрадостная вечность, ты делаешь все возможное, чтобы не думать о мужьях и женах, детях и родителях. Меньше всего хочется вспоминать о ласках любимой, запахе свежескошенной травы или о том, что ты чувствовал в глубине души, когда видел, как твоя дочь собирает маргаритки на весеннем лугу.

Скука и память были врагами на борту "Тауруса".

И экипаж боролся с ними на каждом шагу.

Так что технари сидели в геолаборатории, проверяя образцы пород и убирая дронов на хранение. Ребята из технического обслуживания проверяли системы. Экипаж корабля готовился к взлету, нейроплекс искусственного интеллекта уже прокладывал путь через пояс астероидов.

А в своей каюте капитан Иган играл с зубочистками.

Он всегда играл с зубочистками. У кого-то были свои киберигры или голограммы, дневники виртуальной реальности или интерактивные порнокниги (отличный способ скоротать время, известный экипажу как "цифровая мастурбация"), но у Игана были свои зубочистки. Он изучал монитор, черный пейзаж BX-66 перед собой и думал о том, что все эти чертовы астероиды выглядят совершенно одинаково. И да, он также думал о терпении. О том, что зубочистки учат терпению, и если у тебя нет… терпения, то тебе не место на службе.

Он был невысоким, плотным мужчиной, чья кожа была равномерно бледной и лоснящейся. На подбородке красовалась идеально ровная бородка в стиле Тутанхамона, а глаза были серыми и водянистыми, как икра в черпаке… и примерно такими же одушевленными.

В данный момент он собирал масштабную модель лондонского Тауэра, уже использовал более одиннадцати тысяч зубочисток и полагал, что для завершения проекта понадобится в шесть раз больше. В прошлый рейс он собрал Пизанскую башню, а в позапрошлый — Букингемский дворец и Марсовы колоннады. Но больше всего ему нравилось…

В дверь позвонили.

— Войдите, — сказал он.

Это был Дал, системный техник. Дал с его нервными подергиваниями, клочковатой черной бородой, которая странно напоминала нечто, сплетенное пауком.

— Сэр, — сказал он, казалось, не в силах перевести дыхание, — случилось что-то странное…

— Правда? — Иган не отрывал взгляда от своих зубочисток.

Он собирал их для использования на крепостных стенах. Это была кропотливая работа, к которой не стоило относиться легкомысленно.

— Да… Я проверял некоторые из внешних видеоканалов…

— У меня здесь, как ты, возможно, заметил, есть своя собственная видеосвязь, — сказал Иган, отмахнувшись от того, что Дал собирался сказать дальше. — Лондонский Тауэр. Что ты знаешь о нем, мистер?

— Сэр, я…

— Ну-ка, сынок, Белая башня? Врата предателя? Кровавая башня? Наверняка эти названия тебе что-то говорят? Ты знал, Дал, что там казнили сэра Томаса Мора и Анну Болейн?

— Нет, сэр, наверное, я не знал.

Иган отложил в сторону свои зубочистки.

— Теперь, если больше никаких вопросов нет, ты видишь, как я занят…

— Да, сэр.

Дал в спешке ушел.

2

Креган сказал:

— Состав силикатной породы… следы магния, кобальта, титана, платины и железа. Извлекаемые залежи метана и водорода в коре. Иридий пренебрежимо мал, — он поднял глаза от сканера и вздохнул. — Я бы классифицировал ее как тип "С", углеродосодержащую.

— Занеси в журнал, — сказал ему Орхейн, старший помощник.

Он слышал это так много раз, что теперь это ничего для него не значило. Они нанесли на карту шестьдесят шесть астероидов в поясе из тысяч, расположенном между планетами Омикрон Кита-4 и -5. Омикрон Кита, иногда известная как 68 Кита или Мира А, была красным гигантом спектрального класса М6 с компаньоном класса В, голубым карликом Мира В с периодом обращения в пятьсот лет. Но для экипажа, даже для таких прожженных ученых, как Креган, это была просто большая уродливая красная штука, которая выжгла бы тебе глаза, если бы ты на нее уставился.

Кроме того, она служила напоминанием о том, как чертовски далеко они от дома.

Дал вошел через шлюз геолаборатории. Он оглядел всех, постоянно сглатывая, его кадык подпрыгивал вверх-вниз, как у птицы у кормушки.

— Шеф, — сказал он Орхейну, — мне нужно с вами поговорить.

— Конечно, — ответил высокий бородатый мужчина, — дай мне минутку.

Пак, биолог, высокая яркая рыжеволосая женщина с северными кристально-голубыми глазами, просто покачала головой.

— Дал, что тебе здесь надо? Иди, позаботься о своем нейроплексе, а? У меня сегодня настроение на порнушку. Ты знаешь, как я люблю свою порнушку.

Можно было почти почувствовать, как в комнате взлетает уровень тестостерона. Пак дразнила каждого мужчину на корабле уже шестнадцать месяцев, и конца этому не предвиделось.

— Конечно, мальчики, я люблю смотреть свое порно в одиночестве.

Вайзе рассмеялся:

— Ты такая стерва, Пак.

— Знаю, и обожаю это, — Пак изучала экран. — Нет, этот камень мертв, как член Дала.

— Иди к черту, — сказал Дал.

— Нет, спасибо, дорогой. Я много лет назад дала себе обещание совокупляться только в пределах своего вида.

Вайзе чуть не лопнул от смеха.

Дал трясся, злобно почесывая бороду, развлекая фантазии о том, что бы он сделал с Пак, если бы представился случай. Эта сука не сможет ходить прямо неделю.

— Черт, шеф, это важно…

Орхейн теперь смотрел на него.

— Да? Говори.

Но Дал не собирался говорить при всех. Он оглянулся и увидел, что все взгляды устремлены на него, смотрят, гадают. На "Таурусе" не было секретов — кроме разве что того, мастурбирует ли Пак на самом деле под порно или это просто шутка, — и все якобы личные мысли уже давно были перетасканы с одного конца корабля на другой, использованы как коврики и тряпки, материал для шуток.

Дал тихо сказал:

— Наедине.

— О-о-о, — протянула Пак, — чувствую, как распускается цветок юной любви?

— Заткнись, черт возьми, — сказал ей Орхейн, выводя Дала из геолаборатории.

За их спинами, пока люк не закрылся, раздался шепот и предположения. Если Далу было что сказать, что он не мог сказать при всех, это должно было быть что-то серьезное. Что-то покруче средней социальной болезни.

— В чем дело? — спросил его Орхейн, теперь совершенно серьезно.

Но Дал настоял, чтобы они пошли в каюту старшего помощника. Когда они оказались там и дверь за ними закрылась, Дал включил монитор Орхейна.

— Я подал сигнал сюда, — сказал он, и на экране появилось изображение BX-66. — Ты должен это увидеть.

И, возможно, Дал надеялся, что когда Орхейн увидит это, когда посмотрит прямо, тогда, возможно, у него тоже побегут мурашки по коже.

— Что я должен увидеть? — хотел знать Орхейн.

Но Дал не сказал.

— Если я скажу, ты решишь, что я спятил. Просто смотри.

Орхейн сел.

Это была видеозапись исследовательской партии на поверхности астероида. Ее сделали около трех часов назад с портовой камеры. Команда в тяжелых оранжевых скафандрах маршировала цепочкой обратно к кораблю, вихрь мутной пыли клубился вокруг них, скрывая их. Иногда они были видны в ярком свете корабельных прожекторов, иногда их поглощала взвесь обломков. Партия добралась до трапа и начала подниматься.

Орхейн просто покачал головой:

— Я не вижу, извини.

— Ты не смотришь, шеф, — Дал перемотал запись. Исследовательская партия снова была у трапа, поднималась. — А теперь смотри, и пока смотришь, помни: в партии было пять человек.

— Да, но…

Теперь Орхейн понял.

Это ударило его сильно, как кулак в челюсть. Он облизал губы, перемотал запись, посмотрел еще раз. Посмотрел еще три раза, если на то пошло. Его кожа приобрела болезненный сероватый оттенок, глаза стали огромными и влажными.

— Господи Иисусе, — сказал он. — Пять человек вышли…

— Да, но шесть вернулись.

3

Орхейн ничего не говорил после этого, минуту или две. Он прокручивал смысл этих слов через методичные, точные катушки своего мозга. И это был хороший мозг. На корабле, где оскорбления заменили приветствия, а сексуальные предпочтения матерей каждого были открыты для обсуждения, это о чем-то говорило.

Он снова посмотрел запись, пристально вглядываясь. Вздохнул, приподнял бровь.

— Хорошо, давай подумаем об этом.

— Не следует ли нам… я имею в виду, не стоит ли поднять общую тревогу или что-то в этом роде? — сказал Дал, покусывая нижнюю губу. — Ввести военное положение или… Господи Иисусе, шеф, я здесь с ума схожу.

Орхейн заставил его сесть и сделать несколько вдохов.

— Успокойся, просто успокойся.

Но это было не так просто. Если только оборудование не было полностью испорчено, если только не было серьезного сбоя в какой-то программе, у них было нечто большее, чем призрак в машине — у них был один из них, гуляющий среди них.

— Теперь, возможно ли, что это техническая проблема? Отражение? Пятно заряженного тумана? Что-нибудь в этом роде?

Но Дал просто покачал головой.

— Я проверил все. Дважды. Черт, трижды. Я прогнал все тесты, какие мог придумать, и даже те, которые не мог. Посмотри на это, шеф… это похоже на отражение или облако газа? Это похоже на шестого члена экипажа, который идет прямо, как будто ему здесь самое место.

И, да, именно так это и выглядело.

Когда замедлили покадрово, шестая фигура выглядела странно размытой, неосязаемой… словно она была сделана из какого-то странного эфирного материала, и свет не просто отражался от нее, но местами проходил сквозь. Конечно, трудно было быть уверенным из-за всей этой взвешенной пыли и песка, которые время от времени полностью скрывали исследовательскую партию.

— Полагаю, мы должны сообщить капитану…

— Пытался, шеф. Этот гребаный псих играет со своими зубочистками. Он не слушает.

Иган был сумасшедшим, и все это знали. Он сидел в своей каюте двадцать четыре часа семь дней в неделю, и за последние шестнадцать месяцев даже сам Орхейн видел его всего дюжину раз. Орхейн управлял "Таурусом", и все это знали.

— Он твой командир, мистер. Окажи ему уважение.

Но Дал просто рассмеялся.

— О, ради бога, шеф. Иган более чокнутый, чем фабрика по производству арахисового масла. Мы оба это знаем. Ты здесь главный, мы тоже это знаем. Этот… человек не годен к службе.

Но Орхейн не стал его принижать.

Он был очень профессионален. Он не был негибким, но делал все по правилам и следовал жесткому кодексу личной этики. Офицер и джентльмен. В отличие от большинства членов экипажа, которые были гражданскими, Орхейн был кадровым военным. Он был пожизненником. К тому же, он претендовал на собственное командование, а служба не одобряла младших офицеров, не уважающих вышестоящих.

И, черт возьми, учитывая состояние технологий слежения, ты никогда не знаешь, кто слушает. У них были устройства размером с ноготь, которые могли видеть сквозь шестидюймовую закаленную сталь. И иногда муха, которая садилась тебе на руку, была просто мухой, но в другие разы… ну, нужно просто быть осторожным. У службы были строгие правила конфиденциальности. Все их корабли были оснащены антижучковой аппаратурой, но кто знает? Например, Пак была уверена, что Дал подглядывает за ней в душе с помощью микрокамеры, поэтому каждый день она устраивала целое шоу, намыливая грудь и протаскивая фаллическую губку между ягодицами. Она надеялась, что это заставит его корчиться.

— Да, хорошо, я сам займусь этим, — дипломатично сказал Орхейн, прочищая горло. Затем он повернулся к записи. — Ты можешь увеличить это, Дал? Я имею в виду, по-крупному? Я хочу видеть эту последнюю фигуру вблизи.

— Без проблем… какие кадры тебе нужны?

Пока Дал прокручивал кадры, Орхейн показал ему, какие именно.

— Особенно вот этот, — сказал он, тыкая пальцем в экран. — Видишь… прямо здесь?

Дал увидел, и это вызвало у него мурашки. Выглядело так, будто эта последняя фигура, как назвал ее Орхейн, повернула шлем в сторону камеры, словно знала, что за ней наблюдают. Повернулась и на мгновение уставилась. Но это, вероятно, было просто совпадением.

Дал коснулся сенсорного экрана, заставляя изображения скакать и взрываться. Затем он добился своего. Сглатывая, он снова прогнал запись покадрово, но на этот раз шлемы исследовательской партии заполняли весь экран. Было видно, как свет отражается от их скафандров.

— О, Господи Иисусе, — сказал Дал, внезапно побелев и окаменев. Он начал дышать очень тяжело, как при гипервентиляции. Его руки тряслись, кровь отхлынула от лица. — Ты видел это? Ты…

— Я видел, — сказал Орхейн, его бетонная невозмутимость начинала крошиться по краям. — Боже, что это значит?

Монитор застыл на кадре, где фигура повернула шлем в сторону камеры безопасности. Можно было разглядеть черный пластиковый защитный щиток, а за ним… два светящихся красных шара, словно светящиеся глаза, смотрели на камеру со злобной ненавистью.

4

План Орхейна был не ахти, но это было хоть что-то.

Теперь они оба были вооружены, у обоих были пульсарные пистолеты размером с колоду карт. Малые или нет, они могли испепелить человека движением большого пальца. По громкой связи Орхейн спокойно и непринужденно сказал исследовательской партии явиться в конференц-зал. Пока он это делал, Дал сел за свой терминал и начал биологическое сканирование корабля… если на борту был кто-то или что-то, кому здесь не место, сканирование его обнаружит.

И оно началось.

5

— Какого черта это значит? — хотела знать Пак.

— Обычный разбор полетов, — сказал ей Орхейн, ожидая остальных.

— С каких пор? Мы никогда раньше этого не делали.

— В этот раз делаем.

Когда все собрались — Вайзе, Пак, Креган, Хакстеп и Цумада — Орхейн показал им видео на большом экране. Они все посмотрели его два, три раза, забрасывая его вопросами, а затем Хакстеп, инженер, увидел это.

И когда он увидел, увидели все.

Пак сказала:

— Невероятно, невероятно.

Вайзе ничего не сказал.

Креган просто прищурился.

Цумада сказал:

— Какого хрена здесь происходит?

И это подводило итог.

— Похоже, мы подцепили пассажира там, снаружи, — сказал Креган.

— Этот камень был мертв, — настаивала Пак. — Там не было ничего живого, никаких признаков того, что там когда-либо что-то было.

— Ну, что-то было, — сказал Цумада, — ты, должно быть, пропустила.

Но Орхейн не думал, что она что-то пропустила. Это было не в ее стиле. У него было несколько идей, не очень научных, но они кое-что объясняли. Он предположил, что эта тварь — что бы она собой ни представляла — притворялась мертвой, поэтому сканеры Пак не засекли ее. Это казалось натянутым, но Орхейн прослужил уже около пятнадцати лет и видел среди звезд очень безумные и невозможные вещи. К тому же, если эта тварь могла имитировать члена экипажа в скафандре, она явно была очень адаптивной. Неужели так уж нелепо предположить, что может существовать форма жизни, способная уклоняться от приборов?

Орхейн рассказал им, что думает.

— Это безумие, — сказал Хакстеп.

Пак пожала плечами:

— Возможно, и нет. Есть много существ, которые подражают другим ради самозащиты. Оборонительная адаптация, не более того. На Драконисе-3 есть гигантский грязевой червь, который может превращаться в бронированного трехглавого змея. Он совершенно безвреден, но может напугать до смерти. А на Бета Гидри-7 есть разумный грибок, который подражает всему, что считает угрозой. Я видела это. Жуткое зрелище. Он превратился в меня. Я стояла и смотрела на себя, на живого дышащего двойника. Но опять же, — указала она, — совершенно безвредного.

— Согласен, — сказал Креган. — Но я был там, мы ничего не встретили, ничему не угрожали.

— Откуда ты можешь быть так уверен? — спросила его Пак. — Наше присутствие могло быть угрозой.

Но Цумада покачал головой.

— Херня, — сказал он. — Если что-то боится, оно может подражать, чтобы отпугнуть хищника… но знаешь ли ты что-нибудь, что присоединяется к хищникам, чтобы спасти себя? Черт, я всего лишь штурман. Признаю. Я пошел в экспедицию, потому что мне было смертельно скучно. Но если спросишь меня, эта тварь пыталась стать нами, чтобы проникнуть в наши ряды.

— Это параноидальное мышление, — сказала Пак. — Только потому, что мы встречаем новую неизвестную форму жизни, не значит, что она хищник.

— Галактика полна хищников, — вставил Цумада.

Креган холодно кивнул:

— Безусловно. Если и есть одна универсальная константа на Земле, в Колониях и в самых отдаленных мирах, так это то, что жизнь существует, питаясь другой жизнью.

Орхейн слушал, впитывая все. Все они выдвигали интересные аргументы и давали ему новые углы зрения. После всех разговоров о хищниках он вспомнил кое-что из своего опыта. Был якобы мертвый, замерзший мир под названием Карнек, вращающийся вокруг Альфа Овна. Мир вечной тьмы и холода. Он был домом для невидимого существа, хищного потока радиоактивной плазмы. Оно питалось энергетическими полями других форм жизни. И само по себе это звучало довольно антисептично и бескровно, пока не узнаешь, как оно заманивало жертву. Оно могло идеально воспроизводить человеческие голоса и окликало тебя голосом друга или члена экипажа, заманивая и ассимилируя твое атомное поле.

С чем-то подобным они имели дело здесь? Он чувствовал нутром, что, что бы это ни было, это определенно не было хорошим знаком. Он согласился с Цумадой: оно подражало члену экипажа, чтобы проникнуть в их ряды. И для этого была только одна причина.

— Не знаю, как вы, — подал голос Хакстеп, — но я предлагаю вооружиться и выследить этого ублюдка.

Прежде чем кто-либо успел возразить, Орхейн сказал им, что прямо сейчас Дал проводит полное сканирование безопасности корабля.

— Если оно здесь, сканирование его найдет.

— Если оно живое, — сказал Цумада. — Похоже скорее на призрака.

— Это не призрак, — сказала Пак.

Но Креган и другие не спешили это отвергать. Не совсем. Орхейн попросил их рассказать об экспедиции, не случилось ли чего-нибудь необычного.

— Ничего, — сказала Пак. — Мы даже окаменелости не нашли.

— Был тот всплеск на твоем сканере, — напомнил ей Вайзе. — Помнишь? В той пещере…

Пак вспомнила и пересказала Орхейну. Просто мимолетный сигнал, и затем он исчез. Переносной биологический сканер был впечатляющим образцом инженерии. Он мог обнаруживать такие мелочи, как бактерии в почве. Он сканировал не только жизненные процессы — дыхание, кровообращение, электрические поля, связанные с живыми существами, — но и органические молекулы, простые биофизические реакции. Он мог даже обнаруживать инертные окаменелые органические вещества.

Но он не был совершенен, указала она. Иногда он давал сигнал, обнаруживая определенные органические химикаты в непосредственной близости, но через несколько секунд исправлялся при втором сканировании, понимая, что ошибся и что компоненты были неорганическими, неорганизованными. Атмосферные условия, факторы окружающей среды, остаточные излучения могли его сбить с толку… по крайней мере, на мгновение-другое.

Орхейн выдохнул.

— Что ж, в этот раз я не думаю, что он ошибался.

Вайзе рассказал ему, что пещера была низким естественным туннелем, и именно там биологический сканер дал сигнал, решив, что что-то засек.

— Да, — сказал Цумада. — Там было слишком тесно… мы не могли пройти далеко.

Орхейн посмотрел на всех. Исчезли привычные оскорбления и шутки. Они были очень мрачной группой, очень далекой от дома. Что бы ни случилось или не случилось, это зависело от них. Помощь прибудет через шесть месяцев, и все это знали.

— Сейчас, признаю, — сказал Орхейн, — я не ученый. Но возможно ли это? Внутри была форма жизни. Она увидела, как вы идете, подождала, а когда вы просканировали, она тут же скрылась, чтобы вы не знали, что она там?

— Это немного фантастично, — сказала Пак.

— Возможно. Но возможно ли?

— Почему нет? — сказал Креган.

И на этой ноте разразился настоящий ад.

6

Коридоры теперь наполнились воем сирены, ее красные аварийные огни мигали. Хакстеп помчался к своим двигателям, уверенный, что кто-то или что-то добралось до его антиматерии. Все остальные выбежали из конференц-зала и столкнулись с Далом, который бежал с пульсаром в руке.

— Господи Иисусе, — сказал он. — Это Зерецки… она мертва.

Они последовали за ним по трапу к мусорному шлюзу. Зерецки, техник по обслуживанию, свисала из шлюза вниз головой. Она была белой, как гипс, странно сморщенной и сплюснутой. Пак осмотрела ее. Плоть была как лед.

— Ну? — сказал Орхейн.

Она сглотнула.

— Я предполагаю… но думаю, из нее выкачали всю кровь.

И она была права. Зерецки была обескровлена до белизны.

7

Но на этом действие не закончилось.

Все только начинало накаляться.

Они только что упаковали Зерецки в мешок, как Хакстеп вышел на связь, приказывая всем подняться в лазарет. Там была Вайзе, и она была не в себе. Если они не появятся в ближайшие тридцать секунд, сказал он, он сожжет эту суку дотла.

Но Вайзе стояла здесь, вместе с ними.

— Я… я здесь, ради всего святого, — пробормотала она, в голосе слышалась тяжелая тревога. — Какого черта?

И голос Хакстепа вернулся, напряженный:

— Тогда это, должно быть, твой злой близнец, Вайзе.

Группа спустилась мимо жилых отсеков в лазарет. Сирены все еще выли, и ничто из этого не разбудило капитана Игана. Его зубочистки поглощали все его время. Это и дегенеративное психическое расстройство. Казалось, он символизировал все, что происходило сейчас на "Таурусе".

Хакстеп ждал их с пульсаром в руке прямо у двери. Его лицо было потным, глаза застыли и наполнились ужасом.

— Там, — выдавил он. — Там…

Орхейн вошел первым, Пак и Вайзе следовали за ним по пятам. Пак не хотела проблем, но она была неизлечимо любопытной. А Вайзе? Она хотела посмотреть, что за урод представляет собой ее "злой близнец". Что-то внутри нее нуждалось в этом.

То, что увидел Орхейн, заставило что-то внутри него сжаться и свернуться в узел. Сердце застучало, как крышка мусорного бака. Кровь была разбрызгана по стенам, по полу, петли и завитки крови покрывали медицинское оборудование, диагностические блоки, шкафы с лекарствами. Ее запах в воздухе был сырым и тошнотворным.

Но близнец Вайзе был еще хуже.

Спиной к ним, она медленно повернулась с почти механической жесткостью.

— Сукина дочь, — прошептал Орхейн.

Она была совершенно обнажена, ее кожа была невероятно белой и блестящей, как маслянистая резина. Это резко контрастировало с кровью, размазанной по ее грудям, капающей с подбородка лентами. Она выглядела почти черной по сравнению с ее плотью. Она забралась в шкаф с кровью, умудрилась вскрыть не менее дюжины мешков с гемо-синтезатором, и прямо в этот момент она держала один из них у губ, высасывая его досуха с отвратительным писклявым звуком, похожим на то, как ребенок через трубочку высасывает последние капли сока. Она увидела посетителей и медленно пошла к ним, наступив на вакуумный мешок с плазмой, который лопнул и разбрызгал содержимое по полу.

Орхейн обнаружил, что у него в руке пульсар.

Он не помнил, как взял его. Он поднял его, дал большому пальцу зависнуть над спусковой кнопкой. Он попытался заговорить, но голос застрял в горле, словно он пытался говорить сквозь сгусток жира.

— Ты… кто бы ты ни был, стой там, не подходи…

Вайзе-нечто остановилась, наклонив голову, как щенок. Но эффект не был ни милым, ни невинным. Пряди темных волос свисали на ее клоунски-белое лицо спиралями, как спаривающиеся змеи. А глаза… черные, бездонные туманности, усеянные серебром. Зрачков не было, только эта блестящая чернота. Она/оно издала сердитое шипение, остановилась, а затем начала смеяться глухим карканьем, от которого у экипажа по коже побежали мурашки.

— Сожги ее, — сказал Хакстеп, его кровь кипела, как у селянина, жаждущего смерти ведьмы.

В этот конкретный момент он думал не совсем здраво. Такие вещи, как сострадание и милосердие, стали для него абстрактными и непостижимыми. Он видел только ведьму и в ней — безграничный грех и разложение.

— Нет, давайте возьмем ее, — сказал Орхейн.

Они начали окружать ее, запах крови вызывал у многих тошноту. Орхейн медленно приближался к ней, Хакстеп и Цумада заходили сзади. Пак и Креган — с боков. Вайзе осталась у двери, не в силах пошевелиться, а Дал был в шоке.

Вайзе-нечто снова наклонила голову, казалось, почти забавляясь. Она оскалилась, и серый червяк языка скользнул по зубам. На шее висело ожерелье из крови, с губ свисали ленты.

— Сейчас, — сказал Орхейн.

Они бросились на нее, и она больше не забавлялась. Ее лицо сжалось в плотную маску, губы оскалились, обнажив зубы. В этом лице была ненависть, но не человеческая. Та была бессильна по сравнению с этой. Эта ненависть была древней и чуждой, той ненавистью, что рождается в холодном космосе и выносится ядовитыми реками по черным межгалактическим сточным канавам.

Орхейн добрался до нее первым.

Она словно притянула его, притворяясь, что не замечает его вторжения, а затем набросилась на него с невероятной скоростью. Ее пальцы стали крючьями, а ногти — бритвами. Прежде чем он успел схватить ее, эти пальцы исполосовали его лицо в дюжину кровоточащих ран. Вскрикнув, он отпустил ее плечо, закрывая лицо. Он поскользнулся в крови и упал на задницу с коротким воплем. Но трудно было сказать, было ли это от боли, от удивления или просто от ощущения ее плоти. Потому что ее плоть не была похожа на плоть, а скорее на пластиковую мембрану, под которой извивались и щелкали какие-то кабели. Она была горячей, лихорадочной, отвратительной.

Пак и Креган ворвались внутрь, схватили ее, и Цумада сделал то же самое. Она зашипела и издала скользящие звуки, извиваясь червем в их хватке, казавшись совершенно без костей. Из ее рта хлынули кровавые струи, и Хакстеп прыгнул вперед, ударив ее по голове динамометрическим ключом с пояса. Она сложилась у их ног, раскачиваясь вперед-назад на коленях, как кобра в корзине заклинателя.

Цумада просто сказал:

— К черту это, — и пнул ее по голове своим двенадцатым размером.

Она упала лицом в кровавое месиво и мешки с кровью. Она не двигалась. Все стояли вокруг нее, тяжело дыша и дрожа.

8

Хотя "Таурус" был спроектирован в первую очередь как грузовой корабль для дальнего космоса, и довольно быстрый, он был слабо вооружен и имел две камеры заключения. Их можно было использовать для карантина или для опасных преступников, и в случае Вайзе-нечто — для того и другого.

Она находилась в камере уже шесть часов.

Шесть долгих часов.

Она очнулась после третьего часа и села на край койки, прикрученной к стене. Она сидела так все это время — глядя, неподвижно, молча.

Орхейн и Пак решили нанести ей визит.

У обоих были пульсары. Когда защитное поле опустилось, они оба шагнули внутрь, но очень осторожно, держа дистанцию и сохраняя сектор обстрела.

— Только пошевелись, сука, — пообещала ей Пак, — и мы тебя поджарим.

Вайзе-нечто просто смотрела на них черными, бездонными глазами. Ее рот скривился в кривую усмешку, злобную, абсолютно злую.

— Кто ты? — спросил Орхейн. — Или, лучше, что ты?

Она продолжала ухмыляться, ее дьявольское лицо пронзали черные, бездушные глаза.

Пак сканировала ее биологическим сканером и не получала ничего. Насколько это касалось сканера, единственными живыми существами в камере были она сама и Орхейн. Вайзе-нечто не регистрировалась ни на каких настройках. Небытие. Загадка. То же самое, с чем столкнулся Дал, когда сканировал весь "Таурус" от носа до кормы. Только человеческая жизнь, все учтены, и ничего больше. Пак провела еще несколько сканирований, но это было безнадежно. Сканер говорил ей, что на койке что-то сидит, но оно инертно, неорганично.

Возможно, Цумада был прав, возможно, перед ними был призрак, тень, видение. Нечто, что вообще не существует. Просто призрак, который пьет кровь. Пак подумала об этом, начала думать о вирусах. Некоторые из них не были органическими по своей природе, они вели себя как живые только при контакте с живым материалом. Возможно, эта тварь была такой же — сущность, способная реагировать, но не действовать.

— Что тебе нужно от нас? — снова попытался Орхейн. — Кровь? Так? Тебе нужна кровь? Мы можем достать ее для тебя… если это то, что тебе нужно для выживания. Тебе не нужно убивать для этого. Если ты разумна, мы можем достичь какого-то соглашения.

Он чувствовал, что теряет время, но это была стандартная процедура. Правила гласили, что необходимо приложить все усилия для установления контакта с "высокоразвитым внеземным разумом". Даже если он убийца. И эта тварь была именно такой. Сканирование-аутопсия была проведена на Зерецки, и вывод Пак был верен: ее обескровили. Ее сонная артерия была вскрыта неизвестным способом, и кровь вытекла. И быстро, по данным меданализатора.

— Сканер говорит, что она не живая, — объявила Пак.

И это заставило Вайзе-нечто обратить свой взгляд на нее. Пак вздрогнула от зловещей, горящей ненависти в этих глазах. Была ли она вообще разумна? Она не могла быть уверена. Ее глаза были похожи на глаза паука — хищные, плоские, насекомообразные, но совершенно лишенные чего-либо, связанного с высшим порядком.

— Скажи нам, зачем ты здесь, что тебе нужно, — снова попытался Орхейн.

Вайзе-нечто облизала губы, посмотрела на него, как на нечто съедобное, и снова начала смеяться. Этот звук пробежал холодом по его позвоночнику. Пародия на смех, но без тепла или даже сарказма за ней. Так мог бы смеяться механизм.

Затем смех прекратился, и усмешка стала шире. И низким, хриплым голосом Вайзе-нечто сказала:

— Я была голодна.

И она прыгнула.

Она пролетела, возможно, фут от койки, прежде чем пульсар Пак издал гул, выпустив синий импульс света, который врезался в существо и отбросил его на пол дымящейся массой.

— Ну вот и все, — сказала Пак, пытаясь пошутить и с треском проваливаясь.

Орхейн нашел свои легкие, вдохнул.

— Спасибо, — сказал он.

9

Хакстеп редко уходил на покой, не сделав последний обход машинного отделения. Хотя нейроплекс управлял всем, он все равно любил следить за его работой. Это успокаивало его беспокойную душу.

Сегодня, однако, ему нужно было попасть в свою каюту.

Где-то в глубине души это было необходимостью. Он не мог точно сказать почему, но это никогда не казалось таким важным. Он был не особенно уставшим. Скорее взвинченным из-за всего происходящего. Он сказал себе, что ему просто нужно безопасное тихое место, где можно побыть одному и обдумать все.

Это казалось ему совершенно разумным.

На палубе № 2 он свернул в коридор к своей каюте и сразу же начал чувствовать себя странно. Физически он был словно в тумане и вял. Отдых, — подумал он. — Вот что мне нужно, отдых. Психологически он чувствовал себя опустошенным. Его разум был заполнен воспоминаниями о Земле и тихим, глубоко зарытым ужасом, что он больше никогда ее не увидит.

Топ-топ-топ — звук его ботинок по коридору.

Странно, но звук казался очень громким, эхом разносился вокруг него и, что особенно важно, внутри его головы с морфическим, гипнотическим ритмом. Насколько это его беспокоило, настолько же и успокаивало. Это напомнило ему, в каком-то абсурдном смысле, сердцебиение его матери. Топ-топ-топ.

С чего бы ему думать о таком? И пока он думал, он вспомнил щенка бигля, который был у него в детстве. Они клали часы рядом с собакой на ночь, потому что их тиканье имитировало сердцебиение матери, успокаивая животное.

Разве это не безумная мысль?

В конце коридора, с головой, полной тумана и паутины, он просто стоял, пытаясь осмыслить происходящее. Реальность казалась нереальной, сновидческой. Он начал думать о Вайзе. Не о чудовищном существе, которое имитировало ее, а о настоящей Вайзе. Иногда он думал о ней. Он питал к ней чувства, хотя никогда бы не признался в этом. Пак была красива, и большинство мужчин вожделели ее, хотя она ясно давала понять, что они ей неинтересны. Но такие женщины, почти совершенные, были холодны и далеки, как далекие звезды. Они были недосягаемы. Но Вайзе… она была хороша собой, как девушка из соседнего дома. Доступна. Как та, в которую ты был влюблен в десятом классе, и она задержалась в твоей памяти, теплый уголек, который никогда не погаснет окончательно.

У нее были темные волосы и тлеющие темные глаза.

Его всегда влекло к таким женщинам.

Стоя перед своей каютой, с кружащейся головой, его посетила мысль, что она в его каюте, ждет его. От этой мысли сердце пропустило удар, а холодный страх поднялся из живота. У него возникло безумное, детское желание убежать как можно быстрее.

Затем оно прошло.

Вайзе, — подумал он. — В моей комнате. Одна. Ждет меня.

Он приложил руку к идентификационной панели, и дверь бесшумно открылась. Почти механически он шагнул внутрь, чувствуя легкость и счастье в сердце. Как ребенок, попавший в сказку. Горел ночник, и больше ничего.

Вайзе ждала его там.

Ее имя было Кэролайн, он знал, но язык онемел, и он не мог выговорить это слово. Она была обнажена, ее длинные ноги раскинуты, небольшая упругая грудь просила прикосновений.

Она протянула руку, и он взял ее. Такая мягкая, прекрасная рука. Ледяная, но чудесная в его ладони.

— Хочешь? — спросила она, ее голос был нехарактерно хриплым. — Мне нужно, чтобы ты помог мне не бояться.

Его руки бродили по ее гладкой плоти, как в его фантазиях много раз. Ее кожа была такой мягкой. Он чувствовал биение ее сердца под кончиками пальцев, игру мышц. Он чувствовал, как твердеет, желая быть внутри нее, чувствовать ее губы на своих. Когда он коснулся ее грудей, исследуя их, ему внезапно показалось, что ее плоть вовсе не гладкая, а какая-то зернистая, и что от ее тела отходят трубообразные отростки, десятки и десятки их, присосавшиеся к его пальцам, как маленькие голодные рты.

— Я тебе нравлюсь? — сказала она.

Трубки источали теплую маслянистую слизь, обжигавшую его пальцы, когда она прижималась ближе, прикрепляясь к нему. Где-то в процессе он начал кричать. Но только на мгновение, пока чешуйчатый отросток не склеил его губы. Когда мир потемнел, он обмяк в ее объятиях, а ее многочисленные рты высасывали из него кровь.

10

На следующее утро Орхейн стоял перед моргом.

"Морг" — возможно, слишком громкое название для комнаты из нержавеющей стали с высоким потолком, невесомостью и без жизнеобеспечения, но именно так его называли. В большинстве рейсов он пустовал. Но в этом конкретном путешествии он начинал заполняться. Тела хранились в пластиковых саванах, прикрепленных к потолку. Зерецки была там, медленно вращаясь в невесомости. Останки Вайзе-нечто были рядом с ней. И этим утром Хакстеп и Креган пополнили их ряды… оба обескровлены.

И в этом была проблема.

Если не Вайзе-нечто (а это казалось вероятным, учитывая полученный ею удар), то кто или что тогда?

Орхейн знал наверняка только то, что это неприятности.

Большие неприятности.

Паранойя начала овладевать всеми, и каждый следил за каждым, гадая, кто человек, а кто нет. Но дискретное биологическое сканирование обитателей "Тауруса" показало, что все совершенно нормальны, без отклонений.

Тогда что же добралось до Хакстепа и Крегана?

Орхейн, обремененный слишком многим, решил, что пришло время разбудить капитана Игана от его сна.

А в морге обугленный труп Вайзе-нечто открыл свой оставшийся целым глаз.

11

Капитан Иган выслушал своего старшего помощника, но нашел в его словах мало интересного. Инопланетная форма жизни среди них? Правда? Где доказательства? Призрачное изображение на видео вряд ли было убедительным доказательством по его мнению. А Вайзе-нечто? Интересно, — подумал он. — Весьма интересно. И вскрытие показало что? Ах, что тело было заполнено черным блестящим студнем. Опять же, интересно. Но нейроплекс настаивал, что студень неорганической природы? Он не содержал токсичных веществ, имел нормальные уровни радиационного насыщения? Почему, это звучит вполне безвредно.

— Капитан, — сказал Орхейн, пытаясь подавить внезапное желание разбросать зубочистки своего командира по всем четырем сторонам света. Разрушить эту глупую коллекцию башен, которую он так усердно склеивал. — Капитан. У нас трое мертвых. Они были обескровлены…

— Вампир? — Иган, казалось, заинтересовался. — Знаете ли вы, мистер, что в Европе семнадцатого века была эпидемия вампиризма? Деревня за деревней, бесчисленные жители просто "чахли", как они это называли? Бледные и вялые, даже анемичные, они умирали во сне. Но когда вскрывали некоторые могилы — вскрывали, чтобы обнаружить нетленные трупы с вытаращенными глазами, заметьте, — и применяли традиционные методы, эти губительные эпидемии исчезали? Знаете ли вы это? И знаете ли вы, что когда в эти нетленные тела вбивали колья, они оживали внутри гробов, крича и истекая кровью? Да, они были раздуты от крови, мистер, человеческой крови. Крови, похищенной ночью, когда они покидали свои могилы…

— Сэр, это суеверие.

— Так ли? — Иган усмехнулся. — Как быстро мы отметаем свидетельства ученых мужей на протяжении всей истории, когда они противоречат нашему собственному шаткому мировоззрению. И хотя большинство этих вампирических жертв, безусловно, были крестьянами, те, кто расследовал эти дела, уж точно нет. Хирурги. Военные офицеры. Священнослужители. Интересно, просто интересно.

— Сэр, — снова попытался Орхейн, — нам нужно сосредоточиться на реальности, а не на средневековых сказках.

Иган хмыкнул:

— Да? Действительно, мистер? И кто скажет, что наши средневековые вампиры не были инопланетянами по своему происхождению?

Орхейн просто стоял, чувствуя, как из него тоже выкачивают кровь. Он был на звездолете, атакованном коварной инопланетной сущностью, и им командовал сумасшедший.

— Сэр, выслушайте меня. Я отдал приказ прекратить исследование. Я проложил курс к ближайшей крупной колонии.

— Да-да, мудрое решение, — Иган методично затачивал зубочистки трафаретным ножом. — И могу ли я предложить, мистер, применение некоторых традиционных методов?

Он протянул Орхейну заостренную зубочистку.

Это было безнадежно.

Если он снова решит взять командование на себя, — подумал Орхейн, — мне придется отстранить его от командования. У меня не будет выбора. Потому что если он будет командовать, мы будем вбивать колья в трупы и вешать чертов чеснок и дикие розы на переборки.

Иган заточил еще несколько зубочисток и вернулся к работе над своим рвом.

— Что-нибудь еще, мистер?

Но Орхейн лишь покачал головой.

И продолжал качать, пока выходил за дверь, в относительное здравомыслие корабля.

12

Снова конференц-зал.

Все, кроме капитана Игана.

Напряжение в воздухе было настолько плотным, что ощущалось физически. Выжившие — Пак, Вайзе, Цумада и Дал — слушали, что говорил старший помощник Орхейн. Впитывая и проглатывая это, один глоток за раз, и по их лицам было видно, что вкус сегодняшнего дня им не особо нравится.

Пальцы Дала дрожали на столешнице.

— О, это просто прекрасно. У нас есть нечто, высасывающее кровь, а теперь Иган наконец-то совсем слетел с катушек.

— Успокойся, — сказал Цумада почти отеческим тоном.

— Ага, — вставила Пак, — сейчас самое время вести себя как мужчина, Дал. Пора оторваться от маминой титьки.

— Заткнись, — сказал ей Цумада.

Вайзе слушала обмен репликами, но ничего не говорила. Под каждым глазом были коричневые полумесяцы, роговицы пронизаны красными нитями. Она постоянно облизывала губы, словно не могла их увлажнить.

— Пока мы говорим, — начал Орхейн, — мы уходим из этого пояса астероидов. К завтрашнему дню мы покинем эту систему, и все мы сможем попрощаться с 68 Кита. Теперь я не знаю, как это повлияет на то, что происходит на борту. Очевидно, у нас есть враждебная паразитическая форма жизни…

— Черт, ты так думаешь? — сказал Дал, нервно хихикая.

— …и как эта сущность отреагирует на наш уход с BX-66, никто не знает. Пак, Вайзе и я обсуждали это довольно подробно. Суть в том, что мы ничего не знаем об этой твари… простите за каламбур. Она не похожа ни на что, что мы когда-либо видели. Живая, да, но, возможно, не в нашем понимании. Кажется, она биологическая, физическая по природе, но опять же, такого рода, что не поддается нашей науке. Но это не значит, что здесь есть что-то сверхъестественное. Она питается кровью, значит, ей нужно что-то в крови, чтобы заряжаться, позволять себе метаболизировать. Значит, она должна быть живой, просто живой не так, как мы понимаем жизнь.

Затем слово взяла Пак. Она рассказала о вскрытии Вайзе-нечто, о том черном студне, которым было заполнено тело.

— В памяти нейроплекса ИИ есть молекулярные, биохимические и физиологические описания тысяч и тысяч инопланетных форм жизни. Эта даже близко не подходит ни к одной из них. Фактически, плекс уверен, что студень не жив. И все же, тем не менее, он дал нам кое-что, что намекает на жизнь в нашем понимании — клеточную структуру. Студень внутри тела подражателя Вайзе был не многоклеточным, а находился в стазисе с одной мембраной из неизвестного белка, что указывает на одноклеточный организм. По нашим меркам — примитивный. Однако, очевидно… функциональный.

— Не может быть слишком примитивным, — сказал Дал, — он выносит нам мозги. Амеба-кровосос.

Никто не обратил на это внимания, поэтому Пак продолжила.

У нее была теория. Неподтвержденная, да, основанная скорее на догадках, чем на научном методе. Но она, казалось, работала.

— Я думаю, это существо настолько чуждо по своей структуре и намерениям, что его базовые процессы могут обманывать даже биологические сканеры. Возможно, в этом его сила. Высшая выживаемость. Оно может быть даже не из нашей галактики. Представьте на мгновение существо, которое может существовать на астероиде в невесомости, без атмосферы, выдерживать огромный холод и давление и отсутствие того и другого. Затем представьте существо с такими свойствами, которое может менять свою физическую форму по желанию, переходя из органического в неорганическое так же легко, как вы или я проходим через дверь, — она помолчала, ее голубые глаза сияли, как айсберги. — Когда мы были в той пещере, мы видели только камни. Никакого студня, никакого органического вещества. Но что, если это существо было там, но мы его не видели, и наши приборы засекли его лишь на мгновение, прежде чем оно изменило форму.

Цумада просто вздохнул:

— Я не понимаю.

— Ладно-ладно, — сказала она. — Что я хочу сказать — это существо, которое в своих естественных ритмах охватывает четыре состояния вещества — твердое, жидкое, газообразное и плазму. Оно может переключаться между ними, как ему угодно. Может становиться органическим или неорганическим по желанию. Абсолютный выживальщик.

Руки Дала теперь действительно тряслись.

— Да, но оно разумно?

Пак пожала плечами:

— Может быть, может быть — нет. Мы часто тратим слишком много времени на классификацию организмов по их интеллекту. Это может быть существо, которое обладает огромным потенциалом интеллекта, но не имеет для него практического применения. Нет нужды в технологиях, нет нужды в организованных системах знаний. Вся его вселенная — это он сам. Оно может имитировать интеллект, как имитировало Вайзе, но, учитывая его примитивную структуру, оно может быть не умнее вируса. Потому что, по сути, оно очень похоже на вирус: мост между живым и неживым.

— Теперь, принимая все это во внимание, оно может быть очень высокоразвитым для своего вида или вообще не нуждаться в естественном отборе. Когда оно имитировало Вайзе, оно казалось почти… злым. Ненаучно, конечно. Но мы все это чувствовали. Оно проникло в нас, и нам это не понравилось. Но я ни на секунду не верю, что оно злое. Просто наши определения жизни здесь не работают, равно как и наши культурные нормы. Оно может знать, что нас пугает, и использует это в своих интересах, но на самом деле оно не более дьявольское, чем домашний паук. Просто следует своим природным склонностям.

— Ладно, раз ты уже запутала меня до чертиков и напугала этой козявкой, — сказал Цумада, — где, по-твоему, живет этот ублюдок?

Но Пак понятия не имела.

— Его происхождение может быть где угодно. Оно может быть таким же старым, как эта звездная система, или прийти из другой звезды, или даже из другой галактики. Возможно, из Андромеды. Может быть, поэтому оно не соответствует биологии, как мы ее знаем. Не думаю, что время имеет значение для подобных существ. Миллион лет для них могут быть днем. Кто знает? Теперь, этот пояс астероидов, в котором мы находимся, — результат распада планеты, которая разрушилась примерно восемьдесят миллионов лет назад. Эта тварь могла быть аборигеном планеты, последним из своего вида.

— Или ее могли поместить сюда, — предположил Дал. — Заточить здесь, кто знает, сколько веков или тысячелетий назад. Поместить туда, где она не могла бы причинять беспокойство.

— А потом пришли мы, — сказала Вайзе, улыбаясь, находя в этом юмор.

Орхейн вздохнул:

— Все это прекрасные предположения… но суть в том, что у нас есть один мертвец в морге и, очевидно, один живой на свободе. Креган и Хакстеп не сами себя обескровили.

Пак сказала:

— Скорее всего, мы имеем дело только с одним. По крайней мере, сейчас. Это всего лишь догадка, но она кажется верной. То, что мы убили оболочку Вайзе, не значит, что мы убили его. Оно все еще может быть рядом, хочет, чтобы мы думали, что оно мертво, но оно очень даже живо в той или иной форме.

Но в какой форме? Дрейфующий газ? Твердое тело, как Вайзе-нечто? Жидкость, скапливающаяся в темноте? Студенистая плазма? Хороших ответов не было. Но Пак предположила, что это может быть энергетическое поле какого-то рода, самая продвинутая форма жизни, которую можно вообразить. Если это так, то уход из пояса астероидов может освободить их от него. Оно не сможет преследовать их так же, как электрон не может покинуть заряженную орбиту своего атома.

— Или оно может быть прямо здесь, с нами, сейчас, — закончила она.

— Что ты имеешь в виду? — потребовал Дал.

— Я полагаю… ну, мы должны принять возможность, что один из нас может быть не тем, кем кажется.

Это прозвучало как бомба.

Все начали смотреть друг на друга, паранойя проникала в их глаза, как яд. Постепенно все как будто отодвинулись от того, рядом с кем сидели.

Орхейн ждал чего-то подобного.

— Успокойтесь, — сказал он. — Такое мышление опасно.

— Он прав, — сказала Пак.

— Хватит разговоров. Давайте найдем этого ублюдка, сожжем его, остатки сложим в банку, и пусть Пак с Вайзе разбираются, — предложил Цумада.

— А если мы не сможем его найти? — спросила Вайзе.

Он пожал плечами:

— Если оно живое, мы сможем его отследить. А если оно живое, оно рано или поздно проявит себя, верно? — он снова пожал плечами. — Если нет, мы уйдем в гиперпространство, залезем в криокамеры и отключим все жизнеобеспечение. Это должно его убить.

— На хрен, — сказал Дал. — Если ты думаешь, что я буду спать замерзшим, как стейк, пока эта пучеглазая тварь бродит по кораблю, размораживая нас по одному, когда проголодается, ты ошибаешься. Я имею в виду, черт, если оно может выжить на этом астероиде, оно может выжить и в гиперпространстве.

Орхейн согласился:

— Именно. Мы не собираемся залезать в камеры и надеяться, что эта сущность умрет в невесомости и без атмосферы. Перед нами недокументированная форма жизни, возможно, разумная и, безусловно, опасная. Мы должны найти ее и уничтожить. У нас нет другого выбора, как я вижу. Мы не можем привезти подобное на аванпост. Я думаю, вы все знаете, каково наказание за ввоз недокументированного организма хищного или патогенного характера в населенный район.

Все знали. После ужасов от инопланетных чум до плотоядных насекомых суды стали очень строги в этом вопросе: пожизненное заключение в исправительной колонии без права досрочного освобождения, без исключений.

— Значит, мы лучше убьем его, прежде чем оно убьет нас, — сказал Цумада, и ему понравилась эта идея.

Орхейн и остальные согласились. Но его беспокоило состояние Вайзе. Хотя она никогда не была особенно общительной или жизнерадостной, часто казалась придатком Пак, сейчас она явно замкнулась.

— Вайзе, — сказал он, — что ты думаешь об этом?

Она смотрела на столешницу, бледные руки обхватывали себя. Затем она подняла голову и начала хихикать. А потом открыла рот, и оттуда хлынул блестящий черный студень.

13

То, что произошло дальше, случилось быстро.

Люди падали со стульев, пытаясь встать на ноги и направить пульсары, крича и вопя. А Вайзе просто сидела, и студень вытекал из нее, словно кто-то вытащил пробку. Он пульсировал, струился и сочился, черный студень, блестевший, как мокрая сталь. Он выходил из ее рта и ноздрей, ушей и зада. Он выходил реками и океанами, скользящими лентами, веревками и щупальцами. Студень был очень живым, организованным и осознающим свою цель.

Он немедленно устремился к стульям, на которых сидели остальные. Он затопил стол, и змеиные кольца его потянулись к тем, кто пытался сбежать.

И тогда Орхейн открыл по нему огонь.

Пак и Цумада сделали то же самое.

Они ударили его копьями синего света, которые расплавили Вайзе и ее склизкие ищущие отростки в бурлящий, дымящийся поток огня. Но этого было недостаточно. Пульсары снова загудели, и прежде чем они закончили, воздух наполнился крутящимся жирным дымом, и от Вайзе и ее обитателя не осталось ничего, кроме хлопьев пепла. Даже стулья и стол были сожжены дотла. Титаново-композитная палуба была покрыта выбоинами.

Орхейн, ведя за собой, они выбежали в коридор.

— Где Дал? — сказал он.

— Убежал, — сказал Цумада, выпуская воздух через ноздри, пытаясь выветрить вонь из головы. — Видел его… видел, как он выползал из двери, будто у него задница горела.

— Он был вооружен?

— Думаю, да.

Они прислонились к переборке, с пульсарами в руках. Каждый надеялся, что другой человек.

Пак сказала:

— Вайзе… она спала в моей каюте прошлой ночью. Она казалась нормальной. Она… казалась совершенно нормальной.

— Может быть, она была… тогда, — сказал Орхейн.

Цумада, казалось, пришел в себя первым. Он встал.

— Нам лучше найти Дала. В его состоянии неизвестно, что он выкинет.

14

Нравится им или нет, они разделились.

Они должны были.

Не было другого способа обыскать "Таурус". Пять палуб. Бесчисленные пустые отсеки. Кладовые. Технические шахты. Пока Цумада и Орхейн рассредоточились, Пак поднялась в сферу нейроплекса, чтобы начать полное биологическое сканирование корабля. Это был самый быстрый способ найти Дала. Она также надеялась, что если сущность все еще на борту, то она тоже сможет ее найти.

Но Орхейн нашел его первым.

Он был во вспомогательном пульте управления. Оттуда можно было управлять всем кораблем, особенно если у тебя были знания Дала о кибернетическом мозге и нервных путях корабля.

— Держись подальше от этой двери, Орхейн, — сказал он. — Она под напряжением. Я не хочу тебя убивать, но убью, если придется.

— Да ладно, Дал, — сказал Орхейн, смертельно уставший. Всего было слишком много. Последнее, что ему нужно, — это ребяческие глупости. По его мнению, их осталось всего несколько. И эти немногие должны сделать работу, нравится им это или нет. — Дал, послушай меня, хорошо? У меня, честно говоря, нет времени на это дерьмо. Выходи, я тебя не укушу.

— Так ты говоришь, — он помолчал несколько мгновений. — Мне просто нужно немного времени, вот и все. Тогда… да, конечно, я открою дверь. Но не раньше.

— Давай, Дал, ты можешь мне доверять.

— Могу? Я не уверен, что могу доверять кому-либо. Откуда мне знать, кто ты на самом деле?

Орхейн не мог спорить с такой логикой; она была безупречна в своей замкнутой системе паранойи. Он мог биться головой о стену, настаивая, что он старший помощник, но какие у него были доказательства? Что он мог предложить, чтобы разрушить иллюзии Дала? Это было похоже на спор о существовании Бога, любого бога: бессмысленно.

Примерно через пять минут Дал сказал:

— Я знаю, что ты там, Орхейн. Ты просто надеешься, что я открою дверь, чтобы ты мог меня заразить. Ну, подумай еще.

Теперь он хихикал.

— О, нет. Нет-нет-нет, я знаю твою игру. Я знаю, что ты замышляешь там. Ты и те другие существа.

— Мы убили их, Дал.

— Возможно. Но чтобы быть уверенным, шеф, я собираюсь отключить жизнеобеспечение…

15

Цумада стоял перед дверью морга, с пульсаром в руке.

Проход был теневой, странно тусклый. Почти как будто с самим воздухом было что-то не так. Какой-то неизвестный газ, не пропускающий свет. Он протянул руку, и ему показалось, что он чувствует, как он движется вокруг его пальцев, зернистый, шероховатый, словно наполненный пылью…

Тук.

Он облизнул губы. Этот звук… он доносился изнутри морга. Невозможно. Там нет атмосферы. Звук не может распространяться в вакууме. Но он продолжал слышать его, эхом разносящимся по коридорам его мозга. И что-то подсказывало ему, что даже на две палубы выше он все равно бы его слышал.

Что ты собираешься с этим делать?

Вот в чем вопрос. Весь чертов корабль теперь был моргом, и они были в нем заперты. Как в ловушке в доме с привидениями, дрейфующем в космосе.

Он стоял перед дверью, прижав руку к металлическому люку. Холодно, очень холодно. Но это было просто его воображение или нечто большее? Он заглянул через стеклянный иллюминатор в шлюзовую камеру, ожидая увидеть мертвых, тянущихся к нему.

Но он увидел только пустую шлюзовую камеру.

Иногда разум играет с тобой злые шутки, он знал. Спроси любого, кто прослужил так же долго, как он. Двадцать лет следующей зимой. Это был долгий срок. Очень долгий. Слишком много лет, проведенных на грузовых судах, танкерах и глубоких космических буровых. Одинокие аванпосты, безлюдные станции за тысячи солнц от доброй зеленой Земли. Пока другие люди влюблялись, рожали детей и строили жизнь, он был в великом неизведанном, один в компании незнакомцев, ища то, что никогда не мог найти.

Внутри и снаружи него зияла какая-то громадная пустота, которую нельзя было заполнить, нельзя…

Господи Иисусе, что это было?

Как сон, вот что. Цумада стоял, прижавшись руками и лицом к двери морга. Он засунул пульсар в карман и не помнил, как это сделал. Он слушал, ожидая новых звуков. Они либо исчезли, либо он слышал их так долго, что мозг их отключил. Как звук собственного дыхания. Он его не слышал, но он всегда был там, всегда присутствовал.

Да-да, он слышал звуки.

Что-то в морге издавало шум.

Не может быть, но было.

Тук, тук.

Он пошел по коридору, уже не думая, просто реагируя. Он вытащил скафандр из шкафчика и надел его. Перчатки, шлем. Затем обратно к двери морга. Он открыл ее, шагнул в шлюзовую камеру. Люк закрылся за ним. Он чувствовал, как скафандр надувается, все эти бесчисленные камеры расширяются, создавая давление, когда атмосфера из шлюзовой камеры выкачивалась.

Во внутреннем люке было еще одно окно, выходящее в отсек морга. По его краям осели пальцы инея. Сквозь пластиковый пузырь шлема Цумада видел тела, парящие там в пластиковых коконах. Загорелся зеленый свет, разгерметизация завершена, и он шагнул внутрь.

Гравитации не было.

Он сделал шаг и взлетел на два фута в воздух, кружась, как волчок, врезаясь в мешки с телами, которые разлетелись, как кегли для боулинга. Он врезался в стену, сориентировался, снова устремился между мешками. Они были вакуумно запечатаны, сделаны из какого-то прозрачного пластикового сплава, замутненного ледяными кристаллами. Тела внутри были просто размытыми формами, лиофилизированными эмбрионами, запертыми в виниловых плацентах.

Цумада прильнул к одной стене, как паук, наблюдая за мешками. Они были привязаны к потолку статическими тросами. Они плавали вертикально, замерзшие лица прижаты к синтетическим саванам, руки сцеплены на грудях.

Мысленно он пересчитал их… Зерецки, Креган, Хакстеп, Вайзе-нечто. Да, четверо. Должно быть пятеро, но сама Вайзе сгорела дотла. Если только это не было двойным телом, которое они сожгли, а ее настоящее тело было где-то еще… но имело ли это значение?

Какого черта ты здесь делаешь?

Он честно не знал, но не сомневался в своих мотивах. Он пришел сюда с какой-то причиной, и хотя сейчас его мысли были туманны, причина была веской. Двадцать лет службы приучили тебя быть осторожным, действовать мгновенно по наитию. И твои инстинкты, отточенные опытом, почти всегда оказывались верными.

Цумада ждал у стены.

Боже, как же здесь было странно мутно. Как в коридоре, только хуже. Тени, отбрасываемые плавающими мешками, двигались сами по себе. Они ползли по стенам, раздутые и гротескные, какие-то рептильные в своих извивах.

Просто сделай то, зачем пришел, и покончи с этим.

Да, это нужно было сделать. Постепенно он позволил себе подняться к подвешенным мешкам, чувствуя их массу и движение кончиками пальцев в перчатках.

Тот звук… он доносился отсюда. Что означало… что один из них, один из мертвых, издал его. Это имело смысл, не так ли? Подвешенный там, как муха в черной паутине, он начал рыться в мешках, читая бирки. Креган, Зерецки. Да, Хакстеп… и один с пустой биркой. Вайзе-нечто.

Перчатки скафандра не были предназначены для тонкой работы, поэтому потребовалось некоторое усилие, чтобы расстегнуть застежку на мешке и дернуть молнию вниз. За пластиковым пузырем шлема лицо Цумады было осунувшимся и потным, глаза вылезали от безумия.

Что-то свернулось в его животе.

Вайзе-нечто была в худшем состоянии, чем он предполагал. Левая сторона ее лица была трупной, сморщенной, но более или менее напоминала Вайзе, но Вайзе, вылепленную из белого воска. Но правая сторона… о Господи… сожженная до самого черепа. Глаза не было, только обугленная глазница, нос превратился в костяную прореху, зубы торчали, как клыки.

Но его притягивал глаз на левой стороне.

Он был широко открыт, блестел и был очень живым.

Цумада парил рядом, когда труп протянул к нему руку. Он даже не дрогнул, когда это лицо — полуплоть, получереп — поплыло к нему с отвратительным аппетитом, губы присосались к пузырю его шлема.

16

Иган предвидел, как будут развиваться события.

Когда "Таурус" продвигался через холодный эфир системы Омикрон Кита, направляясь во внешние пределы, он отложил свои зубочистки. Он собрал коллекцию дубовых кольев, оставшихся от предыдущего рейса, и теперь заточил их.

Он знал, как справляться с подобными проблемами.

Возможно, другие не знали, но он — да. Будучи студентом истории, это было первым, что пришло ему в голову. Колья были около четырех футов длиной и немного толще ручки метлы. Хорошее крепкое дерево, которое отлично справится с задачей.

Собрав оружие, Иган отправился на охоту на вампиров.

17

Пак не спала с самого начала всего этого.

Ее глаза были пронизаны красными жилками, ввалились. Руки дрожали, и она свободно галлюцинировала с тех пор, как Вайзе разорвала свою кожу. Она поднялась в сферу нейроплекса, чтобы сделать биологическое сканирование корабля… но затем в ужасе сбежала. Она была сильной, уверенной женщиной по любым меркам, но даже она могла выдержать лишь столько. Когда она услышала голоса Крегана и Зерецки, зовущие ее из громкоговорителя, этого было достаточно.

С тех пор она заперлась в своей каюте.

Около получаса назад началось царапанье.

Она была уверена, что оно существует только в ее голове. Но оно продолжалось и продолжалось, звучало как зубья вилки, проводимые по люку, и она начала злиться.

Она разблокировала дверь, открыла ее.

Затем, с пульсаром в руке, она ждала.

Вайзе вошла, обнаженная и белая, как сливки, за исключением правой стороны лица, шеи и верхней части туловища, которые были обожжены до кости. Она была живым ужасом. Ее руки были вытянуты вперед, пальцы царапали воздух, как бескровные палочки.

— Какого черта тебе нужно? — сказала Пак, голос ее сорвался на рыдания, сердце стучало как кирпич в груди. — О, пожалуйста, Господи, что тебе нужно?

Вайзе двинулась вперед, ее зияющая усмешка, казалось, разрывала ее лицо. Черная вязкая слюна свисала с ее губ.

— Мы все сестры под кожей, — сказала она.

Пак почувствовала, как пульсар выпал из ее пальцев, и она начала кричать.

18

Орхейн пробрался во вспомогательный пункт управления, но это заняло некоторое время. Ему пришлось подняться по технической шахте и закоротить питание. Когда он закончил, он вошел в рубку управления, и первое, что он нашел, было тело Дала. Сморщенное, холодное, горло проколото одной раной. Он был очень мертв и умер уже давно.

Орхейн, повидавший немало трупов, предположил, что Дал был мертв как минимум три часа. Но он разговаривал с ним через дверь менее часа назад.

Господи, с кем… с кем же я разговаривал?

Он в панике проверил системы жизнеобеспечения. Они все еще работали. Он подошел к пульту связи, включил громкоговоритель корабля.

— Пак? Цумада? — крикнул он. — Черт возьми, если вы на борту, ответьте мне, ответьте!

— Всех уже нет, — раздался голос позади него.

Орхейн обернулся, его сердце застряло в горле. Иган. Капитан Иган стоял там. В руках у него был заостренный деревянный кол. Он увидел пульсар Орхейна, но не произвел впечатления и не испугался.

— Идем со мной, — только и сказал он. — Помоги мне с ним.

Вместе они унесли тело Дала.

Орхейну пришлось подавить безумное желание разразиться истерическим смехом. Иган был вооружен пульсарами и деревянными кольями — охотник на вампиров XXII века. Он был одет в свежевыглаженную униформу, его редкие волосы были зализаны назад, бородка аккуратно подстрижена. Было ли что-то, что могло бы взволновать этого человека?

На нижнем уровне, палуба № 1, которая обычно использовалась для хранения и технического обслуживания, Иган привел его в морг. Он открыл люк, и они поместили тело Дала рядом с телом Пак.

— Цумада? — спросил Орхейн.

— Уже в холодильнике.

Орхейн мог видеть другие тела там, застегнутые в мешки. Тело в скафандре парило среди них. Он смотрел сквозь замороженное стекло, все внутри него плавилось, бежало, сворачивалось в неположенных местах. Он всегда был человеком, который умел сохранять присутствие духа, но сейчас его голова казалась воздушным шаром, который мог улететь и лопнуть.

Иган вывел его из шлюза.

Как только наружный люк закрылся, шлюзовая камера разгерметизировалась, и внутренний люк в морг открылся. Дал и Пак выплыли в морг.

— Копия Вайзе все еще на корабле, — сказал Иган почти слишком спокойно, — пойдем, займемся ею.

19

Они нашли ее в кладовой камбуза.

Она лежала в прохладной темноте, слегка подергиваясь, когда свет упал на нее. Иган приставил острие своего кола к ее груди.

— Знаете ли вы, — сказал он, — что первоначальное предназначение кола в грудь было не столько для прокола сердца, сколько для того, чтобы пригвоздить тело преступника в могиле, чтобы оно не могло бродить?

Орхейн, с пульсаром в руке, попытался ответить, но его голос вместе со слюной просто испарился. Его рот был полон пыли, и она, казалось, сочилась из широкой, пустой бездны его разума.

Вайзе-нечто выглядела странно синтетической под холодным светом искусственного освещения. Она лежала неподвижно, руки по бокам, странно напоминая старую манекенщицу, сделанную из пластика и воска, раскрашенную под женщину, но промахивающуюся на световые годы. Левая сторона ее лица выглядела мирной — губы сжаты, глаз закрыт; но правая… пульсар съел плоть и ткани, оставив вместо них скалящийся череп.

— Я пригвожу ее, — сказал Иган, — а ты сожжешь. Просто.

Но это было не просто.

Орхейн ожидал, что она проснется в любой момент и выблюет на них черную слизь, но она ничего не делала. Она была симулякром, манекеном. Иган, втянув резкий воздух, опустил кол с невероятной силой. Острие прошло сквозь грудь существа, как будто оно было из замазки… и внезапно она начала биться и дергаться, и черный студень заполнил контейнер.

Иган отступил назад, и Орхейн испепелил то, что было в контейнере, и большую часть самого контейнера. Через несколько секунд не осталось ничего, кроме пепла, сажи и облаков едкого дыма.

— Вот как это делается, — сказал Иган, моя руки в раковине.

20

Иган и Орхейн надели скафандры и вошли в морг. Они отцепили мешки с телами от статических тросов. Это не заняло много времени. Когда это было сделано, они прошли через шлюз обратно в коридор. Затем Иган опрессовал отсек морга и взорвал наружный люк в корпусе корабля. Тела были высосаны в космос. Но самое ужасное было то, что они были там живы, царапали шлюз, хотели войти.

Орхейн видел это и хотел закричать. Потому что они были там, снаружи, и он чувствовал их. Чувствовал, как их холодные чуждые умы ищут его собственный, как раковые клетки тянутся к здоровым. Они были у иллюминаторов, бледные оскаленные лица смотрели на него, беззвучно произнося его имя. Пак хотела, чтобы он…

— Не смотри на них, дурак, — сказал Иган, закрывая все иллюминаторы.

Затем они исчезли.

— Что теперь? — сказал Орхейн.

Иган посмотрел на него, пожал плечами:

— Теперь мы ждем и смотрим, что будет. Будем надеяться, что инфекция искоренена… но кто знает? Мы просто ждем… ждем и смотрим, что случится.

Он повел их обратно в камбуз. Было важно, чтобы они поели, сказал он. Сейчас не время ослабевать от недостатка пищи. Им нужны силы как никогда.

— Я не голоден, — сказал ему Орхейн.

Как, черт возьми, у него мог быть аппетит после всего пережитого?

Иган строго посмотрел на него:

— Ты все равно поешь, мой мальчик. Считай это приказом. Мы должны сохранять бдительность, а для этого мы должны быть хорошо питаны, — он подал ему тарелку восстановленной еды — мясной рулет, картофель, зеленую фасоль. — Ешь. Это лучшее, что мы можем сделать.

Орхейн положил свой пульсар на стол и пожевал резиновую зеленую фасоль. С закрытыми глазами трудно было отличить, что на тарелке, кроме текстуры. Когда он поднял глаза, Иган смотрел на него.

— Вы будете есть, капитан?

Глаза Игана не моргнули.

— Я уже хорошо поел раньше. Я редко пропускаю еду, независимо от ситуации, — он тонко улыбнулся. — Как бы я хотел предложить вам хороший бифштекс на гриле, с кровью. Ничто так не укрепляет кровь, как красное мясо.

Пока Орхейн обдумывал значение этих слов, Иган взял его пульсар.

— Что вы делаете?

— Заряжаю его, мой мальчик. Мы должны быть готовы в любое время.

Это заняло около десяти минут, и Орхейн ждал, глядя на еду в тарелке, думая об Игане. У него не было отношений с ним. Ни у кого на борту не было. Капитан был одиночкой. Он был странным. С пробежавшим по животу холодком страха он задался вопросом, не был ли он кем-то большим.

Иган вернул ему пульсар.

— Теперь, я полагаю, мы готовы к финальному акту.

В этот момент завыла сирена. Оба знали, что это значит — жизнеобеспечение отказало. Это был звук, который никто на корабле никогда не хотел слышать.

— Быстро! — сказал Иган, толкая его к двери камбуза. — Надевай скафандр! Здесь что-то происходит!

— Но вы…

— Не беспокойся обо мне, мистер! Надевай скафандр!

Орхейн выбежал в коридор, сирена там была почти оглушительной. В конце коридора был аварийный шкафчик. Он уже чувствовал, как воздух становится разреженным, а искусственная гравитация слабеет. У него было меньше двух минут, и он это знал.

21

Иган даже в самых отчаянных ситуациях отказывался терять самообладание. К сожалению, он уже бывал в подобной ситуации и вышел из нее с холодной головой. Поэтому, пока Орхейн бежал к аварийному шкафчику, он спокойно поднялся по трапу на следующую палубу и направился к своей каюте.

По замыслу, вспомогательное управление, инженерный отсек и каюта капитана должны были потерять жизнеобеспечение и давление в последнюю очередь. Он забрался в скафандр, который связался с чипом в его руке и загерметизировал его, мгновенно создавая давление.

Теперь вопрос заключался в том, почему произошел отказ систем и почему нейроплекс не предупредил их о такой возможности заранее. Это не имело смысла. Единственная возможность, как он видел, заключалась в том, что кто-то активировал команду переопределения. Единственными людьми, которые могли получить к ней доступ через свои чипы, были капитан, главный инженер… и старший помощник.

Стоя там в скафандре, размышляя об этом, Иган почувствовал, что гравитация исчезла.

Он медленно поднялся вверх. Ну что ж, это казалось слишком большим совпадением, чтобы все это происходило в такое время, что означало, что кто-то это подстроил. Этим кем-то, конечно, должен был быть Орхейн.

Он должен был сделать это до того, как Иган нашел его во вспомогательном управлении. Это было место доступа. Логика подсказывала, что старший помощник больше не человек, что он спланировал весь этот сценарий, чтобы питаться Иганом.

Капитан не хотел в это верить — особенно потому, что Орхейн казался таким человечным, таким хрупким, испуганным и обезумевшим. Но, как он слышал, такой же была и Вайзе.

Хамелеоны, — подумал Иган. — Вот что такое эти существа, и это их главная сила. Конечно, Орхейн казался человеком. Это механизм питания вампирических инопланетян.

Важно было то, что он ушел от него. После того как завыла сирена, он понял, что это подстроено, и Орхейн был единственным, кто мог это сделать, поэтому он отправил его к аварийному шкафчику, пока сам спасался бегством.

Иган почувствовал себя лучше, увереннее. Теперь, когда у него было несколько минут, чтобы разобраться, он мог методично перейти к следующему шагу: уничтожению старшего помощника.

22

Свет погас.

"Таурус" погрузился в вечную, бездонную тьму замурованных гробов и древних склепов, окутанный той темнотой, которая существует за пределами известной вселенной.

Это была не случайность.

Орхейн не много знал об инопланетянах, но он был уверен, что они пришли из такого места — места вечной, бесконечной ночи, где свет как таковой не существовал.

Теперь у них было преимущество.

Теперь они придут за ним.

Паря в коридоре в скафандре, его ужас нарастал. Черт возьми. Где, черт возьми, был Иган? Одна система за другой отказывали, и капитан либо мертв, либо прячется в скафандре где-то рядом. Или он был одним из них с самого начала.

Теперь включилась аварийная система. Коридор вспыхивал красными предупредительными огнями. Это только ухудшало положение, создавая дикие кровавые тени, прыгавшие и скользившие вокруг него. Он был в опасности, как никогда раньше. Оставалось только одно — добраться до вспомогательного управления или сферы нейроплекса. Оттуда он мог бы разобраться. По крайней мере, восстановить свет и гравитацию.

Как пловец в бушующем море крови, он подтягивался вдоль стены, уворачиваясь от дрейфующих обломков — все, от посуды и инструментов до кофейных кружек и шлемов. Вещи касались его, царапали внешнюю обшивку скафандра. Наполовину съеденный бутерброд стукнулся о пузырь его шлема. Дрейфующая летучая мышь расправила крылья, и он съежился, пока не понял, что это был бюстгальтер. Он безумно хихикнул от самой мысли о бюстгальтере в невесомости.

Пак, — подумал он с безумной детской радостью. — Как долго мы все фантазировали о том, чтобы увидеть ее без него, а теперь это последняя вещь в мире, которую я хотел бы увидеть.

Он должен был сосредоточиться. Он знал, что они там, и что даже сейчас они ищут его. Они могут вскружить тебе голову. Он это очень хорошо знал. Он должен был быть настороже. Коридор закончился и повернул налево. Впереди был технический люк, который привел бы его на верхние палубы.

В мигающем красном свете он увидел, как что-то движется в его сторону, скользит, плывет, извиваясь, как инфузория на предметном стекле микроскопа.

Он поднял пульсар.

Это был не случайный обломок. Оно было большим и, казалось, увеличивалось, разрастаясь. Это был огромный саванообразный покров блестящего черного студня, который, казалось, состоял из матрицы дрожащих глазных пузырей. Оно собиралось поглотить его, как амеба, обернуться вокруг него, растворить скафандр и высосать кровь прямо из его агонизирующего трупа.

Он парил навстречу ему.

Оно скользило в его направлении.

Он моргнул, и это был уже не студень, а что-то вроде размножающегося роя термитов… Боже, тысячи их, машущих крыльями и летящих, вырывающихся из центральной жужжащей, извивающейся массы. Прямо под ним он мельком увидел бледное лицо Пак, рот распахнут, обнажая длинные алые зубы.

Пот заливал его тело, волосы прилипли к голове, он закричал:

— Нет! Я знаю, что ты делаешь! Ты не настоящая! Не настоящая!

Это был необходимый освежающий удар по лицу, и теперь он увидел, что там было на самом деле — плавающий пластиковый мешок для трупов. Он был порван и изношен, ленты его дрейфовали вокруг, как псевдоподии. Надувающийся виниловый призрак с ползущей внутри формой, как плод в амниотическом мешке. В мигающем красном свете он напоминал лопнувший мешок с кровью.

Парализующий страх держал его в неудобном равновесии. Ему нужно было убраться от него, но в то же время тело не слушалось. Он чувствовал себя онемевшим и бесполезным, когда его медленно, неумолимо тянуло к чудовищу, которое должно было высосать из него жизнь.

Пульсар, — слабый голос в глубине сознания подсказал ему. — Используй гребаный пульсар.

Молния на мешке расстегивалась, словно ее стягивала невидимая рука. Он мельком увидел лицо, похожее на маску из желтой кости, и один блестящий глаз, как черный скарабей. Теперь что-то появилось. Сначала это казалось рукой, но теперь он видел, что это странный чужой отросток, конечность, сегментированная, как червь. На конце ее было три серо-черных когтя, хитиновых и смертоносных, а между ними — перепонка из плоти с глазным яблоком в центре.

С криком в шлеме он выстрелил из пульсара в мешок. Ничего. Пульсар не работал. Он попытался снова. Опять ничего. Он нажал на сброс — крошечный огонек мигнул. Батарея была разряжена.

Иган… сукин сын. Он меня подставил.

Мешок с телом приближался все ближе. В голове он услышал низкий гул. Он был похож на работу механизма, гудел у него в черепе, и он знал, что это ужас в мешке пытается связаться с ним, открыть путь. И когда это произойдет, оно усыпит его в какой-нибудь бессмысленной фантазии, пока будет питаться им.

Он закричал, впадая в истерику, отбиваясь и сопротивляясь. Тварь уже ломала его страхом.

Он должен был действовать, он должен был что-то сделать…

Вон там. Прямо там.

Дверь в биолабораторию была прямо по пути. Он рванул вперед, не борясь с невесомостью, а используя ее, оттолкнувшись от стены. Он добрался до двери, а мешок был едва в десяти футах. Он скользнул внутрь и закрыл люк.

Теперь оно было снаружи.

Через несколько секунд оно найдет способ войти.

Орхейн парил среди лабораторного оборудования. Должно быть, у него было чем с ним бороться. Где-то в глубине сознания он знал, что есть… если бы только он мог вспомнить.

23

Настал момент, знал Иган. Либо он предпримет решительные действия и вернет корабль от вампиров, либо сдастся. И он не собирался этого делать. "Таурус" был его кораблем, его командой, его всем. Это была его душа, и он отказывался отдавать ее нежити.

Он снова попробовал связаться по шлему. Он слышал только активные жужжащие помехи. Это могло быть просто помехами… но, возможно, это было что-то, что устроил его старший помощник. Но этому скоро придет конец.

— Мистер Орхейн, — сказал он по связи. — Я знаю, кто ты, и я уничтожу тебя. Я — Ван Хельсинг, а ты — мой Дракула.

Он не знал, услышали ли это. Но если услышали, то Орхейн узнает, что он действует без страха и колебаний. Психологическая война, не более того.

Как и его старший помощник, Иган направлялся к вспомогательному управлению и сфере нейроплекса. Там он вернет себе корабль. Если он успеет вовремя, у него есть план, который даже вампиры не угадают. Очень опасный, но необходимый план.

Плывя в невесомости, он отталкивал дрейфующие предметы. По счастливой случайности, один из них был его колом. Он схватил его и закрепил на гравитационном поясе скафандра.

Трап.

Он неуклюже поднимался в скафандре, стукаясь, пока не добрался до следующей палубы. Когда он появился, он увидел движение в мигающем багровом свете аварийных огней. Оно было быстрым, скрытным, что-то змеевидное и мертвенно-черное сочилось, как призрак из разбитой башни дома с привидениями. Оно было там и тут же исчезло.

Хотя страх грыз его живот, Иган не позволял ему взять верх. Было важно, чтобы он владел им, а не наоборот. Ты заманиваешь меня? Что ж, давай встретимся на поле боя. Он осторожно двинулся по коридору, мигающий свет отражался от его шлема, как огонь.

Проявив вновь обретенную грацию в скафандре, он отследил форму до единственного места, куда она могла направиться: лазарет.

Ну что ж.

Дверь открылась и закрылась за ним. Там было темно, удушающая тьма поглощала его, как мышь, скользящую в глотку змеи. Фонари шлема обшаривали комнату, заставляя длинноногие тени прыгать по стенам, как чудовищные жабы. Капли пота катились по лицу, маслянистый запах страха сочился из пор, он впитывал все так, как Ван Хельсинг должен был впитывать склепы замка Дракулы — ряды меданализаторов, стерильные инструментальные ящики, стальной шкаф с лекарствами, хирургический дрон, свисающий с потолка, как черный десятиногий паук, и, да, шкаф с кровью, дверь которого все еще была изуродована тем, как Вайзе-нечто вырвала ее с почти сверхъестественной силой. Весь гемо-синтезатор теперь исчез. То, что не выпила Вайзе-нечто, допили другие существа.

Пиявки, — подумал Иган. — Всего лишь отвратительные пиявки.

В невесомости лазарет был похож на брюхо затонувшего корабля. Но вместо гниющих вещей и ила плавали пластиковые стаканчики, хирургические инструменты, воздушные гиподермы и стерильные бинты, банки и ватные шарики, а дрейфующие простыни с кроватей превратились в жуткие призрачные формы.

В глубине сознания нарастал гулкий шум, который сначала напоминал далекий старомодный самолет. Но когда он нарастал, Иган понял, что это не его воображение и не звук корабля, а значит, это один из них пытается проникнуть в его голову. Этот насекомый гул был голосом. Инопланетным голосом.

Он почувствовал, как его воля слабеет.

Внутренности налились жаром.

Борись с этим! Борись! — сказал он себе.

Теперь среди плавающих предметов он увидел нечто, похожее на огромных летучих мышей, машущих в его сторону. Безволосые, зародышеобразные твари с присасывающимися ртами. Их глаза горели, будто их наполнили соленой водой. Гул в голове обрел форму, стал материальным в его сознании. Это был бунт облизывающих розовых языков, слизывающих его мысли и лакающих стены его сознания. У него возникло совершенно безумное и саморазрушительное желание снять шлем, чтобы летучие мыши, кружащие вокруг него, как мотыльки вокруг лампы, могли присосаться к его горлу.

Он услышал, как его голос издал стон — звук агонии и звук наслаждения.

Он не позволит этому.

Направив пульсар дрожащей рукой, он нажал на спуск.

Одна из летучих мышей разлетелась, вспыхнув огненной массой, рухнувшей на палубу, как горящий метеорит. Это было чисто субъективно, и он это знал: не было ни кислорода для огня, ни гравитации.

Теперь его шлем наполнился шепотом голосов Пак и Вайзе, предлагающих ему соблазнительные, запретные извращения и непристойности, если только он согласится.

Летучие мыши исчезли, и он увидел форму, парящую в десяти футах, как призрак. Это был Дал, но Дал, вылепленный из фарфорово-белой плоти, его глаза были огромными и блестяще-черными, его рот напоминал присоску пиявки, пульсируя, открываясь и закрываясь.

Это должно было его напугать, и это напугало. Но не настолько, чтобы он не выстрелил из пульсара в эту реальность или ее отсутствие. Синий луч оружия разрезал Дала пополам, как лезвие гильотины, и он закричал, как ведьма на костре. Грязный свет и ленты извивающейся разумной плазмы вытекли из него, превратившись в щупальца, тянущиеся к Игану. А затем его труп, казалось, вывернулся наизнанку, и из него хлынул черный студень в виде жидкой протоплазматической массы.

Иган снова нажал на спуск пульсара, но пластиковая бутылка ударилась о его щиток, а затем простыня с одной из кроватей метнулась в его сторону от движения сущности.

Он все равно выстрелил, синий карандашный луч света прожег путь сквозь обломки и испарил псевдопод инопланетянина.

Но к тому времени оно было на нем.

Он закричал в шлеме, когда выронил пульсар, и тот выскользнул из его руки. Существо раскрылось, как черная орхидея, и он увидел, как его черные внутренности извергли розовую эктоплазматическую массу, извивающуюся и раздутую форму сосательных трубок и трехпалых когтей, оставляющих царапины на его шлеме.

Я вижу его! Я действительно вижу его! — закричал в его сознании восторженный голос. — Вот оно… вот как оно выглядит на самом деле! Вот такова природа нашего зверя…

Но удовлетворения от откровения было мало, потому что существо поглотило его, обвивая, как паук обвивает муху паутиной. Покрывая его сетчатой, вязкой массой, ползущей по скафандру, ища вход, извиваясь и скользя, ненасытный живой голод, которому нельзя отказать. Оно сжимало его, как питон, обрушивая на него свою чудовищную силу, пытаясь выдавить его из скафандра, как зубную пасту из тюбика. Скафандр начал перегреваться, когда его системы одна за другой выходили из строя. Предупреждения о неизбежной катастрофической поломке появлялись внутри смотрового щитка.

Иган хотел бороться, но это было бессмысленно. Его конечности были прижаты к телу, словно он был закован в стальную клетку. Пульсирующие голодные рты существа присасывались к его шлему, оставляя грязные разводы и ленты слизи. Он очень хорошо знал, что они выделяют пищеварительные ферменты, которые проедят скафандр и обнажат его.

Каждый дюйм скафандра подвергался атаке. Это было похоже на погружение в бассейн с прожорливыми пираньями.

У него остались считаные секунды.

Это была смерть, и от нее не было спасения. Будучи прагматиком, он обмяк в скафандре. Страх сменился принятием, а ужас — неизбежностью. Да, он умрет сейчас, но он будет наблюдать каждый момент. От него не ускользнет ни одна деталь.

24

Примерно в то время, когда Иган вошел в лазарет, Орхейн переживал свой собственный маленький кошмар в биолаборатории. В сумятице своего мечущегося разума он знал, что есть ответ на его дилемму, но не мог вспомнить, в чем он.

Снаружи инопланетянин царапал дверь, пытаясь войти. И, он знал, это произойдет. Значит, либо он вспомнит, что это за тайное решение, либо он умрет прямо здесь. Этот корабль станет его гробницей, дрейфующей в мертвом пространстве вечность, и он больше никогда не увидит синих морей Земли, поднимающихся фиолетовых гор или зеленых долин.

Нет, черт возьми! Не поддавайся! Думай! Думай! Думай!

"Таурус" теперь был вакуумом, а звук не распространяется в вакууме. Это был непреложный закон физики, но через внешний микрофон он слышал, как существо царапается, чтобы войти. Затем он услышал голос:

— Орхейн, о Господи, о Боже, пожалуйста, впусти меня! Оно снаружи! Пожалуйста, не дай ему поймать меня!

Пак. Он знал, что она мертва. Он видел ее останки в морге… и все же она стояла снаружи двери, и отчаяние в ее голосе разрывало сердце. Он слышал в нем уязвимость, слабость в самой ее сути. Он знал, что она всегда была такой на самом деле — неуверенной, чувствительной женщиной в прекрасной форме, которая привлекала к ней неправильное внимание с подросткового возраста. Возможно, другие женщины (или мужчины) могли бы использовать сногсшибательную внешность как оружие, как средство манипуляции людьми в их врожденной поверхностности… но не Пак. Она чувствовала себя неуютно, и он замечал это много раз, когда она компенсировала это, ведя себя жестко, дерзко и высокомерно.

Настоящая Пак была испугана.

Застенчива. Неуверенна. Даже по природе робка.

В смерти существо, захватившее ее, выставило напоказ то, кем она была на самом деле — испуганной маленькой девочкой. И душа Орхейна плакала, потому что, даже если это была уловка, он узнал в этом глубинную правду о Пак, потому что он был точно таким же. Их глаза часто встречались и задерживались, потому что они были родственными душами.

Но теперь она была монстром.

Пока он думал об этом, борясь с собой, чтобы не открыть дверь, он вспомнил кое-что из сказанного Иганом. И кто скажет, что наши средневековые вампиры не были инопланетянами по своему происхождению? Вот оно. Это была часть ответа, и он это знал. Перестань думать об этих существах как о НФЖ, как о внеземных сущностях, и начни думать о них как о настоящих вампирах.

Если Иган был прав и земные вампиры действительно были инопланетными существами, то древние уничтожали их с помощью "традиционных методов", как назвал их капитан.

Орхейн вспомнил их сейчас: кусочки нелепой эфемериды из фильмов двухсотлетней давности, хэллоуинские истории из детства, обрывки "Дракулы" Стокера, которые он читал в колледже. Вампиров можно было убить религиозными предметами. Их можно было пронзить колом. Сжечь. Обезглавить. Но было и еще кое-что.

Черный студень сочился под дверью, образуя пузырчатую глыбу полуночи, которая расширялась, сгущалась, становясь Пак, стоящей перед ним совершенно обнаженной. Романтический/сексуальный угол. Помни: они используют это исключительно как способ добраться до твоей крови. О, Боже, но она заставляла мою кровь кипеть. Это была Пак из его сексуальных фантазий. Длинные ноги. Гладкая золотистая кожа. Красивые мускулистые бедра и гладкий лобок. Полная острая грудь. И это лицо… о, это лицо: пухлые губы и высокие скулы, небесно-голубые глаза и копна колючих, блестящих огненно-рыжих волос.

Сколько раз он смотрел на нее и думал: никто не может быть таким совершенным, таким безупречным, должно быть, с ней что-то не так. Но, в конечном счете, ничего не было.

И, возможно, это был тот багаж, который она несла. Багаж совершенных генов, который заставлял ее чувствовать себя маленькой внутри, не человеком, а андроидом, фотомоделью, женщиной из виртуальной реальности, на которой мастурбируют одинокие и возбужденные мужчины и женщины. В то время как он думал об этом, он постепенно отталкивался от нее, отплывая назад, и наткнулся на один из лабораторных столов, инструменты с которого плавали вокруг него.

Когда Пак шагнула вперед, словно гравитация была вполне нормальной, он перепрыгнул через стол.

Вампир. Сражайся с ней как с вампиром.

Что было тем другим способом их убить? Оно было где-то в глубине его сознания. Затем он вспомнил: солнечный свет. Они не выносили солнечного света. Они рассыпались бы в его лучах. Это было хорошо, но где ему взять солнечный свет?

На кронштейне на стене висел серебряный цилиндр с веерообразным отражателем и кристаллической лампой внутри. Ультрафиолетовая лампа. Высокоинтенсивная. Пак использовала ее для стерилизации образцов, чтобы на корабль не попали опасные микроорганизмы.

Нет, это не может быть так просто.

Реальная опасность солнечного света заключалась в ультрафиолетовом излучении, которое отражается озоновым слоем Земли и сотен других планет. Существует три типа УФ-лучей, вспомнил он, как рассказывала Пак — UVA, UVB и UVC. Первые два проникают в атмосферу Земли. В малых дозах они дают загар, уничтожают легкие инфекции, а в больших вызывают повреждение клеток. Другой тип, UVC, отражается. Он считается экстремальным УФ и является опасной формой ионизирующего излучения. Именно такой тип используется в лампе для стерилизации биологических образцов и лабораторных поверхностей.

Тем не менее… Вайзе-нечто и другие подвергались воздействию УФ-излучения на корабле. Но отфильтрованного и безвредного типа, а не UVC.

Солнечный свет, солнечный свет, вот оно, вот оно!

Теперь Пак приближалась к нему. У него были секунды, прежде чем она схватит его. Ее красота уже исчезала, когда настоящий инопланетянин внутри раскрывался. Ее тело стало жестким и костлявым, гротескной инопланетной скелетной системой с перекладинами и полостями, спицеподобными стержнями, торчащими из-под резиновой желтой мембраны плоти. Ее лицо оскалилось, стало трупным, губы сморщились, обнажая длинные обесцвеченные зубы, глаза ввалились в черные, застывшие гнезда. Студень начал сочиться из нее, как кровь, искрящийся и лучистый, выпуская вьющиеся щупальца и усики этой субстанции. Она лопнула, и инопланетный материал брызнул из нее струями, части ее человеческой анатомии — отдельные кости, прядь рыжих волос, единственный наполненный кровью глаз, раздувшийся до размеров мяча для гольфа — вращались вокруг ее гнойной, палиптирующей массы, как луны, захваченные орбитой ядовитого газового гиганта.

Оно двинулось к нему приливной волной.

И когда оно это сделало, оно разорвалось, и инопланетная сущность больше не пряталась. Она выползла из студня, как огромный извивающийся кошмарный плод. Это был раздутый, пульсирующий розовый мешок с десятками и десятками мясистых дышащих трубок, торчащих из него, как щупальца актинии. На концах каждой из них были слюнявые, источающие слизь рты, жаждущие высосать его досуха. У него было три сегментированных конечности, бившихся в вакууме, трехпалые когти, смертоносные.

Когда пот лился с него, а моча стекала по ноге, он схватил лампу, включил ее и направил широкий луч на инопланетянина.

Смотровая пластина его шлема мгновенно затемнилась, чтобы защитить глаза от взрыва ослепительного света. В темных глубинах его разума он услышал крик Пак, полный агонии, и инопланетянин издал визгливый, трескучий звук, взорвавшийся белым жаром. Чудовищный извивающийся мешок в пяти футах от него из розового стал стально-серым, сморщиваясь и плавясь, его вытянутые питательные трубки увядали, как тропические цветы от арктического ветра. Он сложился сам в себя. Он вытянулся. Он стал сферой пузырящейся, тающей ткани, которая раскололась, пытаясь выделить защитную оболочку студня, превратившуюся в пар, когда существо треснуло, отслаиваясь и фрагментируясь. Оно стало огромным, раздутым, опухшим овоидом, как гигантское яйцо, из которого вытекал желток… а затем оно взорвалось, как стручок.

Сила взрыва отбросила Орхейна к стене. Он отскочил от нее и был выброшен в вакуум, проплывая сквозь взвешенную бурю останков существа — студень и ленты ткани, капли жидкости и альбуминоподобные выделения — а затем он оказался у двери и прошел сквозь нее.

С лампой в руке, наполненный новой уверенностью, он двинулся по коридору и поднялся по трапу на следующую палубу. Когда он вышел, он увидел вдалеке вспышку синего света.

Только пульсар мог дать такой яркий кобальтовый свет.

Лазарет.

Он добрался до двери и увидел одно из существ, пульсирующую розовую массу. Он направил на нее свет, и она умерла, как Пак-нечто, почернев и разваливаясь, наконец взорвавшись в клубящейся буре слизи.

Иган парил там в скафандре.

— Свет, — сказал он. — УФ-свет… хорошая мысль.

Вместе они двинулись к двери. И пока они шли, Иган, задыхаясь, рассказал ему свой план.

25

В сфере нейроплекса они отменили программу, которую, без сомнения, ввел Дал-нечто, останавливая одну систему за другой. Мозгом корабля был нейроплекс. Он управлял "Таурусом", как вегетативная нервная система управляет телом человека. Экипаж был здесь только для контроля систем. Как только он был снова активирован, он взял управление на себя, запустил искусственную гравитацию и жизнеобеспечение. Через пятнадцать минут корабль снова был опрессован.

Иган использовал свои личные коды, чтобы обойти протоколы безопасности нейроплекса и проложил новый курс.

— Теперь они придут за нами, — сказал он. — И это именно то, чего мы хотим. Торопитесь. У нас мало времени.

Все еще в скафандрах, они поднялись по трапам на самую верхнюю палубу корабля: обзорную палубу. Она располагалась над мостиком в огромном куполе: широкое, просторное место, где члены экипажа могли побыть наедине и посмотреть на звезды, уйти от периферийных устройств и интерфейсов и постоянного гула двигателей.

Орхейну не очень нравился план Игана; но он имел смысл. Он был опасен и даже безрассуден. Батарея УФ-лампы была на 50 %, и он знал, что этого будет недостаточно, чтобы уничтожить остальных.

И как сказал Иган:

— Мы должны бояться не только членов экипажа, которых захватили инопланетяне, но и тех, которые породили с тех пор.

В конце концов, было две Вайзе. Оригинал и дубликат.

Пока страх грыз Орхейна острыми зубками, это началось. Они были снаружи люка обзорной палубы, царапаясь, пытаясь найти вход, выкрикивая не только мертвыми голосами Крегана, Хакстепа и Цумады, но и Пак и Дала.

— Не слушайте их, — предупредил Орхейн. — Они хотят, чтобы вы впустили их. Но они должны прийти к нам. Нам нужно, чтобы они были здесь все сразу.

Теперь они выли и вопили, кричали с маниакальным исступлением и голодом. Они яростно били в дверь. Это был не защитный люк; он не был рассчитан на такую атаку. Он уже стонал от усталости металла, на его поверхности появлялись вмятины.

— Приготовься, — сказал Иган.

Орхейн присоединился к нему по другую сторону комнаты, когда дверь рухнула, и существа вошли на обзорную палубу. Никто из них ничего не делал. Они просто ждали, пока те приблизятся и отойдут от двери, чтобы они не могли сбежать.

Ходячие мертвецы приближались в бушующем, стонущем штормовом ветре космической пыли, обломков и струй мерцающего желто-зеленого тумана, заполнившего комнату кружащимся ураганом. Их униформы были рваными саванами, развевающимися вокруг них лентами и лохмотьями. Они крались вперед с вытянутыми руками, которые были белыми хватающими когтями. Оскаленные красные рты были полны серых клыков. Черно-красные глаза глядели с бледных лиц, светясь, как ртутные лампы. До самого конца инопланетяне были теми ужасными призраками и мертвецами, которые рождаются в полных ужаса катакомбах человеческого разума.

— Держись, — сказал Иган.

Вампиры распространились, ходячий аппетит, который невозможно утолить. Они высосут каждого человека досуха, будут плавать в лагунах их крови, питаться темными, богатыми, красными реками гемоглобина.

Когда они оказались в центре комнаты, Иган нажал кнопку, и купол стал прозрачным, защитные жалюзи отодвинулись, открыв глубины космоса. Только там не было звезд, не было созвездий, не было черной бесконечной бездны.

Нет, там было только солнце.

Огромное пылающее красно-оранжевое око Омикрон Кита-4, красный гигант, достигший последней стадии звездной эволюции. Бушующая топка из водорода и сплавленного гелия, выбрасывающая столбы радиоактивного газа и сверхгорячей плазмы. Она заполнила обзорную палубу мерцающим свечением цвета крови, и с отведенным куполом она залила комнату высокоинтенсивным UVC-излучением, в сто раз более смертоносным, чем стерилизующая лампа Пак.

Эффект был мгновенным.

Вампиры попали в его обжигающие лучи. Насыщение радиацией пригвоздило их к палубе, как насекомых, пронзенных горячими иглами. Фотоны UVC ионизировали их на субатомном уровне, электроны отрывались от атомов, нарушая химические связи. По сути, сама структура инопланетян была разрушена.

Вампиры бились в конвульсиях и влажно шлепались о палубу, разрываясь с дугами электрической энергии и шипящими облаками фосфоресцирующего газа. Они изливали шипящие реки черного студня, когда их розовая сосательная анатомия обнажалась и сжигалась. Они кричали. Они ревели. Они визжали, гудели и трещали, разлагаясь, чернея, истекая серой жижей и ядовитыми облаками пара и дыма. Один за другим они вспыхивали, выбрасывая фонтаны искр и обгоревших останков, охваченные горячим синим пламенем, сжигавшим их в хлопья пепла.

И затем все было кончено.

Орхейн выругался под нос и упал на пол, задыхаясь, голова кружилась.

Иган подошел к тлеющей куче пепла, которая была Хакстепом, пнул ее, развеивая обугленные остатки.

— Теперь, в этот день, мистер, мы воссоединяемся с нашими предками, которые сражались с этими монстрами в склепах и на кладбищах, — сказал он, казалось, довольный этой мыслью. — Никогда они не подозревали, что зло, с которым они боролись, не имеет ничего общего с темным колдовством и сверхъестественным ужасом, а является нашествием внеземных паразитов. Удивительно, совершенно удивительно.

Орхейн вскочил на ноги.

— Корабль! Господи Иисусе, корабль!

Нельзя было терять время. "Таурус" мчался к топке Омикрон Кита-4 на 30 % скорости света, и нейроплекс уже включил сигналы тревоги о неминуемом уничтожении, когда защита корабля начала отказывать.

Минуту спустя Иган и Орхейн уже были в сфере нейроплекса, отменяя самоубийственный курс капитана. Корабль отклонился с запасом менее трех минут, уносясь в черные ледяные глубины космоса.

26

Три недели спустя они были в каюте капитана. Иган был доволен. Он закончил Лондонский Тауэр. Крепость Британской империи XI века была искусно воссоздана из зубочисток. Капитан, казалось, был более доволен этим, чем уничтожением инопланетной формы жизни, проникшей на его корабль. Он провел Орхейна по своему шедевру — Белая башня и казармы Ватерлоо, королевская часовня и дом королевы, подъемные мосты, стены и башни.

— Здесь все, мистер, включая подземелья, — сказал Иган, сияя от гордости.

— Невероятно, сэр, просто невероятно.

— Рад это слышать, мистер Орхейн. По моим расчетам, нам осталась неделя гиперпространства и четыре месяца обычного пространства до ближайшей колонии, — Иган обошел стол, любуясь своей работой. — Времени достаточно, чтобы мы с вами, капитан и старший помощник, предались немного ремеслу.

Орхейн сглотнул. Ему не нравилось, к чему все идет.

— Что… эм… что вы имеете в виду, сэр?

— Еще один проект. Над которым мы будем работать вместе.

— Да, сэр, — сказал Орхейн, и сердце его упало. — И что же это может быть?

Иган хлопнул его по плечу:

— Замок Влада Дракулы. Как захватывающе, — пока Орхейн видимо поник, Иган крепче сжал его плечо. — А теперь представьте, если сможете, Карпатские горы тринадцатого века. Мир, освещенный только огнем…

Перевод: Грициан Андреев