Tim Curran, "Fly by Night", 2009
Когда Донни Черроне отбывал пять лет строгого режима за вымогательство в федеральной тюрьме Льюисбурга, у него возник конфликт с чернокожим наркоторговцем по имени Вилли Сайкс. Обычная тюремная разборка из-за лотереи, которую устраивали заключенные, и дележа прибыли. Ничего необычного, за такие вещи зэки частенько били друг другу морды. Донни, работавший в тюремной больнице, как-то сказал тамошнему доктору, что если Сайкс не уймется, то однажды утром проснется с головой, засунутой в собственную задницу. Доктор, кореец, отбывавший срок за торговлю оксикодоном, рассмеялся. Сказал, что такое физически невозможно.
Донни тогда согласился.
Но годы спустя он узнал, что это не так.
— Это он? Тот самый труп?
Голос принадлежал Арчи Манну, крутому парню из отдела по борьбе с организованной преступностью полиции штата. Он был частым гостем в Дактауне, итальянском районе Атлантик-Сити, хотя сам был итальянцем не больше, чем фасоль с рисом. Но ему нравилось, чтобы местные знали о его присутствии, чувствовали, что хоть кому-то в Нью-Джерси не наплевать на их проблемы. Атлантик-Сити всегда был под контролем мафии. Может, и не так, как в старые времена, когда Ники Скарфо заправлял делами и тела падали, как рис на свадьбе, но все же могло быть и лучше. Поэтому Манн любил заглядывать сюда, показывать старым итальянцам, что он держит руку на пульсе и следит за всем.
Именно поэтому он оказался здесь — из-за мертвого тела в холодной квартире. Труп висел там, словно над ним поработали студенты-анатомы.
Майкл Перно стоял рядом с Манном, его лицо кривилось, будто он проглотил что-то тухлое, что теперь просилось наружу. Многие копы выглядели так, и зачастую для этого не требовался даже труп. Просто такова была их жизнь.
Глядя на висящее тело, окруженное техниками-криминалистами в белых комбинезонах, которые что-то мерили и записывали в блокноты, Перно сказал:
— Ричард Райс, тридцать два года, судимостей у него побольше, чем волос на голове, и все не из приятных… нападение, покушение на убийство, грабеж с применением силы — полный набор. На районе его звали Ричи Ри. Вышел из Ярдвилла примерно шестнадцать месяцев назад, говорят, был близок с Донни Черроне и его бандой.
Манн кивнул, разглядывая труп и думая, что этого хватило бы, чтобы отбить аппетит к мясу навсегда. Райс выглядел, как персонаж из итальянского зомби-фильма.
— Что думаешь? Какие чувства это вызывает у тебя?
Перно покачал головой, отводя взгляд от тела, которое напоминало двести пятьдесят фунтов сырого фарша.
— Это нехорошо, Арчи, но я не вижу здесь руку мафии. Это не стиль Коза Ностры, ни в коем случае. Это просто… мерзость какая-то.
И это было сказано в точку.
Ричард Райс, он же Ричи Ри, по предварительному заключению коронера, был избит до неузнаваемости, почти обезглавлен, выпотрошен и подвешен, как пиньята, на собственных кишках. Мило, ничего не скажешь. Нужно было обладать изрядной фантазией, чтобы такое учудить. Но Манн повидал немало безумных вещей за свою карьеру. Он рассказал Перно о пуэрториканке из Вайнленда, которая изменяла мужу с его друзьями, и тот засунул ей в промежность ствол дробовика двенадцатого калибра и спустил курок. Сказал, что это было жуткое зрелище. С дробовиком, торчащим из нее, она походила на кукурузную палочку, от которой кто-то откусил здоровенный кусок.
Перно ответил:
— Это просто отвратительно, Арчи. Это не типичный мафиозный заказ или расчлененка, чтобы спрятать тело так, чтобы никто не собрал пазл. Нет, тут другое… как будто тот, кто это сделал, хотел, чтобы все видели его работу. Мол, смотрите, что я умею, я крут. Похоже на почерк серийного маньяка.
Манн кивнул.
— Да, но я все равно хочу потолковать с моим дружком Донни. Ты говоришь, Райс тусовался с Черроне? Кто знает, может, Донни в этом замешан, может, он кого-то разозлил.
— Кто бы это ни был, Майк, напомни мне, чтобы я его не злил.
Перно передал Манну то, что рассказал ему коронер Картленд, — детали, от которых хотелось пропустить обед. Райса избили до полусмерти, сломав большинство костей. Левое легкое пробито, шея сломана, череп треснул в трех местах, правая рука отломана в локте.
— Как будто его переехал поезд, Арчи.
— Да, причем очень злой поезд, который возвращался за добавкой.
Манн вздохнул.
— А что с этими порезами… Господи, похоже, кто-то пытался содрать с него кожу, как с апельсина, а потом передумал.
Перно кивнул, сглотнув.
— Картленд говорит, что это какой-то нож, может, меч… что-то очень острое. Единственное, что его смущает, — угол проникновения в ранах, больше похоже на крюки, чем на лезвие.
Манн отвернулся.
— Смотришь на трупы слишком долго, и кажется, что они смотрят на тебя в ответ.
Перно понимал.
— Я приберег лучшее напоследок.
— Я знал, что ты так сделаешь.
Перно улыбнулся, но тут же решил, что это не тот случай, когда стоит улыбаться.
— В шутку, кто бы это ни был, он забрал сердце Райса. Разве не прелесть?
Манн, сглотнув, почувствовал, как в животе зарождается что-то нехорошее. Пришлось признать, что да, это действительно было нечто.
Донни Черроне качал головой.
— Ладно, разбирайся с этим дерьмом сам, раз ты такой умный. Я тебе сказал все, что знаю. Что тебе от меня надо? Вытащить что-то покруче из задницы? Это тебя обрадует?
Арчи Манн затянулся сигаретой.
— Я думаю, что из твоей задницы мне ничего не захочется видеть, Донни. Давай попробуем по-другому. Я буду говорить медленно, чтобы не запутать тебя и твое образование третьего класса… идет?
— Конечно, но будь со мной помягче, ладно?
Манн тонко улыбнулся.
— Помягче? Я — сама доброта. Все так говорят.
— Правда? Так говорят?
— Ага, как говорят, что ты — какой-то там крутой парень. Ты знал, что о тебе такое болтают?
— Нет, это бандитские разговоры, я в них не в курсе. Я — честный, трудолюбивый бизнесмен, спроси кого угодно. Люди приносят сюда барахло, я даю им немного налички, не возвращаются — я продаю. Эй, Манн, тебе гитара не нужна? У меня есть классные гитары. Нет, это не твое… ты, небось, трубач. Любишь дудеть в свою чертову трубу все время.
— Думаешь? — сказал Манн. — Но когда Джимми Джек Фурнари и его ребята с Джорджия-стрит решат отрезать твою болтливую башку, Донни, я отложу трубу и заиграю на своей чертовой скрипке. Как тебе такое?
Черроне не стал улыбаться. Он просто облокотился на прилавок и дал Манну повеселиться. Они играли в эти кошки-мышки каждый месяц, и со временем это стало как старые добрые времена. Черроне подумал, что надо было уйти на обед на десять минут раньше, и тогда он мог бы избежать встречи с Манном. Эта мысль его немного взбодрила, пока он не вспомнил, что все еще здесь. С Манном.
Донни Черроне держал ломбард на Миссисипи-авеню под названием "Целых девять ярдов" — милое название, и так же регулярно, как женский цикл, и примерно так же желанно, Манн заглядывал сюда и изводил его просто так. Манн был уверен, что Донни связан с серьезными людьми с Джорджия-стрит, с теми, кто любит спагетти и имеет привычку оставлять трупы в багажниках машин. И Манн был прав, хотя Донни не собирался это признавать. Он был по уши в делах, и Манн это знал, просто не мог доказать.
— Я чист, — сказал Донни. — И это все, что я могу сказать.
— Ага, чист, как канализация.
Да, этот Арчи Манн был тот еще тип. Как клещ, который забирается под кожу и высасывает тебя по капле. Вот кем он был.
— Ладно, Донни, поехали, — Манн затянулся сигаретой, стряхнул пепел на прилавок. — Ты говоришь, что знаешь парня по кличке Ричи Ри? Но не видел его где-то неделю, он на тебя работал? Это то, что ты мне сегодня втираешь?
— Именно так, босс. Ты все правильно понял с первого раза.
Манн кивнул.
— Ну, не хочу портить тебе настроение, Донни, но я должен просветить такого честного и трудолюбивого бизнесмена, как ты… Ричи Ри был плохим парнем.
— Серьезно? А я ему доверял.
— Ага. Дважды сидел в штатовской тюрьме, раз в федеральной. Побывал в полудюжине окружных каталажек за свою карьеру тупого белого отморозка.
— Черт. Ты меня пугаешь, Манн. Подойди сюда, глянь на мои яйца, а? Они совсем скукожились.
Манн рассмеялся.
— Я тебя люблю, Донни, знаешь? Я бы подумал, что такой бандит, как Ричи Ри, тебя напугает… но потом вспомнил, что ты сам сидел. Где ты был? Дай-ка вспомнить… а, точно, Льюисбург. Теперь вспомнил. Говорят, там полно мафиози. Встречал кого-нибудь?
— Я? Нет, я работал в часовне.
Черроне знал, что они могли бы так болтать весь день. Манн никогда не уставал. Таким он был. Под шестьдесят, с сединой на висках, лицо изрезано морщинами, как персиковая косточка, но крепкий, черт возьми, крепкий, пылкий и умный. Таким копы были раньше, до эпохи стероидов, судебных исков и ведомственных психологов, которые лепили из них одинаковых бритоголовых.
Манн продолжал говорить о Ричи Ри и его криминальной карьере, о плохих вещах, которые случаются с такими парнями и их подельниками, кружа вокруг того, что действительно хотел сказать. Но это был весь Арчи Манн — ему нужно было дать простор, позволить побегать, как псу, которого слишком долго держали на цепи. Рано или поздно он возвращался домой и входил через парадную дверь. Может, помочился бы тебе на ногу или потерся о твои брюки, но он возвращался.
Так что Черроне ждал, пока тот говорит.
Время от времени в ломбард заходил клиент, звеня колокольчиками на двери, бросал взгляд на Манна и тут же выходил. Те, с кем работал Черроне — воры, наркоманы, мелкие бандиты, которым нужно было быстро сбыть краденое, — могли учуять копа за полмили. Они сразу распознавали Арчи Манна и решали вернуться позже. Может, дело было в его дешевом костюме или ужасной стрижке. А может, в глазах… мертвых и неподвижных, как у чучела жабы. Глазах, которые, казалось, говорили: ты не покажешь мне ничего хуже того, что я уже видел.
Так или иначе, Черроне это сейчас было не нужно. Он терял клиентов из-за копа в своем заведении. У него было слишком много дел, слишком много схем, которые нужно было провернуть. Ломбард был, по сути, лишь прикрытием для Черроне, чтобы казаться легальным на бумаге. Когда ты ростовщик и букмекер, сбываешь краденое, тебе нужно что-то законное, чтобы отмывать доходы. Такова жизнь.
Манн рассказывал Черроне о парне, которого знал, думал, что тому стоит послушать.
— Этот парень… назовем его Донни, просто так. Не совсем плохой малый, просто вырос в неподходящем районе и связался с неправильными ребятами. Ты знаешь, о каких я говорю… те, что всегда заканчивают в исправительных школах, а потом в тюрьмах, зарабатывают и играют по-крупному. Вот с такими людьми Донни и спутался. Вскоре он стал таким же, замарал руки…
— Хватит-хватит, Манн, черт возьми. У меня нет времени на это дерьмо. Сколько раз мы будем танцевать этот чертов танец?
— Может, пока ты не будешь честен со мной.
— Честен о чем?
Манн просто смотрел на него.
— О том, чем ты зарабатываешь на жизнь.
Черроне попытался рассмеяться, но горло пересохло.
— Я держу ломбард, Манн, я не Джон, мать его, Готти. Не говорю, что я чист, как ангел. Конечно, я принимаю ставки, организовываю пару карточных игр.
— А что насчет ростовщичества?
— Нет, это не мое.
— Угоны?
Черроне теперь рассмеялся, но смех получился не очень.
— Это для профи, а я мелкая сошка. Я в такое не лезу.
— Нет? Тогда зачем тебе был нужен парень вроде Ричи Ри? Потому что, знаешь что? Люди, с которыми я говорил, говорят, что Ричи Ри был угонщиком: склады, фуры, все такое.
— Ничего подобного, — сказал Черроне. — Я использовал Ричи для мелочевки. У меня много таких парней. Он был курьером, принимал ставки на игры, всякое такое. Никакой грубой силы.
Манн покачал головой.
— Как скажешь, Донни. Я только надеюсь, что то, что случилось с Ричи Ри, не случится с тобой. Потому что у меня чувство, что он разозлил кого-то. Какого-то по-настоящему злого, психопатичного сукиного сына.
Черроне облизнул губы.
— Его застрелили, что ли?
— Нет, ничего такого.
Манн рассказал ему все: как Ричи Ри выглядел, словно туша на чикагской бойне, когда с ним закончили.
— И знаешь что, Донни? Тот, кто это сделал, забрал его чертово сердце.
Затем Манн ушел, и Черроне расслабился, насколько это было возможно после того, что он только что услышал. Дело в том, что он действительно использовал Ричи Ри для серьезных дел, для грубой силы в прибыльных угонах. Но в остальном Манн был совсем не в курсе. Они не делали ничего, что могло бы так кого-то разозлить… особенно так.
Это то, что Черроне говорил себе, но в глубине живота он начинал чувствовать настоящую тревогу.
У Донни Черроне была квартира на Северной Джорджия-авеню, в двух кварталах от дома, где он вырос. Он не был женат, не встречался ни с кем, кроме проституток, потому что, заплатив им, можно быть уверенным, что они уйдут. Так что, вернувшись домой той ночью, он никого не застал. Даже кошки или собаки. В его доме животные вообще были запрещены.
И поэтому то, что он увидел, не имело никакого смысла.
На пятом этаже его дверь была исцарапана, словно собака отчаянно пыталась пробраться внутрь.
Черроне стоял, чувствуя, как то же ощущение в животе возвращается.
Это ничего не значит, — сказал он себе. — Какое-то животное забралось.
Но на пятый этаж? Оно что, на лифте приехало? Черроне отбросил эту мысль. Он изучил царапины, с тревогой заметив, что они были не внизу, как от собаки, а высоко на двери, от середины до верха, и глубоко врезались, будто кто-то орудовал садовой лопаткой… очень острой. Некоторые борозды уходили в дерево на полдюйма и больше. И это в цельном дубе. Черроне начал думать, какая сила нужна, чтобы вонзить лезвие так глубоко и провести его с той же глубиной.
Как когти, — подумал он. — Как будто что-то очень сильное с большими когтями раздирало дверь.
Он задрожал, кожа на предплечьях и затылке покрылась мурашками. Издав странный стон, он торопливо вставил ключ в замок и быстро вошел, тут же закрыв дверь, запер ее и даже задвинул засов, хотя его дом был с высоким уровнем безопасности — кодовые замки, охрана, все как полагается. Пальцы нащупали выключатель, и в последний момент ему пришло в голову, что внутри может кто-то быть.
Но никого не было.
Только тишина и Донни Черроне, сорокадевятилетний ростовщик, букмекер и скупщик краденого. Связанный с мафией парень, отсидевший срок и не знавший, что такое страх. По крайней мере, до этого момента. Но вот он стоял… дрожал, бледный от ужаса, как ребенок, только что сбежавший из заброшенного дома, который считался проклятым.
Забавно, что может натворить твой разум, — подумал Черроне, наливая себе виски со льдом и залпом выпивая, тут же наполняя стакан снова. Руки все еще дрожали. Снова это чувство, ужасное, неизбежное, в животе, напряжение, смешанное с тошнотой: страх.
Господи, возьми себя в руки.
Он так и сделал. Выпил второй виски и взял себя в руки, схватив револьвер 38-го калибра, который хранил в спальне. Ощущение оружия в руке немного его успокоило. Стоя там, он пытался разобраться. У него не было причин бояться, абсолютно никаких… но он боялся. Последние дни это чувство накатывало — ощущение опасности и еще худшее — что за ним следят.
Но никого не было.
Никого, ничего… только это чувство на затылке, иногда такое сильное, что ему казалось, он закричит.
Хватит.
Черроне сел, включил телевизор, начал смотреть какой-то лесбийский канал на Playboy. Две девицы, много ног и языков. Господи, кем он был, чтобы бояться? Он имел дело с бандитами, уголовниками и психопатами всех мастей с самого детства. Он был в тесных отношениях с Джимми Джеком Фурнари, капо калибрийской мафии, таким парнем, что, разозлив его, можно было оказаться в складе, где пара наемников распилит тебя бензопилами. С такими акулами он плавал, но если знал, как себя вести — а Донни Черроне знал, уж точно, — можно было каждый раз ускользать от их челюстей. И после трех десятилетий такой жизни и пяти лет в тюрьме строгого режима, Донни Черроне не пугался легко.
Но он боялся.
Прямо сейчас, обдумывая все, это чувство снова накатило, электрическое и почему-то кислое, адреналиновое, глубоко в кишках. Ощущение, что произошло что-то ужасное или вот-вот произойдет. Да, вот оно. Как тогда, когда его мать лежала в больнице, изъеденная раком, и он ждал звонка телефона, какого-нибудь недоучки-интерна, который скажет: да, она ушла, мистер Черроне, она сделала шаг в пропасть. Это было очень похоже, это чувство ожидания, наполненное негативной энергией…
Зазвонил телефон.
Черроне почувствовал, как что-то ударило в груди, словно хотело вырваться. Дыхание остановилось. Револьвер выскользнул из руки и глухо упал на ковер. Нет-нет-нет, черт возьми, нет, он не звонит, ты сходишь с ума, у тебя приступ, как у "Толстяка" Бобби Сколари, когда он сказал, что из стен лезут маленькие человечки, и начал палить по своей квартире, убив соседа.
Но Бобби сидел на кокаине и колол больше дури, чем продавал на улицах.
Телефон зазвонил снова, и отрицать это было невозможно.
Черроне подобрал револьвер, словно собирался всадить пару пуль в того, кто заставил его чуть не обмочиться. Он положил оружие обратно, усмехнулся. Господи, пора прекращать это дерьмо.
Он взял беспроводной телефон.
— Да?
Шум, много шума. Гудящий, то нарастающий, то затихающий. Плохая связь. Но Черроне знал, что дело не в этом, все было не так просто. Он ждал, чувствуя, как сердце сжимается, словно кулак. Пот струйкой стекал по виску. Затем голос… хриплый и грубый, будто его обладатель жевал осколки стекла и глотал их:
— Я скучал по тебе сегодня… но в следующий раз не промахнусь.
Черроне подумал, что сейчас потеряет сознание, но удержался. Нашел в себе уличную наглость.
— Кто это, блядь?
Связь не прервалась. Только этот гудящий шум, звук хриплого дыхания.
— Убийца детей, — сказал тот жуткий голос. — Я приготовил для тебя место.
Щелк.
Черроне не пугался легко, но этот голос был кошмарным. Плоский, злобный, безжалостный, он наполнял разум тенями и ухмыляющимися белыми лицами, такими, что заставляли бы спать с включенным светом. Ничего… ничего здравого не могло иметь такой голос. Он напоминал Черроне о затхлых подвалах и гниющих склепах, о плесневелых гробах. Ошеломленный, оцепеневший, он даже не заметил, как телефон выпал из руки. Он просто стоял, не понимая и не желая понимать. Внутри что-то сломалось, как яйца, разбитые о тротуар, и он чувствовал себя так же — желтым, текучим, грязным.
Спустя время он нашел диван, или, может, диван нашел его, все время гадая, во что же он вляпался на этот раз.
На следующее утро, яркое и раннее, Арчи Манн был в нижнем Челси, гадая, что, черт возьми, творится в этом проклятом городе. Майк Перно снова позвонил ему, сказал:
— Ты должен это увидеть, Арчи…
И теперь Манн смотрел и, будучи копом, пытался классифицировать это, уложить в нужную коробку… но в своем загроможденном разуме он просто не мог найти подходящую.
Как это объяснить?
Как это обозначить и убрать в архив?
Улица гудела от активности — детективы из отдела убийств, техники-криминалисты, люди коронера, патрульные, сдерживающие толпу зевак и журналистов, и… вот это да… пара подъемников от коммунальных служб. Тяжелые грузовики с выдвижными стрелами и корзинами на концах, которыми электрики пользуются для работы на высоковольтных линиях. Стрелы имели двойные корзины, и обе были подняты на добрых тридцать футов[80]. В корзинах находились криминалисты, осматривающие то, что застряло в развилке двух ветвей огромного вяза.
— Что за чертова шутка? — громко сказал Манн.
У Перно не было ответов.
— Кто-то заметил труп утром, подумал, что это какой-то псих застрял там…
Перно сказал, что патрульные сразу поняли, что это труп, даже на высоте тридцати футов. Они вызвали отдел убийств и оцепили район. Перно сам там не был, но говорил с одним из своих знакомых из отдела, который поднялся наверх… тело было сильно изуродовано, кости сломаны, живот вспорот, голова почти отрезана. Самое безумное — если это могло быть еще безумнее — крови вокруг не было, словно Джона Доу[81] убили где-то в другом месте и забросили туда.
— С чего? — сказал Манн. — С пролетающего самолета? С огромного, черт возьми, ястреба?
У Перно снова не было ответов.
— Я позвал тебя, потому что знал, что ты захочешь взглянуть. Может, это не связано с нашим другом Ричи Ри, но я готов поспорить, что связано.
Манн сглотнул горький привкус во рту.
— Почему так думаешь?
— Во-первых, увечья похожи на те, что были у Ричи Ри, — сказал Перно. — Мы вытащили бумажник из его кармана, пробили имя… — Перно открыл блокнот. — Карло Арройо, кубинец в первом поколении. Его родители сбежали с Кубы перед приходом Кастро. Думаю, тебе это неинтересно, но когда я скажу, что Арройо был известным угонщиком и грабителем, сидел в Льюисбурге примерно в то же время, что и Донни Черроне… подумал, это может тебя заинтересовать.
— Черт, — сказал Манн.
Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Все это было чертовски шатко, но Манн доверял интуиции Перно, его способности связывать то, что другие могли упустить. Если долго работать в разведке, как Перно, начинаешь в этом разбираться. Манн закурил и начал обдумывать все это. Ладно. Травмы, похоже, совпадают с теми, что у Ричи Ри. Это уже начало. Известный угонщик. Это добавляет масла. Сидел с Донни Черроне. Это искра. Огня пока нет, но дрова есть, и условия подходящие… Все равно, это был чертовски большой скачок.
— О чем думаешь, Арчи? — спросил Перно. — У тебя ведь есть предчувствие, правда?
Манн выдохнул столб дыма.
— Конечно, у меня куча предчувствий. Копы такие… ты что, никогда не смотрел ночные шоу? Проблема в том, что мои предчувствия — это либо газы, либо простата шалит.
Перно хмыкнул.
Криминалисты спускали тело. Толпа словно затаила дыхание. Какая-то пустоглазая блондинка с шикарной грудью и пластиковым лицом, которое, наверное, хранила в ящике, говорила в микрофон, глядя в телекамеру. Репортаж в шестичасовых новостях.
Тело аккуратно спустили, погрузили на каталку, укрыли за ширмой, установленной копами. Техники во главе с самим коронером набросились на свежий материал, как стервятники, расталкивая друг друга за лучший кусок.
Манн раздавил окурок каблуком.
— Если мне скажут, что у этого парня нет сердца, я завязываю и уезжаю во Флориду.
Около двух часов дня Донни Черроне сидел в подвальном баре в двух кварталах от своей квартиры на Северной Джорджии. Просто сидел с виски со льдом в руке. Только он не пил, а просто держал стакан. Чувствовал его холод. Напротив сидел Джимми Джек Фурнари, глядя на него так, что этим взглядом можно было бы содрать лак с двери, и не говоря ни слова.
Этот парень был неподражаем.
Он мог быть гладким, как импортный шелк, когда терся с политиками, воротилами казино, знаменитостями и промышленниками, но среди своих — мафиози, высокопоставленных уголовников, немногих связанных с ним людей, которым дозволялось его видеть, — он не утруждал себя притворством. Просто сидел, прожигая тебя черными, прищуренными глазами, с кривой ухмылкой, будто прикидывал, не откусить ли тебе глотку.
Это был настоящий Джимми Джек Фурнари, калибрийский итальянец, рэкетир и настоящий маньяк-убийца, если ты не говорил того, что он хотел слышать. И вот в чем загвоздка… Черроне понятия не имел, что Фурнари хотел услышать, потому что тот не говорил ни слова.
Просто смотрел.
И Черроне невольно гадал, скольким парням доставался такой взгляд, прежде чем Фурнари приказывал убрать их, как больных собак.
Капо мафии сидел, наблюдая за ним. На нем была белая рубашка-поло, отчего его толстые, татуированные предплечья казались почти яркими. Наконец он вздохнул, покачал головой.
— Что за дерьмо, Донни? — сказал он. — Что за чертово дерьмо я слышу повсюду? Что ты можешь мне об этом рассказать?
Черроне знал, о чем тот говорит. Хотя ни слова не было сказано на эту тему, он знал. И он не был настолько глуп, чтобы прикидываться невеждой. С калибрийцами так не поступают. Они были жесткими. С сицилийцами, может, и можно было пошутить… иногда… но не с их калибрийской братвой.
Черроне покачал головой.
— Я не знаю, мистер Фурнари. Тут что-то нечисто, но я просто не знаю, что это.
Фурнари кивнул, тонко улыбнулся, но его глаза тлели, темные, как кислотные озера, в которые можно бросать тела и смотреть, как кости всплывают.
— Давай разберемся, что я слышу. Какое-то… безумное дерьмо… про двух парней, Ричи Ри и какого-то латиноса по имени Арройо, которые работали на тебя, их замочили, и замочили жестко. Я правильно понимаю?
— Да, правильно.
— Они работали на тебя?
— Да.
— Теперь они мертвы… и ты не знаешь почему?
Черроне честно сказал, что не знает. Что он перебрал все варианты и не может придумать причину, почему кто-то захотел бы убить этих двоих. Конечно, они были крутыми парнями, угонщиками, выполняли для Черроне грязную работу, но он никогда не втягивал их в дела, которые могли бы так кого-то разозлить. Разве что они шатались в свободное время, грабили не тех людей.
Фурнари кивнул.
— Ясно. Дело в том… мы говорили с людьми. Ты знаешь, о каких людях я говорю? Те, что играют жестко, не любят, когда лезут на их территорию? Такие… но никто ничего не знает. Это какая-то чертова загадка. Так что подумай хорошенько… кто бы ни были эти парни, которых они разозлили, неважно кто, я могу это уладить. Я просто не хочу проблем, не хочу, чтобы это вышло из-под контроля. Ты понимаешь, о чем я, Донни? Я не хочу, чтобы твои люди притащили дерьмо ко мне.
Черроне чуть не рассмеялся, несмотря на угрозу в словах Фурнари. Рассмеялся, потому что это был классический Джимми Джек. Ему было плевать, куда упадет дерьмо или в какую сторону брызнет, лишь бы оно не попало на него. Потому что если попадет, и ты не встанешь на пути, чтобы его принять… в живот или в голову? Выбирай, друг. Конечно, дело было не только в Джимми Джеке, все мафиози такие. Черроне играл с этими парнями много лет, и все они были одинаковы. К черту эти байки про "людей чести" из "Крестного отца"; это голливудская сказка. Реальность такова, что эти итальянцы — жадные, жестокие звери, которые перережут тебе глотку за пятак.
— Нет, думаю, вам не о чем беспокоиться, мистер Фурнари.
— Думаешь? — он явно не был доволен таким ответом. — Я хочу знать, во что были втянуты эти парни, Донни. Я хочу знать, в каком дерьме они копались.
И Черроне рассказал все, что знал.
Райс и Арройо, вместе с еще одним крутым парнем по имени Поли Уэйд, были, по сути, грабителями. Когда они что-то брали, делали это жестко. Черроне знал их репутацию, использовал их для выбивания долгов в своем ростовщическом бизнесе и, время от времени, для серьезных налетов, где нужны были настоящие яйца. В основном это были угоны грузовиков на трассах. За последний месяц они угнали четыре фуры.
— Но вы получили свою долю, мистер Фурнари, я об этом позаботился. Вы знаете, о чем я, верно?
Фурнари кивнул. Он помнил. Один угнанный грузовик был с мехами, другой с сигаретами, третий с топовыми телевизорами. Черроне выступал посредником, сбывал товар через свои контакты, получил неплохую прибыль.
Фурнари сказал:
— Я помню эти три… но был еще четвертый? Этот я как-то не припомню.
И Черроне рассказал, как все пошло наперекосяк. Уэйд, Арройо и Райс угнали грузовик, вырубили водителя, а в кузове не оказалось ничего стоящего. Только земля или что-то такое для питомника деревьев. Ничего.
Фурнари сказал:
— Ладно… этот Уэйд еще жив, так что насядь на него, выясни, чем они занимались. Мне это не нравится. Я чую что-то, и это плохо, Донни. Очень плохо. Но это твои люди, так что убирай в своем доме сам. Потому что знаешь, что говорят: рыба гниет с головы…
В тот день Черроне не пошел в ломбард. Там справлялись и без него. Он колесил по Атлантик-Сити, глядя, как мелькают улицы и авеню, мчась по Пасифик в своем небесно-голубом "Краун Вик" — Пенсильвания, Каролина, Кентукки, Иллинойс, Индиана — думая, и не в первый раз, что жить в этом городе — все равно что жить на доске "Монополии"… только карту "Выйти из тюрьмы бесплатно" тут найти чертовски сложно. Если ты облажался, разозлил местных хищников и костоломов, которые смазывали колеса, ты не проходил "Вперед", а летел прямо с пирса с бетонным блоком на ноге.
Возьмем, к примеру, Джимми Джека Фурнари. ФБР годами безуспешно пыталось его прижать и, наверное, все еще бегало бы за ним, если бы не сокращение бюджета. Но он был умен, хитер, чертовски опасен. Они знали, что он замешан в профсоюзах, вымогательстве, наркоторговле, незаконных азартных играх и киберпорно… просто не могли это доказать.
Но Черроне не беспокоился о Джимми Джеке.
Потому что Джимми Джек был известной величиной, а вот то, что случилось с Ричи Ри и Карло Арройо, определенно относилось к неизвестному. Все это как-то связывалось с теми царапинами на его двери и странным телефонным звонком прошлой ночью. Он почти не спал после этого и чувствовал, что еще долго не сможет.
Убийца детей… Я приготовил для тебя место.
Хотя день был жарким, Черроне задрожал. Что это значило и какого черта был за голос? Будто парень полоскал горло ржавыми гвоздями и каменной солью. Сырой, кровоточащий голос… жуткий и дрожащий. Что, черт возьми, все это значило?
Черроне припарковался на стоянке за своим домом, и там его ждал Арчи Манн. Крепкий старый бык, облокотившийся на казенный "Люмина", настоящую развалюху. Прямо как тот, кто на ней ездил.
— Ладно, — сказал Черроне, выходя. — Что теперь? Я планирую свержение, мать его, Парагвая? Подделываю плюшевых мишек? Какое дерьмо я натворил на этот раз, Коломбо?
Манн лишь улыбнулся, тонко, как бумажный порез, стряхнул пепел с сигареты.
— Эй, Донни, как дела? Ты выглядишь уставшим… высыпаешься? Питаешься правильно?
— Конечно, три раза в день. Слежу за холестерином и все такое, — он похлопал себя по растущему животу. — Каждое утро в спортзале.
Манн кивнул.
— Я тоже.
Он затянулся сигаретой.
— Я зашел, потому что встретил твоего друга.
— Серьезно? Передай ему мой привет. Я бы поболтал, но мне надо идти стричь ногти и…
Манн поймал его за руку, когда тот проходил мимо.
— Думаю, тебе стоит остаться и быть полюбезнее, Донни. Вот что тебе стоит сделать.
— Что это? Чертов арест?
— Ничего такого. Просто хотел поговорить о твоем друге, парне по имени Карло Арройо, латиносе, хотя его легко можно принять за белого. Знаешь такого?
Черроне просто стоял, не зная, куда деть руки. Не зная, как стоять. Не зная, что делать с этим страхом, который медленно поднимался от паха холодными, дрожащими волнами.
— Вижу, что знаешь, — сказал Манн. Он выглядел уставшим, слишком много морщин на лице, губы сжаты в хмурую линию. — Видишь ли, Донни, когда я встретил твоего друга, он был на высоте тридцати футов на вязе в Челси, застрявший, как чертова кошка. Ты бы видел его, когда его спустили, Донни… просто чертова каша. Все разбито и распухло, большинство костей сломано, будто он сиганул с десятиэтажки, поцеловал бетон, а потом какой-то шутник, для смеха, соскреб его и закинул на то дерево.
Черроне пытался придумать что-то остроумное, но вдруг онемел. Онемел и оцепенел, в животе что-то жирное и скользкое шевелилось.
— Ты не шутишь? Как, говоришь, его звали?
— Я думал, может, ты и твоя команда разозлили Джимми Джека и его парней, но теперь я так не думаю. Совсем не думаю.
Манн не играл в игры, он был серьезен, как инфаркт. Он выглядел грустным, измотанным, просто выжатым.
— Донни, я не шучу… у Арройо тоже вырезали сердце. Вырезали, черт возьми, напрочь.
Черроне сглотнул, но горло не слушалось. По спине и рукам побежали мурашки. Рот пересох, сердце колотилось.
— Я не знаю об этом дерьме, Арчи, — услышал он свой голос. — Я не знаю, что происходит, я просто не знаю.
Манн, похоже, поверил.
— На твоем месте, Донни, я бы уматывал из города, — сказал он, и это было искренне. — Если тебе нужна причина, чтобы не спать по ночам, у меня есть одна: в Арройо не осталось ни капли крови, он был белый, как мел.
И тогда Черроне, спотыкаясь, побрел прочь, чувствуя головокружение и тошноту, его мир, тот, что он знал всю жизнь, расползался по швам, и что-то там, что-то темное и безымянное, тянулось к нему.
— Просто ответь на чертов вопрос, — сказал Черроне Поли Уэйду тем вечером. Чувствуя, как ночь опускается, скользкая и темная, как нефтяное пятно, поглощая мир черными реками и мутными лагунами, заставляя что-то в его душе гнить, как падаль. — Я спрашиваю, ты отвечаешь… это не так уж, черт возьми, сложно, Поли, а?
Уэйд лишь пожал плечами.
Его не запугать и не сломать, этого Поли Уэйда. Он был весь из мышц и бетона. Карьерный уголовник, побывавший в худших тюрьмах восточного побережья, такого парня не проймешь. Но, по крайней мере, они были одни. Уэйд отправил Селию, свою чернокожую подружку, вероятно, казиношную проститутку, за какой-то пиццей с креветками… Господи, пицца с креветками… И теперь Черроне мог говорить с ним, попытаться что-то выудить.
— Последнее дело, на которое я вас отправил, — сказал Черроне. — Ты знаешь, о чем я.
Уэйд кивнул, погладил густые черные усы.
— И что с ним? Было пустышкой. Черт, там нечего было брать. Чертова трата времени… я должен был прикончить того водителя за то, что заставил меня возиться с этим.
— Да-да… было там что-нибудь, не знаю… необычное? Что-то, что выделялось?
Уэйд сидел, потягивая солодовый ликер, глядя в окно квартиры, которая находилась над магазином морепродуктов и пахла соответственно. Затем медленно покачал головой.
— Как я сказал, пустышка.
Черроне отвернулся, посмотрел на стену, потолок, мебель и электронику, зная, что все это, вероятно, краденое. Он провел дрожащей рукой по лицу, сжал челюсть. Господи, должно быть что-то. Должно. Они перебрали все остальное, это было все, что осталось. И если Уэйда завалят, ответов не будет… только куча смертей без всякой причины.
— Ладно, тогда, ладно. Просто расскажи про тот провал, шаг за шагом. Вы вырубили водителя, связали его… что дальше?
Уэйд пожал плечами.
— Обычное дело. Мы отогнали его грузовик в глушь, к тому старому складу около Маргейта. Ты знаешь. Затащили внутрь, вскрыли. Там ничего, только ящики.
— Ящики? Ты ничего не говорил про ящики? Ты сказал, земля, просто куча земли, так ты сказал.
— Ага, земля была в ящиках… ты что думал? Она просто кучей лежала в кузове?
— Ящики с землей?
— Ага, ящики, можно сказать.
Черроне почувствовал, как что-то шевельнулось в глубине его разума, что-то из старого фильма, который он когда-то видел.
— Ящики… что ты имеешь в виду? Типа… типа гробов с землей?
Уэйд покачал головой.
— Разве что гробы для маленьких детей. Они были не больше чемоданов. Мы их все вскрыли, ломами отодрали крышки, думали, может, там что-то ценное, что-то особенное, знаешь? Но там была только земля.
— Земля? Маленькие ящики с землей? — Черроне чувствовал, что все дальше уходит от правды, или, может, приближается, но просто не видит этого. — Ладно, расскажи про эту землю.
Уэйд посмотрел на него, как на сумасшедшего.
— Просто пять-шесть дюймов земли. Воняла жутко, гнилью какой-то, черная, влажная. В ней были черви.
— Черви?
— Ага, — Уэйд, парень, которого ничто не трогало, казался встревоженным или неуютным от воспоминания о тех ящиках с черной землей. Это было видно на его лице, в глазах, но тут же исчезло. — Черви… типа личинок, знаешь? Здоровенные личинки копошились там, и этот смрад. Было паршиво.
Черроне почувствовал, как дыхание застряло в горле, полное лезвий. Гниющая черная земля? Запах смерти? Что, черт возьми, это значило?
— Что-нибудь еще?
Это выражение снова мелькнуло на лице Уэйда, вспыхнуло, как падающая звезда, и погасло в его мрачных, серых глазах, где ничего не было живого и не было уже много лет.
— Думаю… думаю, в те ящики забрались крысы.
— Крысы?
— Мы так подумали. Крысы. Чертовы крысы, — Уэйд замолчал, на лице появилось отвращение, видимо пицца с креветками подождет. — Не знаю, где ты рос, но я вырос в вонючей дыре в Северном Бостоне, где полно крыс. Моего брата кусали много раз. Меня тоже. Однажды… однажды моя старуха нашла гнездо под шкафом, да? Большую серую крысу-мать и ее выводок. Старик заколол мать кухонным ножом, спустил детенышей в унитаз. Но мы их видели, все мы, дети… маленькие розовые, слепые, копошащиеся твари, скрюченные лапки шевелились… жуткие, черт возьми.
И это было жутко. Черроне тоже это почувствовал.
— Вы нашли крыс в тех ящиках?
Но Уэйд покачал головой.
— Нет, только по одному маленькому крысенку в каждом ящике… смешно, правда? Они были большие, но это должны быть они, что-то вроде крысиных зародышей… все розовые и пульсирующие, недоформованные, просто копошились в той земле с личинками…
Убийца детей… Я приготовил для тебя место.
Черроне пришлось сесть, перевести дыхание.
— Ты… ты уверен, что это были крысы?
Уэйд пожал плечами.
— Должны быть, верно? В складе было темновато, но они выглядели как крысы… розовые, копошащиеся твари. Уродливые мелкие ублюдки, глаза еще не открылись.
— Так… вы просто вывалили их с землей?
— Ага, высыпали на пол.
— И все?
Уэйд ухмыльнулся, глаза заблестели, зубы кривые.
— Ага, а потом мы раздавили этих уродцев… Арройо чуть не сбежал оттуда, потому что они визжали, когда мы их топтали. Жуткий звук, прямо по позвоночнику било.
Черроне снова задрожал, в голове расцветали ужасные образы, как похоронные лилии. Он не стал задавать Уэйду больше вопросов. Остался только один, который он задал себе:
Если это были детеныши… во что они вырастают?
Полночь.
Звон разбитого стекла. Скрип, что-то рушится, что-то разлетается вдребезги. Донни Черроне проснулся и не мог с уверенностью сказать в этот момент, полный адреналина, спал ли он вообще. Просто сидел в кресле, смотрел телевизор, разум был полон ползущих и копошащихся розовых тварей, которые не давали глазам закрыться.
И вот это.
Он выскочил из кресла, дезориентированный, нога поскользнулась на ворсистом ковре, колено ударилось о журнальный столик. Боль отрезвила его, и он понял, что револьвер 38-го калибра все еще в руке. Глаза широко раскрыты, горло сжалось до булавочной головки, он водил стволом по комнате, как какой-то телекоп. Он замер, стоя на коленях на ковре, слыша собственное дыхание и чувствуя кладбищенскую тишину квартиры. Только она больше не была тихой. Может, после того грохота наступила тишина, но не покой, не пустота… атмосфера была как-то нарушена.
Слушай.
Он слушал, но это мало что давало. Он слышал свое тело — дыхание в легких, кровь в ушах, — но больше ничего. Его разум метался по комнатам, пытаясь найти точку вторжения. Квартира Черроне была большой: гостиная, столовая, кухня, две спальни, ванная. Много мест. Но это было окно, значит, либо его спальня, либо столовая…
Вот.
Теперь он слышал шаги… медленные, скрипящие, будто их хозяин старался быть незаметным. Что не имело смысла, если ты вломился через окно.
Столовая. То, что проникло в его квартиру в глухую ночь, было в столовой. Черроне чувствовал их запах, и от этого в животе все сжималось… грязный, темный запах зарытых вещей и забитых ливневок.
Черроне облизнул губы.
Он подумал, сможет ли, если рванет во весь дух, добраться до входной двери, выскочить в коридор, прежде чем… прежде чем эта тварь схватит его. Он решил, что не успеет. Потому что, что бы это ни было, что бы ни перевозило своих детенышей в ящиках с черной, червивой землей, как ядовитые грибы, оно способно на невероятные вещи, вроде забросить парня на тридцать футов на дерево или вломиться в окно пятого этажа в три утра.
Черроне решил, что пора либо срать, либо слезать с горшка. В любом случае, надо что-то делать. Он должен встретить этого гада на его территории и показать, какого размера у него яйца. Потому что у него была безумная идея, что такие вещи важны для чего-то подобного, того, что вдохновляет страшилки у костра.
Но это было нелегко.
Казалось, Черроне ничего не мог сделать, кроме как сидеть с револьвером, и все, что делало его мужчиной и игроком, вытекало из него. В его доме было что-то, и это было что-то безумное, невозможное. Что-то, что принесло холодную сырость, какую можно ассоциировать с подземельями и катакомбами.
Черроне встал.
Это надо было сделать. Он должен пойти к нему, потому что оно, вероятно, не придет к нему, нечто, привыкшее выпрыгивать из теней на людей. Так что Черроне, держа револьвер наготове, пошел на кухню. Свет горел. Все огни были включены. Он прошел мимо нержавеющей стали плиты, которой никогда не пользовался, заметив, что плитка у окна начала желтеть от солнца. И, да, теперь он чуял своего гостя… черный канализационный запах застоя.
Конечно, оно должно вонять. Потому что, черт возьми, оно мерзкое от макушки до пят. Кошмар, который вынашивает своих детей, как семена, в червивой почве.
Черроне шагнул в столовую, и повсюду было стекло… осколки разлетелись по дубовому столу, как дробленый лед. А там, у окна, в которое врывался горячий, соленый воздух Атлантик-Сити, стоял человек. Или, может, что-то вроде человека.
Черроне сглотнул.
Нет, при ближайшем рассмотрении, это не был человек.
У него были крылья… или, по крайней мере, одно, огромное черное и перепончатое крыло, пронизанное розовыми венами, прикрепленное к нижней стороне левой руки. Когда Черроне это увидел, увидел эту липкую, полупрозрачную плоть на тонких костяных спицах, крыло сложилось. И это был отличный трюк, потому что со сложенными крыльями казалось, что на нем просто длинный темный плащ из маслянистой кожи. Единственное, что выдавало, — нижний край "плаща" был зазубрен, как крыло летучей мыши или внешний край зонта.
Черроне смотрел, чувствуя, как что-то внутри него высыхает, как пруд.
Он смотрел на тварь.
Она смотрела на него.
И он подумал: у меня нет ни единого шанса.
Она шагнула вперед, и Черроне увидел, что под этими расправленными, обволакивающими крыльями она носит черный костюм с винно-красным галстуком и, черт возьми, золотой цепочкой от часов. На голове — широкополая черная шляпа, какую мог бы носить мормон. Полный контраст. А лицо… ну, Черроне не был готов назвать это лицом. Оно было белым, как мел или гашеная известь, шелушащееся и потрескавшееся, вытянутое, сплюснутое, с выступающей нижней челюстью, придающей ему лисий вид. Нос — черепная впадина, глаза — влажные, красные, выпученные, как спелые вишни, без зрачков.
Когда оно заговорило, голос был старым и хриплым.
— Мистер Черроне… я сказал, что приду, и вот я здесь.
Оно сделало несколько резких вдохов, затем выдохнуло с холодным зловонием могил.
Конечно, оно говорило. Оно говорило и по телефону, и, возможно, это было самым отвратительным… оно выглядело как странный гибрид человека и летучей мыши, но было разумным и хорошо говорило. В этом было что-то шокирующее — как изгнание из утробы. Донни знал, что теперь нет пути назад. Не после того, как он увидел эту тварь и услышал ее речь.
— Ты… ты не человек, — наконец выдавил он.
Тварь рассмеялась, точнее, захихикала, и это был ужасный, насмешливый звук, эхом отдающийся вокруг.
— Не совсем, — сказало оно. — Но человек или нет, я не убиваю детей. Я не опущусь до убийства детей… можете ли вы сказать то же, мистер Черроне?
Черроне не мог ничего сказать. В руке был револьвер, он чувствовал его, но мысль выстрелить в эту тварь… нет, он боялся этой идеи. Боялся, что если это не убьет монстра, то может сделать хуже: разозлить его.
И тут Черроне заговорил, его мозг, работая на автомате, подсказывал рту, что говорить.
— Меня там не было… я не участвовал в том деле… это были те трое парней… они не знали, Господи, как они могли знать? Они… они подумали, что это крысы…
Эти ярко-красные глаза моргнули, моргнули снова. Хотя лицо не было даже отдаленно человеческим, Черроне видел, как в нем закипает ярость. Трещины углублялись, череп под шелушащейся кожей проступал, словно хотел вырваться. Тварь выдохнула с рычащим, стонущим звуком, губы оскалились, обнажая желтые зубы, длинные и тонкие, как вязальные спицы.
— Мерзость? Мерзость? Мои дети были мерзостью?
Оно потянулось к Черроне рукой, гротескной, преувеличенной, с тонкими пальцами, переходящими в черные когти, невероятно острые… кончики тонкие, как иглы, вероятно, способные к тончайшей работе. Затем оно отдернуло руку, сжало пальцы в кулак и потрясло им.
— Значит, твои друзья… убили моих детей, да? Потому что они были мерзостью? Недостойны жить?
Эти красные глаза стали еще больше, широкие, влажные, электрически красные, сверлящие Черроне насквозь.
И все, что он мог сказать:
— Они не знали.
Тварь двинулась вперед, глаза блестели в серо-темных глазницах. Зубы снова выдвинулись и отступили. Она стояла, дыша с хриплым, пустым звуком. Голос в голове Черроне твердил: стреляй, стреляй в этого уродливого ублюдка! Но он игнорировал его, потому что, как бы ни был ужасен этот монстр, он был разумным. И в этом иссохшем лице было что-то почти… сочувствующее.
— Твой конец придет, мистер Черроне, — пообещало оно. — Но не сегодня, не когда ты его ждешь. Я приготовил для тебя место, и в час, который я выберу, я заберу тебя туда.
С этими словами оно развернулось и выпрыгнуло в окно с холодным порывом. Черроне услышал хлопанье этих огромных крыльев, как паруса старого брига, наполняющиеся ветром, и все.
Оно ушло.
Черроне упал на колени, чувствуя себя пьяным, опустошенным и почти потерявшим рассудок. Спустя время он сказал:
— Черт возьми…
На следующее утро, измотанный от слишком большого количества черного кофе и декседрина, Черроне столкнулся с Арчи Манном у ломбарда на Миссисипи.
— Ты выглядишь как дерьмо, Донни, — сказал тот.
Черроне рассмеялся. После всего, через что он прошел, этот парень не был бы менее угрожающим, даже если бы надел клоунские туфли и катался на одноколесном велосипеде, сигналя клаксоном.
— Ты всегда выглядишь как дерьмо, Манн. Наверное, из-за пончиков и осознания, что твоя жизнь — чертова пустышка.
Манн просто посмотрел на него.
— Чуть более угрюмый, чем обычно, Донни?
— Ага, не выспался.
— Не сомневаюсь.
Манн закурил.
— Решил заглянуть и сообщить хорошие новости.
— Ты уходишь на пенсию?
— Нет, пока нет. Но твой дружок-угонщик, Поли Уэйд, мертв.
Черроне почувствовал, как воздух выходит из него. Он прислонился к кирпичной стене ломбарда. Мертв? Это сказал этот гад? Конечно-конечно. А почему нет? Поли Уэйд должен быть мертв. Наверное, поэтому тот урод не убил меня прошлой ночью, его брюхо уже было набито. Черроне вздохнул.
— Мертв, говоришь?
— Именно так. Ты уже завтракал?
— Нет, я не ем завтраки.
— Хорошо, потому что не хотел бы испортить тебе аппетит.
Он затянулся сигаретой, его жесткое коповское лицо было непроницаемым. Либо он наслаждался, либо его тошнило… трудно сказать.
— Поли Уэйда нашли на Южной стороне, на крыше какой-то церкви, где делают новый настил. Ага, он был там, разбитый и бескровный, Донни, весь скрученный в комок. Знаешь почему?
Черроне просто ждал, как заключенный в электрическом стуле ждет первого касания тока.
— Нет, но ты мне расскажешь.
— Это смешно, Донни. Прямо закачаешься от хохота. Он был скручен, потому что кто-то, какой-то шутник, попытался засунуть его голову ему в задницу. Чуть не получилось. Что думаешь?
— Чертово уморительное дерьмо, Манн. Еще есть?
Манн бросил сигарету.
— Еще одно. Видишь, вся эта хрень смешная. Потому что прошлой ночью я поставил пару людей следить за Уэйдом. Один на улице у парадного, другой в переулке у заднего входа. Смешная штука, от которой ты будешь кататься, в том, что Уэйд не выходил ни через одну из этих дверей… похоже, он ушел через окно.
Черроне отвернулся, его живот был полон дерьма на это утро.
— Ты меня убиваешь, Манн, но у меня бизнес, надо работать.
— Донни? Мне уже плевать, во что вы с теми тремя бандюками вляпались. Совсем не важно. Но я думаю, ты — следующий, и если ты умен, позволишь мне спрятать тебя там, где наш друг тебя не достанет.
— Я подумаю, — сказал Черроне и захлопнул дверь перед носом Манна.
Того же дня, после полудня, Арчи Манн стоял в переулке у Магеллан-стрит и думал, что, черт возьми, у него за работа, за жизнь такая. Смотреть на трупы почти каждый день, и уже не простые перестрелки или поножовщины, как в старые добрые времена, а всегда что-то экзотическое, будто придумано голливудским спецом по эффектам.
Перно был рядом, говоря:
— Селия Энн Бишоп, двадцать три года, проститутка. У нее была связь с Поли Уэйдом, если верить ее подругам… и я думаю, им можно верить.
Вот оно, то, что разрывало желудок Манна язвами. Это должно было случиться, и он ждал этого с тех пор, как нашли изуродованный труп Уэйда на крыше той церкви, а его подружку не могли найти. Прошлой ночью было два за раз… Уэйд и его девка. Ну разве не прелесть?
Селию Энн Бишоп засунули между кирпичной стеной литейного цеха и зеленым металлическим блоком трансформаторов размером с небольшой вагон. Между ними было меньше четырнадцати дюймов, и все же ее туда запихнули, до самого низа. Ее зад касался земли, ноги торчали вверх, обе руки отсутствовали. Она была смята и сплющена, будто на нее сбросили валун. Глядя на нее, Манн подумал, что она выглядела так, будто попала под ливень прошлой ночью, и небо лило красным. Кровь запеклась на ней, как чернила, покрыла ее искаженное лицо и обвивала тело, как веревки. Криминалисты пытались вытащить ее, и это было как пытаться выдернуть десять фунтов фарша через почтовый ящик.
Удачи.
— Теперь только Донни Черроне, — услышал себя Манн.
— Он не сотрудничает, да? — сказал Перно.
— Нет, не такой парень. Он бандит старой школы… таких не сломать.
— Может, притянем его за что-нибудь, — предложил Перно. — Затащим, потрясем насчет убийств, посадим на детектор лжи.
Но Манн покачал головой.
— Он не сядет на полиграф, и дерьмо он чует за милю.
— Что тогда?
— Ждем, — сказал Манн. — Ждем, пока не придет время его паковать. Потому что это случится, и мы оба это знаем.
И вот однажды тебе просто все надоело.
Ты устал от всей этой игры, в которую играл день за днем столько лет. Надоело сбывать краденое, гнать горячие ценные бумаги и угнанные акции, держать букмекерскую контору и выжимать деньги из игроков и наркодилеров. Надоело иметь дело с кокаиновыми нарками и психопатами-мафиози, вроде Джимми Джека Фурнари и Фрэнки Джеддаро, проворачивать аферы, угонять грузовики и стараться не загреметь в тюрьму, всегда искать выгоду, смотреть, где пути сходятся, и надеяться, что они не пересекутся и не оторвут тебе башку.
Такой была твоя жизнь.
Вечно искать свет в конце тоннеля, который ты никогда не находил. И, может, больше всего, тебе надоели копы-паразиты, игроки, воры, рэкетиры и, возможно, сам город… сплошь жулики и мелкие уголовники, игорные притоны, шлюхи, игровые автоматы, тайные карточные игры и уличный налог мафии.
Настал день, как ты и знал, и ты собрал, что мог, в свой небесно-голубой "Краун Вик" и свалил из этого Доджа. И, может, это все кипело в твоей голове, а может, было что-то похуже. В любом случае, ты чувствовал себя зашитым в мешок для трупов, медленно задыхающимся, и сделал то, что естественно для зверя: сбежал.
Именно так все было с Донни Черроне.
Стены смыкались, давление шло со всех сторон, и не осталось ничего, кроме как бежать. Арчи Манн хотел помочь (как он утверждал), Джимми Джек Фурнари сидел у него на хвосте из-за убийств, и еще была эта тварь, крылатый кошмар прямо из злой сказки или комикса ужасов.
У Черроне было больше ста тысяч в чемодане, немного шмоток и личных вещей, полный бак бензина и два ствола на сиденье рядом: его револьвер 38-го калибра и обрез 12-го калибра с пистолетной рукояткой. Если этот призрак его достанет, будет война до последнего.
Чем дальше Черроне удалялся от Атлантик-Сити, тем легче становилось у него на душе. Постепенно он начал уверять себя, что, быть может, самого бегства будет достаточно — и вскоре поверил в это почти искренне. К полуночи он пересек границу Мэриленда и выбрал мотель, до которого оставалось не более десяти-пятнадцати минут пути.
Все получится.
Все сработает.
А потом что-то ударило по крыше "Краун Вика". Ударило и ударило снова. Черроне закричал и попытался удержать машину на дороге, потому что до шоссе было недалеко, и он почти добрался до поворота на магистраль…
Крышу снова ударило, да так сильно, что Черроне увидел, как над головой появляются вмятины, будто сверху сбрасывали кувалду.
Бам-бам-бам!
Машина вильнула, и Черроне, полный огня и льда, не был уверен, его ли это рук дело или результат ударов… чего бы то ни было.
О, ты знаешь, что это! — кричал его разум. — Не играй в чертовы игры, Донни. Есть только одна тварь, которая может свалиться с неба с такой силой, и это не Питер, мать его, Пэн на стрекозиных крыльях…
Но Черроне не собирался сдаваться. Ни сейчас, возможно, никогда. Он не собирался уйти, как Арройо, Райс или Уэйд. Его не прикончат, как измученную мышь, которой надоел кот.
Бам-бам!
Он удерживал "Краун Вик" на дороге и уже проклинал себя за то, что свернул на эту богом забытую проселочную дорогу. Господи, вокруг только поля, деревья, ни машин, ни черта, кроме редких заброшенных фермерских домов.
Что-то было на крыше, оседлало ее, как гремлин на крыле самолета, хотя Черроне разогнал машину почти до девяноста миль, едва вписываясь в повороты и подпрыгивая на железнодорожных путях и кочках. Он слышал, как оно там, заставляя крышу скрипеть, а затем что-то хлестнуло по окну со стороны водителя — невероятно длинная рука, белесая, с черными когтями. Она шлепнула по стеклу, — почти игриво, подумал Черроне, — распласталась, как альбинос-паук, греющийся на заборе. Когти царапнули стекло. Затем рука исчезла… и вернулась, сжатая в кулак, ударив по окну. Появилась паутина трещин. Удар повторился, и все окно разлетелось в крошку, осыпав Черроне.
Он закричал.
"Краун Вик" съехал на обочину, выбрасывая гравий, но Черроне рванул руль, и машина снова оказалась на асфальте, шины завизжали. Рука снова появилась и полоснула по его лицу, разодрав кожу. Кровь залила левый глаз Черроне, брызнула по лицу, боль была, но времени на нее не осталось. Он схватил обрез 12-го калибра, приставил ствол к крыше и выстрелил. Вспышка ослепила, грохот чуть не разорвал барабанные перепонки.
Но это дало ему время.
Сверху раздался дикий, пронзительный визг, как от раненой кошки, и тварь исчезла. Черроне знал это. Как знал, что теряет много крови, а левая половина лица свисает красным лоскутом.
Он положил обрез на колени, зажал между ног и передернул затвор.
Ну, давай, сукин сын, иди сюда…
И тут тварь приземлилась на капот.
Приземлилась на ноги, расправив огромные крылья по обе стороны. Она стояла, уверенная и спокойная, как акробат на канате. Черроне закричал, дергая руль то в одну сторону, то в другую, чуть не потеряв управление, но его гость просто стоял.
А затем прыгнул, врезавшись в лобовое стекло, разбрасывая паутину трещин, осколки осыпали Черроне, это кошмарное лицо ощерилось зубами, а одна когтистая лапа бешено полоснула, оторвав Черроне нос и вырвав левый глаз из глазницы. Черроне орал, руки отпустили руль… скорее рефлекторно, чем осознанно, он вскинул обрез и выстрелил наугад. Выстрел отбросил тварь.
Но к тому моменту это уже не имело значения.
"Краун Вик" вылетел с дороги, перемахнул через кювет, зацепил одно дерево, затем другое, ринулся вниз по склону, перевернулся через крышу…
И замер.
Черроне пришел в себя минут через десять или двадцать, вверх тормашками в "Краун Вике". Он был сломан и истекал кровью, из левой ноги торчала кость. Ремень безопасности удержал его, но правая рука была раздроблена и онемела. Челюсть сломана, рот полон крови.
Машина качнулась.
Затем еще раз.
Что-то схватило помятую водительскую дверь и вырвало ее с визгом металла. Включился свет в салоне. Черроне увидел тварь, стоящую там, тяжело дышащую. Она получила заряд дроби, который разорвал ее костюм, обнажив тело. Хотя крылья были черными, кожа казалась серой, пятнистой, совершенно безволосой, натянутой на ребра так туго, что при каждом низком, гортанном вдохе кости проступали, как железные прутья.
Шляпа слетела.
Грудь была измазана чем-то коричневым и липким, похожим на табачный сок или кровь паука. Тварь потянулась и выдернула Черроне. Боль была такой сильной, что он потерял сознание. Очнулся, когда ветер хлестал его, холодный, темный, бесконечный. В лунном свете он видел верхушки деревьев, мелькающие внизу, заснеженные крыши фермерских домов, пока тварь летела с ним, ныряя, взмывая и кренясь, будто с трудом управляясь.
Это продолжалось какое-то время.
Черроне то терял сознание, то приходил в себя, зная, что внутренности разбиты и он истекает кровью изнутри. Казалось, что что-то горячее и мокрое вытекает из его задницы.
Затем они спустились в город, пронеслись по улицам, нырнули в переулки и исчезли в черноте, и Черроне почуял запах канализации. Сырость. Затхлые туннели ночи.
Когда он открыл глаза, мерцал свет свечей.
Он слышал, как капает вода, видел единственным глазом странные, призрачные тени, пляшущие на мокрых кирпичных стенах. Он не знал, где находится, помнил что-то о туннеле, ужасный смрад, а затем… затем это место. Может, склеп.
Тварь была там, как и ее пара… если ее отвисшие груди могли быть указанием этого. Они скалили длинные желтые зубы и пялились на него выпученными красными глазами. Они издавали пищащие, щелкающие звуки, от которых хотелось кричать.
Но они просто смотрели, от них исходила тошнотворная вонь, гнилая и грязная, будто они жевали мертвечину и спали в плесневелых могилах.
Черроне то и дело терял сознание.
Он понял, что его засунули в ящик… гроб… пальцы чувствовали землю под ним, копошащихся в ней тварей.
— Мы приготовили для тебя место, мистер Черроне, — сказало существо-самец, самка взвизгнула в ответ.
Затем крышка опустилась, и Черроне услышал, как забивают гвозди, и тьма стала вечной, гнетущей, удушающей. Он слышал их когти на крышке ящика, а затем, вскоре, что-то мягкое и влажное зашевелилось в земле рядом с ним.
Что-то вроде языка, лизавшего его раны.
Затем рот.
Кусающий.
Перевод: Грициан Андреев